Культурная эволюция. Как изменяются человеческие мотивации и как это меняет мир
- -
- 100%
- +
Искусственный интеллект позволяет компьютерным программам заменять не только промышленных рабочих, но и высокообразованных специалистов: юристов, врачей, профессоров, даже программистов. В обществах с высокими доходами, например в США, реальные доходы промышленных рабочих сократились по сравнению с 1970 г., а реальные доходы людей с дипломами бакалавра и выше не выросли или снижались с 1991 г.
В обществе искусственного интеллекта главный экономический конфликт происходит уже не между рабочим и средним классом, но между одним процентом и 99 процентами населения, как выразился однажды нобелевский лауреат по экономике Джозеф Стиглиц. Стабильные, хорошо оплачиваемые рабочие места исчезают, причем не только для рабочего класса, но и для высокообразованных специалистов.
Резюмируя вышесказанное, мы утверждаем, что высокий уровень экзистенциальной безопасности с большой вероятностью приносит более толерантный и открытый взгляд на мир; а снижение ощущения экзистенциальной безопасности, наоборот, часто вызывает «авторитарный рефлекс», приносящий поддержку сильным лидерам, мощную внутригрупповую солидарность, отвержение посторонних и строгое подчинение групповым нормам. Этот рефлекс сегодня несет растущую поддержку ксенофобским и популистским движениям во многих странах, от «Национального фронта» во Франции до голосования за выход Великобритании из Европейского союза и возвышения Дональда Трампа в США. Но – в отличие от ксенофобского авторитаризма времен Великой депрессии – этот подъем не является следствием объективной нехватки ресурсов. Все эти страны богаты ресурсами. Сегодня чувство незащищенности возникает из растущего неравенства, которое в конечном счете стало политической проблемой. При соответствующей политической перестройке могут сформироваться правительства, которые восстановят высокий уровень экзистенциальной безопасности, создавший безопасные и толерантные общества послевоенного периода.
Расширяя горизонты
В этой книге представлен ряд гипотез, следующих из эволюционной теории модернизации и проверяемых на уникальной базе данных. С 1981 по 2014 г. проекты Всемирное исследование ценностей (WVS) и Европейское исследование ценностей (EVS) объединенными усилиями систематически проводили опросы в более чем ста странах мира, в которых проживает более 90 % населения Земли. Все эти страны изображены на рис. 1.1. Собранные данные, а также анкеты и нформация по методике сбора данных доступны на сайте Всемирного исследования ценностей http://www.worldvalues-survey.org/.
Рис. 1.1. Страны, в которых хотя бы раз был проведено исследование ценностей. В этих странах живет более 90 % всего населения земного шара
Некоторые межстрановые опросные исследования ограничиваются работой в государствах с авторитетными опросными исследовательскими организациями. Это делается для того, чтобы обеспечить высококачественную работу по сбору данных, однако это в значительной степени ограничивает их выборки странами с высокими доходами. С самого основания Всемирное исследование ценностей стремилось охватить весь диапазон обществ, в том числе страны с низким доходом. В этом случае возможны два противоположных результата: (а) предполагаемое увеличение ошибки измерения в странах с низким доходом и менее развитой инфраструктурой для проведения массовых опросов, что может привести к ослаблению корреляций между установками и их факторами; и (б) включение всех типов обществ повышает аналитическую мощь предсказания, в соответствии с чем эти корреляции усилятся. Какой эффект сильнее? Наши результаты вполне однозначны. Если предполагаемое низкое качество данных, полученных в странах с низкими доходами, перевесит аналитическую выгоду, получаемую от их включения в исследование, это будет означать, что их включение должно ослабить возможности исследования предсказывать соответствующие социальные явления. Эмпирический анализ показывает, что предсказательная способность на основе всех доступных для изучения обществ значительно сильнее, нежели та, что получена только на основе данных из стран с высокими доходами. Другими словами, выгоды, полученные путем анализа всего диапазона вариации, с лихвой компенсируют любые потери в качестве данных.
Графики, а не уравнения
Хотя я и провел много счастливых часов, размышляя над подробными статистическими таблицами, ясно, что это не всем по вкусу. Большинство читателей‐неспециалистов в этой области попросту теряются, когда видят серию регрессионных уравнений. Я думаю, что идеи, обсуждаемые в этой книге, смогут увлечь широкую аудиторию, если будут представлены в содержательном, а не техническом виде. Поэтому книга не содержит ни одного регрессионного уравнения и не включает сложных статистических таблиц (хотя она представляет результаты многих количественных исследований). Она включает также довольно много графиков, которые передают связи, основанные на большом количестве данных, и в простой, яркой форме показывают, например, что гендерное равенство повышается по мере того, как страны становятся богаче. Эта книга предназначена для того, чтобы помочь читателю составить более четкое представление о том, как меняются человеческие ценности и цели, а также те удивительные направления, в которых ценностные изменения меняют мир.
Глава 2
Эволюционная теория модернизации
Краткий обзор
Культура общества определяется тем, насколько живущие в нем люди растут с уверенностью или неуверенностью в том, что их выживание гарантировано. В этой книге представлена пересмотренная версия теории модернизации – эволюционная теория модернизации, – которая гласит, что низкий уровень экономической и физической безопасности является благодатной почвой для развития ксенофобии, сильной внутригрупповой солидарности, авторитаризма в политике и жесткого следования традиционным культурным нормам; и наоборот, что безопасные условия жизни ведут к более терпимому отношению к аутгруппам, открытости новым идеям и более эгалитарным социальным нормам. Далее в книге анализируются опросные данные из стран, в которых проживает более 90 % населения мира, и демонстрируется, каким образом рост уровня экономической и физической безопасности в последние десятилетия изменял ценности и мотивации людей, тем самым трансформируя целые общества.
На протяжении большей части человеческой истории выживание не было гарантировано; население могло расти лишь до тех пор, пока все члены общества были обеспечены пищей, а затем его численность оставалась на одном уровне, сдерживаемая голодом, болезнями и насилием. В XX веке индустриализация, урбанизация и массовая грамотность позволили рабочему классу мобилизоваться в профсоюзы и лево-ориентированные политические партии, которые выбирали правительства, внедрявшие политику перераспределения и систему экономической поддержки населения. Эти тенденции подкреплялись исключительно быстрым экономическим ростом в десятилетия после Второй мировой войны, а также отсутствием войн между крупнейшими державами. Население наиболее развитых индустриальных стран испытало беспрецедентно высокий уровень экзистенциальной безопасности: новое поколение в этих странах выросло, принимая выживание как должное. Все это привело к межпоколенческой смене ценностей: от приоритета экономической и физической безопасности – к большему акценту на свободе выбора, защите окружающей среды, гендерному равенству и толерантности к гомосексуалам. В свою очередь, это привело к масштабным изменениям на уровне всего общества, таким как волна демократизации в конце 1980‐х – начале 1990‐х годов или легализация однополых браков.
Классическая теория модернизации и эволюционная теория модернизации
У теории модернизации долгая история. Идея о том, что экономическое развитие приносит предсказуемые социальные и политические изменения, была неоднозначной еще с тех пор, как ее предложил Маркс. Она притягательна тем, что не только пытается объяснить, что происходило в прошлом, но и предсказать, что произойдет в будущем. До сих пор большинство попыток предсказать человеческое поведение провалилось, а основные предсказания ранней марксистской теории модернизации были ошибочны: промышленные рабочие не стали подавляющим большинством среди рабочей силы и не принесли всемирную пролетарскую революцию; запрет частной собственности не положил конец эксплуатации и конфликтам, а привел к возникновению нового правящего класса – коммунистической партийной элиты. Человеческое поведение настолько многогранно и находится под влиянием настолько широкого круга факторов, что любые притязания на точные и детерминистские предсказания обречены на провал.
Главная черта модернизации состоит в том, что она делает жизнь более безопасной, устраняя голод и увеличивая ожидаемую продолжительность жизни. При высоком уровне развития общества это коренным образом изменяет мотивации людей. С этого времени жизненные стратегии больше не основываются на предпосылке, что выживание находится под угрозой; их место занимают такие стратегии, где выживание рассматривается как должное, и потому главным в этих стратегиях становится широкий круг других человеческих устремлений.
Ощущение небезопасности и того, что выживание не гарантировано, обостряет этноцентрическую солидарность против чужаков и усиливает внутреннюю сплоченность вокруг авторитарных лидеров. Действительно, в условиях серьезной нехватки ресурсов выживание может потребовать сплотить ряды в общей битве за выживание. Поскольку человечество жило на грани голода в течение практически всего времени своего существования, у него выработался «авторитарный рефлекс»: отсутствие безопасности запускает рост поддержки сильных лидеров, интенсивную внутригрупповую солидарность, отвержение чужаков и жесткое подчинение групповым нормам. И наоборот, высокий уровень безопасности оставляет больше возможностей для индивидуальной свободы выбора и большей открытости по отношению к представителям других групп и к новым идеям.
Эволюция сформировала организмы таким образом, что выживание для них важнее всего. Организмы, которые не следовали этому закону, вымерли. К настоящему моменту вымерло большинство всех когда‐либо существовавших видов. Следовательно, человеческая эволюция происходила таким образом, что люди стали уделять первоочередное внимание получению необходимых для выживания ресурсов, когда их не хватает. Без кислорода человек может прожить всего несколько минут, и, когда кислорода не хватает, все силы человека направлены на его получение. Без воды человек может прожить несколько дней, но, когда воды не хватает, люди отчаянно пытаются получить ее и могут убить за нее, если необходимо. Когда жизненно необходимые ресурсы воды и воздуха доступны, люди считают их само собой разумеющимися и отдают приоритет другим целям. Хотя без еды можно прожить несколько недель, нехватка продуктов делает их добычу первоочередной задачей. На протяжении человеческой истории еды, как правило, не хватало, что отражает биологические тенденции роста численности популяции только до тех пор, пока еды достаточно для всех её членов.
Существует огромная разница между теми, кто рос, зная, что его выживание не гарантировано, и теми, кто принимал это как должное. На протяжении большей части человеческой истории выживание не было гарантировано, однако в последние десятилетия все более заметная доля населения мира взрослела, предполагая, что никогда не будет голодать. Выживание – это настолько базовая цель, что оно влияет практически на все аспекты человеческой жизни. Поэтому в обществах, где выживание сегодня рассматривается как данность, в мотивациях к работе, в религии, политике, сексуальном поведении и воспитании детей происходят масштабные изменения.
Социальные изменения не являются детерминированными, но некоторые траектории более вероятны, чем другие. В долгосрочной перспективе, как только в стране начинается экономическое развитие, весьма вероятны определенные изменения. Например, индустриализация приносит урбанизацию, профессиональную специализацию и рост уровня формального образования в любом обществе, в котором индустриализация состоялась. В дальнейшем это приводит к увеличению благосостояния, улучшению качества питания и здравоохранения, что, в свою очередь, стимулирует рост ожидаемой продолжительности жизни. Еще позднее изменения в характере работы и более надежные средства контроля рождаемости позволяют женщинам устраиваться на работу вне дома. Вместе с сопутствующими культурными изменениями это ведет к росту гендерного равенства.
В некоторых странах эти перемены наталкиваются на сопротивление культурного наследия, поскольку социокультурные изменения подвержены «эффекту колеи» (path dependent). Так, в протестантских обществах женщины добились права голосовать на десятилетия раньше, чем в католических, а в Японии женщины выходили на рынок труда медленнее, чем в других развитых странах. Но все больше данных свидетельствует о том, что модернизация делает эти и другие изменения все более вероятными. Даже Япония движется к гендерному равенству. Системы ценностей отражают баланс между движущими силами модернизации и сохраняющимся влиянием традиции. Хотя классики теории модернизации от Карла Маркса до Макса Вебера думали, что самоопределение на основе религиозной и этнической принадлежности однажды исчезнут, религия и национализм удерживают позиции. Культурное наследие удивительно устойчиво к изменениям.
Тем не менее исключительно быстрый экономический рост и государство всеобщего благосостояния, которые возникли в наиболее развитых индустриальных обществах после Второй мировой войны, в итоге привели к глобальным культурным сдвигам. Впервые в истории значительная часть населения этих стран выросла, чувствуя, что их выживание гарантировано. Поколения, родившиеся в таких условиях, стали отдавать предпочтение новым целям, таким, как качество окружающей среды и свобода самовыражения.
Это привело к процессу межпоколенческого изменения ценностей, которое уже трансформировало политику и культуру стран с высокими доходами и вскоре, вероятно, преобразят Китай, Индию и другие быстро развивающиеся общества, как только они достигнут стадии, когда значительная доля населения растет, принимая выживание как должное.
Лучше всего описанный аспект этого процесса – переход от материалистических ценностей (приоритет экономической и физической безопасности) к постматериалистическим (приоритет автономии и самовыражения). Но это лишь один из компонентов более широкого сдвига от ценностей выживания к ценностям самовыражения[6], который трансформирует господствующие нормы в области религии, гендерного равенства, толерантности к аутгруппам и усиливает поддержку защиты окружающей среды и демократических институтов.[7] Жесткие культурные нормы, характерные для аграрных обществ, уступают место индивидуальной автономии и свободе выбора – а те, в свою очередь, благоприятствуют успешному развитию общества знаний.
Свидетельства значимости экзистенциальной безопасности
Несмотря на разницу в формулировках, антропологи, психологи, политологи, социологи, эволюционные биологи и историки развили удивительно схожие теории культурных и институциональных изменений: все они подчеркивают, насколько безопасность от таких угроз выживания, как голод, война или болезни, формирует культурные нормы и социо-политические институты общества.
Так, Инглхарт, Норрис, Вельцель, Абрамсон, Бейкер и другие авторы утверждают, что новое мировоззрение постепенно заменяет то, которое веками доминировало в западных обществах.[8] Этот культурный сдвиг объясняется фундаментальной разницей между взрослением в условиях, опасных для жизни, и в условиях гарантированного выживания. К похожим выводам пришли исследователи в других дисциплинах. Например, Гельфанд и соавторы различают «жесткие» и «свободные» культуры, утверждая, что эти особенности сформированы экологическими и антропогенными угрозами, с которыми сталкивалось то или иное общество на протяжении своей истории.[9] Эти угрозы увеличивают потребность в строгих нормах и наказании за девиантное поведение для поддержания порядка. Для «жестких» сообществ характерны авторитарные системы управления, которые подавляют инакомыслие, проводят политику устрашения, строго контролируют преступность и, как правило, более религиозны. Проверив эти гипотезы на данных опросов в 33 странах, Гельфанд и соавторы обнаружили, что в странах, которые сталкивались с серьезными экологическими и историческими угрозами, нормы более строгие относительно других стран, нетерпимость к девиантному поведению, наоборот, низкая.
Схожим образом Торнхилл, Финчер и соавторы представляют убедительные доказательства того, что уязвимость к инфекционным заболеваниям связана с коллективистскими установками, ксенофобией и неприятием гендерного равенства, притом все эти факторы затрудняют возникновение демократии.[10] Они ранжировали население 98 стран по шкале коллективизма – индивидуализма и обнаружили, что высокая угроза заболеваний положительно связана с коллективистскими установками, с учетом уровня богатства и урбанизации. Барбер приходит к схожему выводу, что религия помогает людям справляться с опасными ситуациями, а по мере экономического развития, приносящего экономическую безопасность и здоровье, религиозность снижается.[11] Эти результаты перекликаются с гипотезами и результатами эволюционной теории модернизации.
Известный историк Ян Моррис посмотрел на проблему с другой точки зрения, однако пришел к аналогичным выводам. В результате исследования широкого круга исторических свидетельств он пришел к выводу, что «в каждой эпохе мыслят сообразно ее потребностям»: собирательские, фермерские и индустриальные общества развивают соответствующую систему ценностей посредством эволюционного процесса, схожего с тем, который описан в эволюционной теории модернизации.[12]
В данной главе все эти результаты обобщаются; особое внимание уделено причинно‐следственным связям, лежащим в основе эволюционной модернизации. Основной тезис таков: экономическое развитие приносит экономическую и физическую безопасность и уменьшает уязвимость к болезням, что в совокупности благоприятствует большей открытости культуры и, в свою очередь, ведет к демократизации и более либеральному социальному законодательству.
Эта логика согласуется с классическими утверждениями Адорно и соавторов о том, что догматизм, строгость и нетерпимость начинают преобладать, когда подростки взрослеют, осознавая угрозы для собственного выживания, а также с тезисом Рокича, что экзистенциальные угрозы делают людей чрезмерно подозрительными, осторожными и нетолерантными, тогда как отсутствие угроз, напротив, формирует в людях уверенность, дружелюбие и толерантность.[13] В соответствии с этими утверждениями ценности самовыражения (включающие толерантность к гомосексуальности) наиболее распространены в процветающих обществах с безопасными условиями жизни.[14] Социально-экономическое развитие напрямую влияет на чувство экзистенциальной безопасности индивидов, определяя, есть ли угрозы физическому выживанию или его можно считать гарантированным. Результатом этого, как мы увидим, является то, что ценности и убеждения в развитых обществах существенно отличаются от тех, что распространены в обществах развивающихся.
Рождение постматериализма в западных странах
Наиболее ранние и надежные эмпирические свидетельства изменений базовых ценностей в развитых обществах касаются сдвига от материалистических ценностей к постматериалистическим. Более 45 лет назад в книге «Тихая революция» я утверждал: «В политических культурах наиболее развитых индустриальных обществ, по‐видимому, происходит трансформация. Похоже, эта трансформация изменяет базовые ценностные приоритеты конкретных поколений в результате изменения условий, в которых происходит их базовая социализация».[15]
Эта теория межпоколенческого изменения ценностей основана на двух ключевых гипотезах:[16]
1. Гипотеза дефицита. Практически каждый ценит свободу и автономию, но люди отдают приоритет своим самым насущным потребностям. Материальные средства к существованию и физическая безопасность тесно связаны с выживанием, и, когда они не гарантированы, люди придают первостепенное значение этим материалистическим целям; но в условиях безопасности люди больше ценят постматериалистические цели, такие как чувство принадлежности, уважение и свободный выбор.
2. Гипотеза социализации. Связь между материальными условиями и ценностными приоритетами включает значительный временной зазор: базовые ценности индивида отражают условия, которые существовали в годы его взросления, и эти ценности изменяются в основном путем смены поколений.
Гипотеза дефицита близка принципу убывающей предельной полезности. Она отражает различия между материальными потребностями физического выживания и безопасности и нематериальными потребностями, такими как самовыражение и эстетическое удовольствие.
В течение последних десятилетий развитые индустриальные общества поразительно отклонились от своей предшествующей истории: значительная часть их населения выросла, не ощущая голода и экономической незащищенности. Это привело к сдвигу, при котором чувство идентичности, уважение и свободный выбор стали более значимы. Гипотеза дефицита предполагает, что длительные периоды процветания способствуют распространению ценностей постматериализма, в то время как продолжительные экономические спады приводят к противоположным результатам.
Однако между социально‐экономическим развитием и преобладанием постматериалистических ценностей нет прямого соответствия. Эти ценности отражают субъективное чувство безопасности индивида, которое частично определяется уровнем доходов общества, но также институтами социального обеспечения и свободой данного общества от насилия и болезней. Показатель ВВП на душу населения – один из наиболее доступных индикаторов условий, которые ведут к этому ценностному сдвигу, но с теоретической точки зрения решающим фактором является чувство экзистенциальной безопасности у индивида.
Более того, как утверждает гипотеза социализации, базовые ценностные приоритеты человека не меняются мгновенно. Одна из наиболее широко поддерживаемых в социальных науках идей гласит, что базовая структура личности кристаллизуется к концу взросления. Значительное количество результатов исследований указывает на то, что базовые ценности личности во многом сформированы к завершению взросления и после этого значительно уже не меняются.[17]
Если это так, то можно было бы ожидать значительных различий между ценностями молодых и пожилых в обществах, где уровень безопасности вырос. Межпоколенческий ценностный переход происходит, когда молодые поколения растут в условиях, отличных от тех, в которых сформировались предыдущие поколения.
Из этих двух гипотез можно сделать несколько предположений по поводу смены ценностей. Во‐первых, хотя гипотеза дефицита подразумевает, что экономическое процветание благоприятствует распространению ценностей постматериализма, гипотеза социализации предполагает, что изменение ценностей в обществе происходит не мгновенно, а постепенно, в основном – за счет смены поколений. Между экономическими изменениями и их политическими эффектами есть существенный временной зазор.
Первые эмпирические свидетельства межпоколенческого сдвига были зафиксированы с 1970 г. в шести странах Западной Европы – в опросах, проведенных для проверки гипотезы о переходе от материалистических ценностей к постматериалистическим.[18] Эти опросы обнаружили значительные различия между ценностными приоритетами молодых и старших поколений. Если, как мы утверждаем, эти возрастные различия отражали межпоколенческий сдвиг ценностей, а не просто тенденцию к тому, что люди с возрастом становятся более материалистичными, то мы ожидали бы увидеть постепенный переход от материалистических ценностей к постматериалистическим, по мере того как старые поколения взрослых людей сменяются молодыми. Если происходило именно это, то этот процесс имеет далеко идущие последствия, поскольку эти ценности тесно связаны с целым набором важнейших установок, от важности политического участия и свободы самовыражения до защиты окружающей среды, гендерного равенства и демократических политических институтов.
Тезис об изменении ценностей с самого начала вызывал противоречия. Критики спорили, что значительная ценностная разница по возрасту, обнаруженная в 1970 г., отражала скорее эффекты жизненного цикла, нежели межпоколенческие изменения: молодые люди по своей природе предпочитают постматериалистические ценности, такие как политическое участие и свобода слова, но по мере взросления они начнут отдавать предпочтение тем же материалистическим ценностям, что и их родители. Так что ценности общества в целом не изменятся.[19]