Барон Трамп и его невероятное подземное путешествие

Сочинение Ингерсолла Локвуда, автора книг «Странствия и приключения маленького барона Трампа и его чудесного пса Бульгера», «Удивительные деяния маленького великана Боаба и его говорящего ворона Табиба», «Необычайные похождения капитана Доппелькопа на берегах Пузырландии» и проч.

БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА О ВИЛЬГЕЛЬМЕ ГЕНРИХЕ СЕБАСТИАНЕ ФОН ТРУМПЕ, ИМЕНУЕМОМ ОБЫКНОВЕННО МАЛЕНЬКИМ БАРОНОМ ТРАМПОМ

Поскольку Фомы неверующие имеют обыкновение выскакивать при каждом удобном случае, точно чёртик из табакерки, нелишним будет сразу осадить их, доказав, что барон Трамп был самым настоящим бароном, а вовсе не измышлением досужих сказочников. Род его восходит к французским гугенотам — де ла Тромп, — которые после отмены Нантского эдикта в 1685 году нашли убежище в Голландии. Там глава семьи принял имя Ван дер Трумп, подобно тому как многие другие французские протестанты переиначивали свои фамилии на голландский манер. Несколько лет спустя, по приглашению курфюрста Бранденбургского, Никлас Ван дер Трумп поступил на службу к этому государю, приобрёл обширное поместье в провинции Померания и в очередной раз сменил имя — теперь уже на фон Трумп.

«Маленький барон», прозванный так за свой более чем скромный рост, родился приблизительно во второй половине семнадцатого столетия. Он был последним представителем рода по прямой линии, хотя его кузены и поныне принадлежат к известному померанскому дворянству. Путешествовать он начал в невероятно раннем возрасте и до того забил свой замок диковинными предметами, собранными там и сям в отдалённых уголках света, что простодушные крестьяне стали почитать его кем-то средним между важным вельможей и магом. Отсюда и пошло множество мифов и причудливых историй об этом неутомимом скитальце. Дату его смерти невозможно установить с какой-либо точностью, однако вот что можно сказать наверняка: среди портретов померанских знаменитостей, украшающих ратушу в Штеттине, есть один, изображающий человека низкого роста, с головой, чересчур крупной для его тела. Облачён он в какой-то диковинный иноземный наряд, а в левой руке держит искусно вырезанную фигурку из слоновой кости. Его широкое лицо исполнено ума, а большие серые глаза светятся добродушным, но лукавым огоньком, неизменно привлекающим внимание. Правая рука этого человека покоится на спине собаки; пёс сидит на столе и глядит прямо перед собой с тем чувством собственного достоинства, которое недвусмысленно говорит: он знал, что позирует для портрета.

Если посетитель спросит гида, кто же это такой, то неизменно получит ответ:

— А, это Маленький барон!

Но какой именно маленький барон — вот в чём вопрос.

Отчего бы ему не быть тем самым знаменитым Вильгельмом Генрихом Себастианом фон Трумпом, которого обычно называют «маленьким бароном Трампом», и его удивительным псом Бульгером?

ГЛАВА I

БУЛЬГЕР ВЕСЬМА РАЗДРАЖЁН ФАМИЛЬЯРНОСТЬЮ ДЕРЕВЕНСКИХ СОБАК И НАГЛОСТЬЮ ДОМАШНИХ КОШЕК. — ЕГО ЗДОРОВЬЕ ОТ ЭТОГО РАССТРАИВАЕТСЯ, И ОН УМОЛЯЕТ МЕНЯ ВНОВЬ ОТПРАВИТЬСЯ В СТРАНСТВИЯ. Я ОХОТНО СОГЛАШАЮСЬ, ИБО КАК РАЗ В ЭТО ВРЕМЯ ЧИТАЛ О «МИРЕ ВНУТРИ МИРА» В ЗАПЛЕСНЕВЕЛОМ МАНУСКРИПТЕ, НАПИСАННОМ УЧЁНЫМ ДОНОМ ФУМОМ. — ПРОЩАЛЬНЫЕ БЕСЕДЫ СО СТАРЫМ БАРОНОМ И МОЕЙ МАТЕРЬЮ, МИЛОСТИВЕЙШЕЙ БАРОНЕССОЙ. — ПРИГОТОВЛЕНИЯ К ОТЪЕЗДУ.

Дорогие мои друзья, Бульгер был сам не свой. В его глазах поселился какой-то тусклый, потухший блеск, а хвост в ответ на мои слова шевелился лишь нехотя, без прежней души. Я говорю «без души», потому что всегда подозревал: другой конец бульгерова хвоста привязан прямиком к его сердцу. Аппетит моего четвероногого друга пал столь же низко, как и его дух; он редко делал что-то большее, чем просто обнюхивал изысканные кушанья, которые я ставил перед ним, хоть я и пытался соблазнить его жареными куриными печёнками и подрумяненными петушиными гребешками — двумя его любимейшими лакомствами.

Было очевидно: что-то гнетёт его, но мне и в голову не приходило, что именно; ведь, честно говоря, это «что-то» оказалось тем, чего я меньше всего ожидал.

Возможно, я разгадал бы загадку раньше, если бы не был в то время чрезвычайно занят — настолько занят, что почти не обращал внимания ни на кого, даже на моего дорогого четвероногого молочного брата. Как вы, должно быть, помните, друзья мои, ум у меня весьма деятельный; и уж если я чем-то увлекусь, замок Трампов может заняться огнём и полыхать до тех пор, пока ножки моего стула не обуглятся, а я и тогда не замечу ни шума, ни суматохи, ни даже запаха дыма.

Так вышло, что как раз в пору бульгеровой хандры старый барон, благодаря любезности своего давнего школьного друга, стал обладателем манускрипта пятнадцатого века, вышедшего из-под пера не менее прославленного мыслителя и философа, чем учёный испанец дон Константино Бартоломео Стрефолофидгегуанериусфум, известный в кругу учёных мужей просто как дон Фум. Назывался сей труд «Мир внутри Мира». В своей работе дон Фум выдвигал поразительную теорию: есть все основания полагать, что внутренность нашего земного шара обитаема; что, как хорошо известно, это громадное тело Земли вовсе не сплошное, а, напротив, во многих местах довольно полое; и что бессчётные века назад на её поверхности происходили ужасные катаклизмы, которые и вынудили обитателей искать убежища в этих самых обширных подземных полостях — столь обширных, что они вполне заслуживают названия «Мир внутри Мира».

Эта книга, с её истрёпанными, рваными, пожелтевшими от времени страницами, источавшими аромат сводчатого склепа и источенного червями сундука, приобрела надо мной какую-то колдовскую власть. Весь день напролёт, а часто и далеко за полночь я корпел над её заплесневелыми листами, начисто забывая об этом надземном мире. Мысленным своим лотом я промерял подземные бездны, а оком и слухом воображения посещал их, взирая на тамошних обитателей и внимая им.

Пока я был столь увлечён, излюбленным местом Бульгера была причудливо расшитая кожаная подушка, привезённая мною с Востока в одном из странствий. Она лежала на краю моего рабочего стола, что поближе к окну. С этого наблюдательного пункта Бульгеру открывался полный вид на парк, террасу и подъездную аллею, ведущую к портику замка. Ничто не ускользало от его зоркого взгляда. Здесь он сидел час за часом, развлекая себя тем, что подмечал приходы и уходы самого разного люда — от коробейников с побрякушками до самых знатных особ графства. Однажды моё внимание привлёк его внезапный прыжок с подушки и низкое, недовольное рычание. Я не придал этому значения, но, к моему удивлению, на следующий день почти в тот же час это повторилось.

Тут уж моё любопытство было по-настоящему задето. Отложив заплесневелый манускрипт дона Фума, я поспешил к окну — узнать причину бульгерова раздражения.

И тайное тут же стало явным! Внизу стояло полдюжины дворняг, принадлежавших арендаторам баронских земель; они заглядывали в окно и своим лаем и ужимками всячески старались выманить Бульгера на улицу, чтобы вволю с ним порезвиться. Друзья мои, стоит ли уверять вас, что подобная фамильярность была чрезвычайно противна Бульгеру? Их наглость перешла ту грань, что он мог вытерпеть. Позвонив в колокольчик, я велел слуге прогнать их прочь. После этого Бульгер соизволил вернуться на своё место у окна.

На следующее утро, едва я устроился поудобнее, предвкушая долгое и славное чтение, как меня буквально огорошил Бульгер: он вихрем ворвался в комнату, глаза его метали молнии, а зубы обнажились в гневе. Вцепившись в полу моего халата, он с изрядной свирепостью рванул её на себя, что должно было означать: «Отложи-ка книгу, маленький хозяин, и следуй за мной».

Я так и поступил. Он провёл меня вниз по лестнице, через холл в столовую, и тут его новое недовольство сделалось мне до боли очевидным. Вокруг его серебряной тарелочки для завтрака расселась старая полосатая кошка с четырьмя котятами; все они преспокойно вылизывали и лакали его завтрак. Задрав голову и глядя мне в лицо, он издал резкий, жалобный вой, который словно бы говорил: «Вот, маленький хозяин, полюбуйся. Разве этого недостаточно, чтобы возмутить терпение святого? Можешь ли ты удивляться, что я несчастлив, когда со мной приключаются все эти отвратительные вещи? Уверяю тебя, маленький хозяин, это свыше того, что могут вынести плоть и кровь».

Я и сам так подумал и сделал всё, что было в моих силах, дабы утешить моего несчастного маленького друга; но каково же было моё изумление, когда, вернувшись в свою комнату и велев ему занять место на подушке, я увидел, что он отказывается повиноваться.

Это было нечто из ряда вон выходящее и заставило меня призадуматься. Заметив это, он радостно гавкнул, а затем опрометью бросился в мою спальню. Он отсутствовал несколько минут, а потом вернулся, неся в зубах пару восточных туфель, которые и сложил у моих ног. Он исчезал снова и снова, всякий раз возвращаясь с каким-нибудь предметом одежды в пасти. Спустя несколько мгновений он разложил на полу перед моими глазами полный восточный костюм; и вы не поверите, дорогие друзья, но это был тот самый наряд, который я носил во время моих последних скитаний по далёким странам, когда мы с ним потерпели крушение у острова Гогула, земли Круглых Тел. Что всё это значило? А вот что, уж поверьте:

«Маленький хозяин, неужели ты не можешь понять твоего дорогого Бульгера? Он устал от этого тусклого и безрадостного существования. Он утомлён растущей фамильярностью окрестных дворняг и нахальством этих кухонных кошек с их выводком. Он умоляет тебя стряхнуть с себя эту жизнь в мечтаниях и бездействии и, во имя чести Трампов, снова отправиться в путь-дорогу».

Наклонившись и обвив руками моего дорогого Бульгера, я вскричал:

— Да, теперь я понимаю тебя, верный товарищ; и обещаю тебе, что прежде чем этот месяц народится вновь, мы снова обратимся спиной к замку Трампов — прочь и вперёд, на поиски врат в дон-фумовский «Мир внутри Мира»!

Услышав эти слова, Бульгер разразился самым неистовым, самым безумным лаем, носясь туда-сюда, точно сам дух озорства внезапно вселился в его сердце. Посреди этих буйных скачек тихий стук в дверь моих покоев заставил меня крикнуть:

— Тише, тише, добрый Бульгер, кто-то стучит. Тише, говорю тебе.

Это был старый барон. С мрачной торжественностью, величавой поступью он приблизился и сел подле меня на балдахин.

— Приветствую вас, досточтимый отец! — воскликнул я, беря его руку и поднося к губам. — Я как раз собирался искать встречи с вами.

Он улыбнулся и затем произнёс:

— Ну, маленький барон, что ты думаешь о дон-фумовском «Мире внутри Мира»?

— Я думаю, милорд, — отвечал я, — что дон Фум прав: такой мир должен существовать; и с вашего позволения я намерен отправиться на поиски его врат со всей подобающей скоростью, тотчас же, как только моя дорогая матушка, милостивейшая баронесса, найдёт в своём сердце силы расстаться со мною.

Старый барон помолчал с мгновение, а затем прибавил:

— Маленький барон, сколь ни страшно будет твоей матери и мне думать, что ты вновь окажешься вне надёжной защиты этой древней кровли, чьи замшелые черепицы укрывали столько поколений Трампов, мы не должны быть эгоистами в этом деле. Боже упаси, чтобы подобная мысль подвигла наши души удерживать тебя! Честь нашей семьи, твоя слава исследователя неведомых земель в отдалённых уголках земного шара взывают к нам, требуя твёрдости сердца. Посему, мой дорогой мальчик, снаряжайся и снова отправляйся в путь на поиски новых чудес. Карта учёного дона Фума послужит тебе верным и надёжным советчиком. Помни, маленький барон, девиз Трампов: Per Ardua ad Astra — путь к славе усыпан ловушками и опасностями, но меня всегда будет утешать мысль, что, если твой острый разум и даст осечку, безошибочное чутьё Бульгера не оставит тебя и будет твоим проводником.

Когда я склонился, чтобы поцеловать руку старого барона, в комнату вошла милостивейшая баронесса.

Бульгер поспешил приподняться на задних лапах и лизнуть ей руку в знак почтительного приветствия. Слёзы сильно напирали на её веки, но она сдержала их и, обвив мою шею любящими руками, осыпала мои щёки и лоб многими и многими поцелуями.

— Я знаю, что всё это значит, мой дорогой сын, — прошептала она с самой печальной из улыбок, — но да не скажут никогда, что Гертруда, баронесса фон Трумп, стояла на пути у сына, готового прибавить новую славу к фамильному гербу. Ступай, ступай, маленький барон, и да вернёт тебя Небо в своё благое время целым и невредимым в наши объятия и в наши сердца.

При этих словах Бульгер, который слушал разговор, навострив уши и блестя глазами, издал один долгий радостный вой, а затем, прыгнув ко мне на колени, покрыл моё лицо поцелуями. Покончив с этим, он дал выход своему счастью в череде оглушительных лаев и серии самых необузданных прыжков. То был один из счастливейших и самых гордых дней в его жизни, ибо он чувствовал, что приложил немалое влияние, дабы довести мою решимость снова пуститься в странствия до точки кипения.

И вот уж по коридорам замка разнёсся топот спешащих ног и громкий ропот встревоженных голосов, и со всех сторон, то снаружи, то изнутри, до меня доносился крик, произносимый то шёпотом, то вслух:

— Маленький барон снова снаряжается в дорогу, покидает дом!

Бульгер бегал туда и сюда, надзирая за всем, беря на заметку все приготовления, и я слышал, как его радостный лай раздавался всякий раз, когда какой-нибудь знакомый предмет, служивший мне в прежних походах, извлекался на свет божий из потаённого угла.

По двадцать раз на дню моя нежная матушка приходила в мою комнату, чтобы повторить какой-нибудь добрый совет или вновь настоять на ценном предостережении. Мне казалось, что я никогда ещё не видел её столь спокойной, столь величавой, столь достойной любви.

Она очень гордилась моим громким именем, как, впрочем, и все мужчины, женщины и дети в замке. Не унеси я ноги тогда, когда унёс, меня бы в прямом смысле задушили лаской, а Бульгера закормили бы сладкими пирогами до смерти.

ГЛАВА II

ТАИНСТВЕННЫЕ УКАЗАНИЯ ДОНА ФУМА. — МЫ С БУЛЬГЕРОМ ОТПРАВЛЯЕМСЯ В ПЕТЕРБУРГ, А ОТТУДА В АРХАНГЕЛЬСК. — ПОВЕСТВОВАНИЕ О НАШЕМ ПУТИ ДО СЕЛЕНИЯ ИЛИЧ НА РЕКЕ ИЛИЧ. — ИВАН-ВОЗНИЦА. — КАК МЫ ПРОДВИГАЛИСЬ НА СЕВЕР В ПОИСКАХ ВРАТ В МИР ВНУТРИ МИРА. — УГРОЗА ИВАНА. — НЕДОВЕРИЕ К НЕМУ БУЛЬГЕРА И ПРОЧЕЕ В ТОМ ЖЕ РОДЕ.

Согласно манускрипту учёного дона Фума, врата в Мир внутри Мира располагались где-то на севере России, вероятнее всего — так он полагал, судя по всем признакам — где-нибудь на западном склоне Верхнего Урала. Однако великий мыслитель не мог определить их местонахождение со сколько-нибудь приемлемой точностью. «Люди подскажут тебе» — вот загадочная фраза, которая снова и снова возникала на заплесневелых страницах этого удивительного труда. «Люди подскажут тебе». Ах, но какие люди окажутся достаточно сведущими, чтобы подсказать это мне? — таков был мучительный вопрос, который я задавал себе и во сне, и наяву: на восходе солнца, в полуденный зной и на закате; при пении петуха и в безмолвные часы ночи.

«Люди подскажут тебе», — утверждал учёный дон Фум.

«Ах, но какие люди подскажут мне, где искать врата в Мир внутри Мира?»

До сих пор в своих странствиях я отдавал предпочтение полувосточному наряду — как за его живописность, так и за лёгкость и теплоту. Но теперь, когда мне предстояло на долгие месяцы пересечь всю Россию, я решил облачиться в русский национальный костюм; ибо, владея русским языком столь же свободно, как и добрым десятком других — живых и мёртвых, — я мог бы появляться повсюду, не предъявляя беспрестанно паспорт и не позволяя назойливым попутчикам то и дело нарушать течение моих мыслей. А это вещь для меня крайне важная, ведь мой ум обладал необыкновенной способностью выполнять машинально любую заданную работу, при условии что его не сбивали с пути какой-нибудь нелепой помехой. Так, однажды я был уже на самом пороге открытия вечного двигателя, когда милостивейшая баронесса внезапно распахнула дверь и осведомилась, подстриг ли я недавно ногти на больших пальцах ног, ибо она заметила, что я протёр дыры в нескольких парах моих лучших чулок.

Дело было примерно в середине февраля, когда я покинул замок Трампов; я ехал денно и нощно, чтобы добраться до Петербурга к первому марта, так как знал, что казённые обозы отправятся из столицы к Белому морю в первую неделю этого месяца. Мы с Бульгером пребывали в превосходнейшем здравии и расположении духа, и тяготы пути ничуть на нас не сказались. Едва прибыв в русскую столицу, я испросил у государя дозволения присоединиться к одному из казённых обозов, каковое было всемилостивейше даровано. Путь наш несколько дней пролегал почти строго на север, и в конце этого срока мы достигли берега Ладожского озера. Его мы пересекли по льду в санях, как, несколькими днями позже, и Онежское озеро. Оттуда вновь посуху мы продолжали свой путь, пока не достигли Онежской губы, которую также преодолели по льду, добравшись до станции того же названия; здесь мы остановились на день, чтобы дать лошадям заслуженный отдых. Отсюда прямиком, по снежным полям, направились к Архангельску — важному торговому порту на Белом море.

Поскольку здесь находился конечный пункт казённого обоза, я, после нескольких дней приятного пребывания в казённом доме, простился с его начальником и тронулся в путь в сопровождении лишь моего верного Бульгера и двух слуг, приставленных ко мне императорским комиссаром.

Теперь мой маршрут лежал вверх по Двине до Сольвычегодска; оттуда я продолжил путь по замёрзшим водам реки Вычегды, пока мы не добрались до казённой станции Яренск, а уж оттуда держали строго на восток, покуда наши выносливые лошадки не затащили нас в живописное селение Илич на реке Илич. Здесь мы были вынуждены расстаться с санями, ибо снега исчезли как по волшебству, открыв взору долгие просторы зелёных полей, которые майское солнце через несколько дней уже усеяло цветами и душистыми кустарничками. В Иличе мне пришлось отказаться от услуг двух верных казённых служителей, сопровождавших меня от Архангельска, ибо они достигли самой западной точки, до которой им было поручено меня сопровождать. Я очень привязался к ним, да и Бульгер тоже, и после их отъезда мы оба почувствовали себя так, словно впервые очутились среди чужих в чужом краю; но мне удалось нанять, как я думал, надёжного возницу по имени Иван, который за хорошую плату взялся доставить меня на сотню миль дальше к северу.

— Но больше ни шагу, маленький барон! — упрямо заявил этот малый.

Теперь я и впрямь находился у предгорий Северного Урала, ибо скалистые гребни и заснеженные пики были уже хорошо видны.

Я часто бросал тоскливые взоры вверх, на эти дикие края, запертые отвесными стенами и уступами, косматые и ощетинившиеся чёрными соснами, ибо тихий, таинственный голос нашептывал моему внутреннему слуху, что где-то — ах, где-то — в этой жуткой глуши однажды я набреду на врата Мира внутри Мира! Несмотря на все мои старания, Бульгер проникся бурной неприязнью к Ивану, а Иван к нему; и не будь уговор уже заключён, а деньги уплачены, я непременно поискал бы себе другого возницу. И всё же это было бы неразумно: у Ивана, как я определил с первого взгляда, имелась пара превосходных лошадей, и, что более важно, он ухаживал за ними наилучшим образом — на каждой станции растирал до полной сухости и не помышлял о собственном ужине, пока не напоит и не накормит своих коняг.

Тарантас у него тоже был совсем новенький, добротно сработанный и отлично убранный мягкими одеялами — словом, столь удобный, сколь только можно сделать повозку, у которой нет иных рессор, кроме двух длинных деревянных опор, протянутых от одной оси к другой. Правда, они обладали некоторой упругостью, но я заметил, что Бульгер не слишком-то обожал езду в этом диковинном экипаже с его громыхающе-дребезжащим ходом по горным дорогам и часто просил позволения выскочить и следовать на своих четырёх.