- -
- 100%
- +
– А он и так такой, какой я хочу. Вы что, воспитывать меня явились?
– Дождался возмущения от тебя, надо же, – Фидель улыбнулся:
– Варя, предупреждаю, когда я передам тебе свою силу, ты изменишься. Не внешне, а изнутри, характером.
– Мне это и нужно. Делать-то что?
– Сосредоточься на своём возмущении.
Фидель подошёл ко мне сбоку и положил одну ладонь между лопаток, а другую спереди у ярёмной ямки. Внутри зажгло. Тугая стремительная ярость раскручивалась во мне горячей пружинкой, заполняла собой всё моё тело, дарила бесстрашие и мощь. Я поняла, что не боюсь, мало того, мне тотчас захотелось найти Бугаева и уничтожить. Незамедлительно. Ни о чем другом думать я больше не могла.
– Варя, не спеши. Будь осторожна, другие стражи, они сильнее тебя.
Я посмотрела на Фиделя, он тяжело дышал и выглядел бледным, кажется, он даже постарел. И всё-таки в его виде проглядывало самодовольство, мне это не понравилось, но не показалось важным.
– Спасибо. Учту.
Фидель кивнул и направился к лодке, следом за ним деловито потрусил кот. Туман плотно окружал зелёный остров. Страж столкнул лодку в воду, запрыгнул в неё, один всплеск весла, и я осталась одна.
Сейчас меня интересовал один вопрос: где искать Бугаева? Долго блуждать по снам я не собиралась. Отчасти возникло опасение, что незнакомая мне лютая злость исчезнет и заново вспыхнет надежда на мирное решение вопроса. Ну, нет. Пожалуй, стоит поторопиться. Туман вокруг меня густел, и я смело вошла в него и стала представлять подвал школы. Однажды у нас проводили мероприятия по экстренной эвакуации и чем-то задымили первый этаж. Вот и сейчас я представляю, что иду по длинному коридору, шаг, другой, дым постепенно рассеивается и видны тусклые лампочки и оббитая чёрным дерматином дверь. За дверью должен быть Бугаев. Я делаю шаг, другой и оказываюсь в тренажёрном зале, так и есть, Бугаев лежит на узкой скамеечке и отжимает от груди штангу. Из-за громкой музыки мои шаги не слышны, я рядом.
– Привет. – Мягко надавливаю на гриф.
– Ссука. Чё делаешь?
– Здороваюсь.
– Убери руку, дышать тяжело.
– Тебе, Бугаев, с этого дня всегда будет дышать тяжело.
В голову мне приходит великолепная идея, и я злорадно улыбаюсь. Затем сдвигаю блины на штанге и вдавливаю их в мягкое тело захрипевшего Бугаева. Хорошо вошли.
– А теперь вставай, жертва. Просыпайся.
Тело одноклассника исчезло, вокруг испуганно моргают лампочки. Мне мало, похоже, с Бугаевым я поторопилась. Удовольствие от сделанного ярко вспыхнуло, пробежало сладостным огнём и обернулось тлеющими углями. «Мало я его помучила, мало», «Что я наделала? Ему же больно». Быстро отогнала мысли, хотелось действия, оглядела тренажёрный зал. Разнести тут всё к чертям собачьим? Я живо себе это представила. Нет. Недостаточно. Не здесь.
– Мамочка, – сказала я вслух и расхохоталась. Вот кому следовало хорошенько отомстить. Во рту появилась горечь, на глаза навернулись слёзы. «Я злюсь на неё, злюсь же?»
– Тааак, на чём же я полечу в твой мир, родная?
Мой взгляд задержался на гимнастическом козле, определённо удобнее, чем на метле.
– Иди ко мне, козличек.
Я просто идеально вскочила на него верхом, он с силой оттолкнулся от пола. Взлетели. Стоило мне взглянуть, и стекла из окон спортзала брызнули наружу. Мы вылетели следом и стремительно взмыли вверх. Белые облака вокруг меня закручивались в вихри и мгновенно становились свинцовыми. Вскоре мы пролетали над знакомой деревенькой. Я замечаю кирпичный домик Мурочки и от него поворачиваю на север, туда, где раньше стоял ледяной купол. Здесь царит полумрак, непонятно, то ли очень раннее утро, то ли пасмурный вечер. Вокруг лежит снег. Обстановка опять переменилась, только поломанные качели так же одиноко торчат в стороне от небольшого серого здания. Козлик задёргался и никак не хотел приземляться. Пришлось снизить скорость и высоту, и спрыгнуть в сугроб. Что ж, отсутствию гостеприимства удивляться не стоит. Я отряхиваюсь и направляюсь к серому сооружению без окон с металлической дверью посередине. На двери красуется знак «Не влезай, убьёт!» с черепушкой и костями. Идти напролом воевать с трансформаторной будкой не хочется. Я берусь за дверную ручку, чувствую свои силы, по стенам неказистого здания идут волны.
– Открывайся.
Я вспоминаю про отрезанную косу и ощущаю, как во мне вскипает злость. Металл на двери тотчас сминается как фольга. Я вхожу внутрь и вижу большую просторную комнату с тусклой лампочкой под потолком, в центре стоит кровать, на ней спит знакомая девочка. Я подхожу ближе, всматриваюсь в лицо. «Кто-нибудь скажет, как мне злиться на ребёнка?» Провожу ладонью по её волосам, убираю непослушную прядку с щёчки и поправляю одеяло. Девочка вздрагивает, судорожно вздыхает и открывает глаза. На этот раз я готова, и меня не смущает, что правая половина лица принадлежит девочке, а левая, изувеченная, стражу.
– Убьёшь меня, убьёшь её. – Шипит страж с ненавистью.
– Значит, боишься. Убивать тебя я не собираюсь. – Откидываю одеяло и беру девочку на руки. «Какая холодная». Прижимаю к себе и выхожу наружу. Яркое солнце на миг слепит глаза, я зажмуриваюсь.
– Варя, Варя, сюда. – Местность быстро меняется, я стою неподалёку от кирпичного домика Мурочки. Кошка отворяет настежь калитку и машет мне лапками. Это хорошо, потому что я совершенно не представляю, что делать дальше.
– Не смей пересекать черту. Отпусти нас. Ты за это поплатиш-ш-шься.
Не успокаивается страж.
– Шипи, шипи, только не дёргайся, а то нести тяжело.
– Поссслушшшай, она не будет тебя большое обижать, она будет тебя любииииить, я обещаю, только отпустиииии.
Честно, мне очень хочется, чтобы мама меня любила. По-настоящему, как любящая мама любит свою дочь. Чтобы обнимала с теплом, чтобы искренне интересовалась мной. Осознавать, что это не так и вряд ли когда произойдёт – невыносимо горько. Расставаться с мечтой о любящей маме тоже. Я не верю, что стражу подвластны чувства. Заставить любить? Руководить мамой изнутри как куклой? Не знаю, что там придумал страж, но мне это точно не подходит.
– Отпустиииии, я дам тебе силууу.
Мурочка ждёт, а я медленно иду через что-то вязкое, и каждый шаг мне даётся с огромным трудом. В руках вдруг забилось тело девочки, и мне становится страшно, что не удержу. Знакомая ярость поднимается во мне и придаёт уверенности. Слышится громкий хлопок, волна холода проходит сквозь меня, и сопротивление в воздухе исчезает. От неожиданности я чуть не падаю, меня подхватывает Мурочка.
– Ты ещё поплатиш-ш-шься за всё. – Слышу я вслед и поворачиваюсь. Передо мной за полупрозрачной стеной стоит знакомая дама с лорнетом. Она победно улыбается, и одна половина её лица принадлежит маме.
– Варя – Я слышу тихий голос Мурочки:
– Варя, верни ей.
– Почему? – Спрашиваю я, спрашиваю, уже понимая, что Мурочка права. На моих руках безвольное бледное тельце, пустая оболочка. Иду навстречу стражу. Страж молча забирает тело девочки и уходит.
– Почему? – Переспрашиваю от растерянности и какой-то невыносимой тоски и горечи, сжимающей моё сердце.
– Вот и всё. Вот и всё. Так надо, Варя. Иногда бывает просто поздно что-то менять.
– Вот и всё, – шепчу я, и просыпаюсь.
Глава 16
Наутро Варю тошнило. Казалось, что нерастраченная во сне злость выворачивает нутро, заставляет желудок сжиматься в конвульсиях. Наталья Петровна посматривала на Варю с подозрением:
– Говорила я тебе, что жрать пирожные на ночь плохо. Это ж надо, всю коробку умять.
– Мама, не ела я пирожные, их вчера на ночь умял твой Олег Игоревич.
– Так. А ты чего наелась?
– Ничего.
– Просто так ничего не бывает. Ты случайно не беременна?
– Мне тринадцать лет, мама.
– Ну, сейчас это не помеха, в вашем-то поколении. На солёненькое не тянет?
– Нет, – соврала Варя, потому что солёных хрустящих огурцов и правда захотелось.
– Ладно, сиди с Лёвушкой дома. У них сегодня занятий нет, вы как сговорились. Угольные выпей, сразу шесть таблеток.
Наталья Петровна ушла, Варя поискала в аптечке нужные таблетки, безрезультатно, зато под коробкой с лекарствами обнаружила папин блокнот со стихами. Варя убрала его в карман штанов, чтобы потом прочесть и отдать отцу. Что ж, придётся залезть в неприкасаемую копилку. Варя перевернула и потрясла керамического кота, деньги не вытряхивались, от этого в груди поднялось глухое раздражение. Она принесла в комнату нож, засунула в отверстие копилки, и по тонкому лезвию скатилось несколько монет. Должно хватить.
– А мама не разрешает денежку брать, – заявил с порога сонный Лёвушка, подошёл к столу и вытянул тонкую шею.
– Мне нужно кое-что купить.
– Я тогда с тобой пойду.
– Нет, ты сиди дома, я быстро.
– Если ты меня с собой не возьмёшь, – Лёвушка сделал многозначительную паузу и с чувством превосходства добавил:
– То я маме расскажу, что ты меня обижала.
– Это как я тебя обижала, врунишка?
Тошнота стала собираться в комок злости, в груди запекло, и мне на удивление полегчало.
– А ты меня маленького одного дома оставила.
– Ты дома один уже оставался, Лёвушка. – Мой голос стал слаще, «и что ты будешь делать дальше, беззащитный, маленький говнюк?»
– Тогда, тогда я скажу, что ты, что ты меня стукнула.
– Врунишшшка, – и Варя, держа в руках нож, сделала шаг в сторону брата. Лёвушка испуганно моргнул и отступил от стола.
– И как же я тебя стууукнууулаааа? – «Какой у него приятный страх.» «Какое мерзкое ощущение внутри». Ещё один шаг и у Левушки на глазах выступили слёзы.
– Варя, не надо так делать. Я не буду говорить маме.
– Что не надо делать, Левушшшшка? – Варя зажала свой рот, выскочила из комнаты и заперлась в ванной. Снова вывернуло, но ощущение, что в животе застрял кусок грязи, не покидало.
– Фидель, забери свою силу, я не хочу, не хочу, мне не нужно это. Я не хочу становиться такой же как вы. – Просила Варя, но гадкое ощущение не спешило отпускать. Минут через пять в дверь робко постучал Лёвушка.
– Варя, мне страшно, и я хочу писить. – Варя ополоснула лицо в холодной воде и открыла брату дверь.
– Заходи. Руки помой потом и на кухню.
– Лёва, что будешь кушать кашу или творожок?
– Творожок.
– Вот и хорошо. Ты пока поёшь, а я сбегаю в аптеку и быстро вернусь. Включу тебе мультики «Том и Джери».
При воспоминании о кошке и мышке, Варю замутило с новой силой. Намочила под краном кухонное полотенце и прижала к лицу. «Когда я злюсь, мне становится легче. Так, попробую злиться на Бугаева». Тошнота сменилась раздражением и злостью. Что ж с этим ощущением можно хоть как-то действовать. Варя поставила перед Лёвушкой творожок и чай, пошла в прихожую. Там переложила блокнот и монетки в карман ветровки и тут услышала, как проворачивается ключ в замке. Вошла мама.
– А ты куда это собралась, болезная?
– В аптеку, у нас нет угольных таблеток.
– Как нет? А на кухне в ящичке смотрела? Давай раздевайся, я тут тебе тест купила, сейчас проверим, вдруг беременна.
– Мама, нет. Дай пройти.
– Никуда ты не пойдёшь. Чего удумала. – Наталья Петровна ухватилась за Варину ветровку и дёрнула, из кармана выпало содержимое.
– Ах, ты ж. – Наталья Петровна сдвинула брови к переносице и двинулась на Варю.
– Тебе кто разрешил блокнот брать? Ты что, к миленькому папочке собралась? А деньги откуда? А ну признавайся во всём. Залетела непонятно от кого, и теперь рожать собралась? Меня позорить? А ну, стой.
Наталья Петровна метнулась в ванную за шлангом.
– Вот. Теперь поговорим по серьёзному. Лёвушка, закрой дверь с той стороны, – Наталья Петровна дождалась, когда перепуганный Лёвушка спрятался на кухне. Размахнулась и, первый удар пришёлся Варе по запястью. Второй удар Варя неожиданно для себя перехватила и с силой выдернула шланг из рук матери.
– В сторону отойди. – Варя еле сдерживала желание ударить в ответ.
– Ты, что себе, – тоненько вскрикнула было Наталья Петровна и перешла на шёпот:
– Позволяешь.
Варя молча подняла в прихожей папин блокнот, повесила на вешалку шланг и закрыла за собой дверь. Стычка с матерью дала ощутимое облегчение. «Поздно что-то менять, и ладно, пусть». Идти в аптеку теперь и правда не было смысла, и Варя направилась на автобусную остановку.
– Кто тут школу пропускает, ай-яй-яй. – Противным голосом затянул Вовчик. Он сидел на скамейке и пинал ногами свою сумку. Варя подошла к нему, спокойно оглядела сверху донизу, убрала с его свитера застрявшее пёрышко.
– А ты, Вова, что не в школе? Как там без тебя Никита обходится?
– Да, вот, еду к нему, – внезапно переменил тон Вовчик. Варя кивнула:
– Хорошо, передавай привет от меня.
– Соскучилась что ли? – Заржал Вовчик и осёкся, встретив взгляд Вари, поморгал, отвёл взгляд, сплюнул в сторону:
– Говорят, что он заболел. Ночью на скорой увезли.
– Значит, на одном автобусе с тобой поедем, Вова.
– Да, нет. Знаешь, я тут автобуса полчаса жду, а его всё нет, я лучше на троллейбусе. – Вовчик сместился по скамейке в бок, вскочил и быстро, не оглядываясь, зашагал на другую остановку.
Варя достала блокнот и стала читать папины стихи, все они адресовались «прекрасной А.» и говорили о жаркой и пламенной любви. Подъехал переполненный автобус. Варю безоговорочно пропустили до передних сидений, с места вскочил грузный мужчина, Варя села и уставилась в окно. «Всё это похоже на сон». Туман окутывал город, гасил цвета и звуки.
Папа ещё не вернулся с рейса, Анисия безропотно впустила Варю в квартиру.
– Чай или кофе? Бери печенюшки, пряники. Может, суп поешь?
– Спасибо, можно кофе?
– Да-да, – женщина поправила серую шаль на плечах и поставила на плиту турку.
– Твой папа так много работает в последнее время, дома почти не появляется. Берёт дальние рейсы, и иногда я ночую одна. А сегодня он должен прийти, осталось ждать час и двадцать три минуты.
Варя мелкими глотками пила непривычный горький кофе, поглядывая на Анисию.
– Ты, Варя, съешь чего-нибудь, съешь. Это я сейчас не могу. 76
– Вы беременны? – Вопрос вырвался сам собой, Варя смутилась, да и Анисия не знала, куда прятать взгляд и ещё глубже закуталась в шаль. Присела на краешек стула.
– Понимаешь. Мы думали об этом. Вадичка не хотел ребенка, а я да. Он переживает, как это воспримите вы, особенно ваша мама, но я настояла. Вадичка так сильно переживает.
– А я из дома ушла, – тихо призналась Варя. Анисия замолчала. Минута, две.
– Знаешь, твой папа придёт и всё решит. Я думаю, он обрадуется, он столько рассказывает о том, как он страдает, переживает, что вас пришлось оставить.
– А где у вас книжки?
– Сейчас покажу, в другой комнате на полке. – Обрадовалась Анисия и тотчас сорвалась с места:
– Ты посмотри, полистай, а я пока посуду помою. Книг немного, папе читать некогда сейчас, а я больше газету «Моя мадонна» предпочитаю, вон, на тумбочке лежит, если хочешь, посмотри.
Папа пришёл часа через три, с порога начал рассказывать о трудном рейсе и о том с какими невеждами ему приходится работать. Анисия несколько раз пыталась встрять с новостью, но получила в ответ длинный дотошный выговор.
– Анюсечка, разве так можно? Перебивать человека нехорошо, это значит, что себя ты ставишь выше меня, и свои домашние новости ставишь выше меня. Ну, что, нельзя подождать с этой твоей мадонной? Нельзя относиться к другому человеку пренебрежительно, тем более проявлять такое немыслимое неуважение к мужу. Я устал, у меня был трудный день, я немногого прошу ведь, просто выслушать. Спокойно, не перебивая, так, как это умеешь делать только ты. Я пожертвовал для тебя всем, семьёй, детьми, а ты не можешь мне уделить толику внимания? Ты меня ждала или не ждала? А? Ну-ка посмотри на меня. Ждала? Что-то ты меня в последнее время отвергаешь, Анисия. Стала холодной ко мне. А почему? Не пойму. Перебиваешь, вот. Я работаю день и ночь. Устаю. Ты с этим ребёнком поставила нас в ужасное положение, Анисичка, и я пытаюсь что-то сделать. Денег заработать. Так, хотя бы прояви должное уважение к человеку, взявшему на себя эту тяжкую ношу.
Варя не выдержала и вышла навстречу отцу:
– Папа, а я тоже беременна, представляешь? И мне некуда идти, папа. Меня мама выгнала из дома.
– Варя? – Вадим Всеславович изумлённо смотрел на дочь.
– Варя? Ты как здесь? Ты почему здесь?
– А куда мне ещё идти, папочка? – Злость в Варе бурлила и клокотала.
– Ккак ккуда? Кк маме ттвоей. Она мать. Она знает, что делать. Она за вас несёт ответственность, не я. Я тут ни при чём. Я вашим воспитанием не занимался.
– Так, займись, папочка. Прекрасная же возможность. Ты же без нас страдал, так вот я. Здесь. Перед тобой. Прошу о помощи, папа.
– Варя, так нельзя. Так, никто не делает. Ты что такое говоришь, что выдумываешь? Я, конечно, рад тебе, и, даже положение твоё отчасти нас радует, но ты пойми нас, мы тоже ждём ребёнка. Готовимся. Квартирка у нас маленькая, на всех не хватит, а у твоей мамы трёшка. Ты не забывай, что там твоя доля тоже есть. Ты лучше помирись с мамой, она женщина, ты. Вы договоритесь. Надо мать уважать. Возвращайся и помирись. А хочешь, мы на днях придём к вам? Помочь, к сожалению, не сможем. Сама видишь, живём мы небогато, я на работе всё время.
– Вижу, папа. Не слепая. – Варя накинула ветровку, обулась, достала из кармана блокнот:
– Держи. Тут твоя любовь. Вся. Прощай.
Глава 17
Когда идти некуда, то все направления – равны. Варя не смотрела на дорогу, в голове через серую завесу не пробивалась ни единая мысль. Глаза привычно реагировали на зелёный и красный свет, тело автоматически останавливалось или продолжало движение. Казалось, что утреннее ощущение тошноты, переросшее в ощущение злости, сейчас растеклось по телу тяжёлым муторным безразличием. Хотелось куда-нибудь себя приткнуть и забыться, но всюду ходили люди. Им никакого дела не было до Вари, и Варе никакого дела не было до людей. Варя искала хоть какое-то уединённое место. Под ногами захрустел гравий, дорожка вела в горку на мост. У начала моста лежала дохлая чёрная собака, её глазницы заполняли зелёные жужжащие мухи. Снова поднялась тошнота, Варя обошла труп и двинулась по узкой дорожке вдоль парапета. В лицо дул сильный холодный ветер, мимо изредка проезжали машины, бетонный мост гудел и покачивался. Варя шла и в ушах раздавались разные голоса: «Ни рыба, ни мясо. Бесхарактерная. Неумеха. Да, кому ты нужна? Отрезанный ломоть. Никто с тобой не хочет дружить. Никому ты не нужна. Троечница. Неудачница. В этом году ты – жертва. Варя, уходи, уходи, ты тут лишняя. Из-за тебя всё так плохо».
Глаза пересохшими колодцами смотрели прямо перед собой, сердце натужно колотилось. Варя остановилась на середине моста, обхватила ледяные перила руками. Под ней медленно, поблёскивая стальной рябью, несла свои тёмные воды своенравная Зея.
– Ингве, где ты? Ты мне так нужен сейчас? Мне надо было остаться с тобой во сне, почему я тогда не осталась? Почему я до сих пор живу? Зачем?
Шептала Варя, а ветер рвал слова с побелевших губ и бросал с моста.
– Почему мне надо быть злой, чтобы спокойно жить? Я не хочу быть как они. Ненавижу себя. Я здесь лишняя, слабая, ненужная. Никому. Я не могу защитить. Никого. Меня ненавидит мама, даже во сне. Я тоже. Ненавижу себя.
Варя не знала, как справиться с болью, когда ничего не болит, но разрывает изнутри от тоски, отчаяния, безысходности и ненависти. Эта странная боль нарастала, давила, требовала хоть какого-то действия. Варя посмотрела вниз. Нужно только прыгнуть. Будет больно, а потом всё закончится. Всё. Потому что поздно что-то менять. «Потому что Ингве больше нет. Я никому здесь не нужна». Варя сильнее оперлась на перила, подтянулась, ноги слегка оторвались от поверхности. Ветер вмиг затих и мир застыл. Варя покачнулась. Внезапно, как лучиком надежды в голове возникла новая мысль. Варя носочками ног дотянулась обратно до моста и вернула себе равновесие.
– Я одна. – Произнесла девочка. На этот раз мысль об одиночестве вызвала иные чувства.
– Если я верю в доброту, и эта доброта живёт во мне, то если я умру, доброты тоже не станет. Если я умру, то моего мира тоже не станет. Если я живу, я могу что-то изменить. Если я готова умереть, значит, я могу отдать свою жизнь на защиту других и мне больше нечего здесь бояться. Всё равно когда-то умру, значит, умру потом, а сейчас что-то могу сделать. Хоть что-то изменить. Теперь весь мой мир во мне. Я и есть мой мир. Значит, я должна защищать и себя тоже. Мой мир больше, чем я. Я есть. – Мысль была очень важной, очень нужной, и Варя пробовала эту мысль на разные лады. Ей показалось, что где-то внутри она чувствует тёплый огонек её мира. Там бабушкин дом, друзья, Ихалайнен, Мурочка, сестра Алёнка, Лёвушка. «Я же их люблю». И Варе показалась чудовищной та минутная слабость и желание смерти.
– Я бы убила не только себя. – По телу прошла дрожь, Варя присела на бордюр, ограждающий проезжую часть моста от пешеходной дорожки. Потом достала из рюкзака тетрадный листок и ручку. Вспомнила, как Ингве защищал её от стража. «Теперь и я буду защищать». Печатными буквами написала на листке: «Ингве. Я люблю тебя. Мы когда-нибудь увидимся. До встречи». Варя сложила из листика самолётик и, дождавшись очередного сильного порыва ветра, направила самолётик в небо.
– Я живу, Ингве. Я жду тебя. – Крикнула Варя. От крика в груди что-то распрямилось и стало свободнее дышать. «Не такая уж я и неумеха, порядок могу навести, посуду помыть, с ребёнком нянчиться, шить могу». Варя аж подпрыгнула. Ключи от квартиры Любовь Владимировны хранились у Владимира Яковлевича, а он никогда не запрещал Варе брать их.
– Урррааа! – Варя накинула на плечи рюкзак и направилась обратно в город. У моста возились дорожные работники, ставили оградительные знаки и готовились рисовать разметку. Собачий труп убрали, да, и тошноты Варя больше не ощущала. И злость ушла. Словно сила, данная Фиделем, покинула Варю.
– Девушка, это не вы потеряли? – Варя остановилась. Парень в оранжевой каске подошёл и протянул брелок с лисёнком, похожим на Ингве.
– Нет, – с сожалением ответила Варя.
– Всё равно берите себе. Вон, на рюкзачок прицепите. – Парень по-дружески улыбнулся.
– Спасибо. Спасибо большое. – Варя осторожно взяла лисёнка и спрятала в ладонях.
– Хорошего дня тебе. Не потеряй.
– И вам хорошего дня. Я буду хранить. Обещаю.
Варя возвращалась чуть ли не вприпрыжку. «Это от Ингве. Это точно от него. Он жив. Он мне ответил».
– Варюша, ты, куда так бежишь, торопишься? – Владимир Яковлевич стоял в клумбе, кусты оранжевых сентябрин разрослись и повалили низенький заборчик.
– Я к вам, и порядок навести у Любовь Владимировны.
– Хорошо. Она как раз письмо прислала, вроде как на днях приезжает. А что ты там так бережно держишь, бабочку поймала?
– Нет. Намного лучше. Смотрите, что мне подарили. – Варя протянула ладонь и показала игрушечного лисёнка. Владимир Яковлевич заметил багровую полосу на запястье, но виду не подал, достал ключи от квартиры и протянул Варе.
– Лисёнок хорош, не спорю. Варя, держи. Будь добра, включи чайник, сейчас я тут доделаю, и мы с тобой чаю попьём. У меня пирог брусничный холодильник забаррикадировал, Михайловна из второго подъезда наградила за работу. Поможешь с угощением справиться, одному много.
Варя поставила чайник, помыла кружки, протёрла стол и достала брусничный пирог. Всё здесь на маленькой уютной кухоньке располагало к неспешным беседам. Тихо урчал холодильник, над дверью добросовестно тикали часы, на окнах весели занавески в синюю клетку, на столе красовалась белая клеёнчатая скатерть. Над столом держался прикреплённый булавкой рисунок девятилетней Вари, она тогда изобразила себя, Ингве, бабушку, Лёвушку, Ихалайнена и Владимира Яковлевича. Самых близких на тот момент. Мама на картинке тоже была, за забором, в маленьком сером домике. Варя залила кипятком заварку, «Цейлонский», и добавила немного лимонной цедры для запаха. Ощутила, как сильно проголодалась, не ела со вчерашнего вечера.
– Иду-иду, руки помою, – Владимир Яковлевич показался на кухне с букетом астр.
– Вот, Варя, это Любови Владимировне в комнату. Думаю, за два дня ничего с цветами не произойдёт.
Варя набрала в вазу воды и поставила астры на стол.
– Будто праздник.
– А пусть будет праздник. Как ты поживаешь, Варя? А ну, смело клади себе кусок пирога побольше.
– У меня всё хорошо, – Варя побыстрее укусила пирог.
– Хорошо-то, хорошо. – Владимир Яковлевич подождал, когда гостья утолит голод, а потом спросил:
– Варя, скажи, это Наталья Петровна синяки на руках оставила?
Варя напряглась и испуганно посмотрела на Владимира Яковлевича.
– Да, ты не переживай так. Без твоего разрешения вмешиваться не буду, но раз уж вижу синяки не первый раз, с твоей мамой поговорил бы. Знаешь, в чужие семьи, конечно, лучше не лезть со своими советами, да нравоучениями, но в таких ситуациях вмешаться надо.