Глаза цвета стали

– Какие еще изменения? – Мое горло перехватил спазм.

– Нам чужды процессы, порождаемые «радостью жизни». Конечный результат… неизвестен. Возможно, в скором времени нам удастся разгадать эту загадку, тогда у таких, как ты, появится надежда. А пока, увы, я ничем не могу тебя порадовать, только продолжать скрывать твою правду. Но ты не расстраивайся, я обязательно что-нибудь придумаю.

Видя, что я собрался уходить, Светлана перегородила мне дорогу, не давая покинуть комнату.

– Я обещала, что помогу, и сделаю это. Все должно быть втайне. Обними меня.

Медленно подняв на нее взгляд, я долго молчал, не зная, что ответить:

– В любом случае, спасибо, что занималась моими анализами крови лично. Если бы кто другой про них прознал, то не сносить мне головы, и тебе, кстати, тоже. За сокрытие подобных фактов предусмотрено суровое наказание. Ты единственная, кому я еще верю.

– Не падай духом, капитан. Я верю, что участь стать кровожадным монстром тебе не грозит, иначе это бы давно произошло. Но ты все равно обязан подумать о том, куда переберешься жить, когда скрывать мутацию больше не удастся. Это твой шанс.

Обняв ее за талию, я внезапно почувствовал дикое и необузданное желание. Не удержавшись от соблазна, прижал податливое тело к одному из свободных столов. Девушка не сопротивлялась. Мы бешено любили друг друга на столе для трупов, даже не задумываясь над символичностью этого действа. Нас не волновал холод и то, что сюда могли зайти лаборанты. Страсть ослепила и заглушила рассудок. Поначалу я опасался, что моя особая природа станет проблемой для наших отношений, но Света успокоила, доходчиво объяснив, что в моем случае «радость жизни» проявляется не вирусной и не бактериологической природой и не передается через телесный контакт и обмен жидкостями. Меня ее объяснения более чем удовлетворили, хотя вопросы остались. В глубине души затаился страх, что я каким-нибудь образом, по незнанию смогу обратить другого человека в некроморфа, пусть Света и отрицала любую такую вероятность. Заражать посредством секса мог только один вид некроморфов – ведьмы. Но о них давно уже ничего не слышно, что вселяло определенные надежды. У всех остальных известных видов некроморфов, тех же зомби, толстяков, охотников и зодчих, зубы внутри полые и при укусе они впрыскивают в тело жертвы особый клеточный раствор, который и делает грязное дело. Что это за раствор – не совсем понятно, пока что генетики не разгадали всех его секретов. Ясно лишь одно – некроклетки «радости жизни» мертвые и живые одновременно и при контакте с нормальными клетками ведут себя по отношению к ним агрессивно, пожирая и заменяя собой.

Мы быстро приводили свою одежду в порядок, пока нас и вправду не застукали. В глазах Светы отчетливо светилось скрытое торжество. А в моих – опустошение.

Переведя взор на зеркальную крышку шкафчика для инструментов, я, как и прежде, вздрогнул, увидев свои глаза. Это были глаза нечеловека. Без белков и без зрачков, с однородной зеркальной поверхностью, сейчас еще и подернутые маслянистой пленкой. Глаза, словно сделанные из металла, отполированного до зеркального блеска. На обычном лице человека они смотрелись ужасно неестественно, если не сказать больше. При наблюдении, как они двигаются, когда я смотрю по сторонам, меня каждый раз охватывала паника. Какой же я после этого человек и как долго еще смогу скрывать правду? Монстр, иначе не скажешь! Но я по-прежнему чувствую себя человеком, а не кровожадным бездушным чудовищем. Чувствую себя как прежде. Дышу воздухом, ем привычную пищу. И тем не менее меняюсь.

– Что же это значит? Что со мной происходит? В кого я превращаюсь?

Светлана нежно провела по моей небритой щеке своими тонкими пальцами:

– Может все не так уж и плохо. Все объяснить будет сложно.

– А ты попробуй. Я хочу знать, как с этим бороться.

Света подавила вздох:

– Бороться с этим феноменом невозможно, пока во всяком случае. Трансмутация происходит на атомарном уровне, а эти процессы нам чужды. Мы делаем все возможное. Пройдут столетия, прежде чем люди научатся бороться с «радостью жизни».

– Если к тому времени все не вымрут! – На душе вдруг сделалось горько.

– Будем надеяться на лучшее, наука не стоит на месте. – Света обнадеживающе улыбнулась мне. – Но готовиться к худшему, как всегда. А теперь брысь отсюда. Если на тебя наткнется в коридоре Воронин, нам обоим несдобровать. Уходи живее!

Я снова надел контактные линзы, имитирующие человеческую радужку, и, порывисто развернувшись, вышел из комнаты. Идти до выхода с территории Центра общественного здоровья неблизко. Мрачные пеналы корпусов зданий, находящиеся внутри закрытой территории под усиленной охраной, охранялись лучше, чем штаб специальных операций. Меня постоянно останавливали для досмотра пропуска, но, взглянув на выписку из госпиталя, пропускали. Такие меры предосторожности были не лишними, ведь ЦОЗ занимался изучением некроморфов и до кучи разрабатывал оружие против них. Например, серебристый порошок, которым мы уничтожали без остатка тела некоторых некроморфов – это местная разработка, как и аминокислотные антиоксиданты в одноразовых шприцах, с помощью которых пытались выявить «радость жизни» на ранних стадиях заражения.

Перед опущенным шлагбаумом КПП стоял старенький уазик-3151 с тяжелым пулеметом на станине. Видавшая виды потрепанная машина с открытым верхом – любимая рабочая лошадка персонала Гнезда. Водитель нажал на клаксон, привлекая мое внимание.

Пока мы ехали к комплексу хирургического отделения, я безразлично смотрел по сторонам. За сеточным забором, в километре отсюда, в долине застыли ровными рядами силуэты самолетов АН-2 и АН-12. Не все из них летали, зато ныне бездействующие самолеты дальней разведки Ту-95РЦ – были когда-то нашими глазами и ушами во внешнем мире. Топлива в нашем распоряжении оставалось мало, поэтому временно все разведывательные полеты были отменены. Если начистоту, то на ходу было всего шесть самолетов, из парка вертолетов в тридцать машин – половина никуда не годилась, даже на запчасти. Больше половины танков Т-90М и бронемашин были в плачевном состоянии. Оружие обветшало и требовало запчастей. Вот с такой вот «мощью» нам приходилось хранить мир на всем острове. Хорошо еще, что старые патрульные катера на подводных крыльях проекта 133 «Антарес» были по-прежнему на ходу, иначе не избежать нам новых весточек с континента. Эти плавучие банки эпохи холодной войны великолепно справлялись с незваными гостями. Также с их помощью буксировали вдоль побережья острова старые баржи с грузами, но самое главное – солярки для них было пока в избытке.

Предъявив охранникам на входе в хирургическое отделение свой жетон, я был разочарован, когда, пробив по базе данных в компьютере, мне сообщили, что капитана Сергеева выписали еще два дня назад, а где именно он находится сейчас – неизвестно.

– Тоже мне, друг называется, – ворчал я, возвращаясь к машине.

– Куда сейчас, Дмитрий Игоревич? К штабу? – уныло поинтересовался водитель.

– Нет, к штабу не нужно, – чуть подумав, добавил: – Отвези меня, Костя, домой.

– К Церковной бухте? – заметно скис водила, и с тяжким вздохом завел двигатель.

– Домой, – повторил я, откидывая голову на спинку кресла и закрывая глаза.

Ехать в штаб и видеть людей, просиживающих штаны в кабинетах, пока оперативники умирали, было совсем некстати. Мои нервы были не из металла, и на фоне произошедших событий могли спровоцировать неприятные казусы и скандалы с отдельно взятым начальством, благо поводов для этого скопилось преизрядно.

Извилистая дорога вела вниз к побережью, где с грохотом разбивались о скалы огромные буруны волн. Мне пришлось еще раз предъявлять жетон на КПП, прежде чем нам позволили выехать за пределы Гнезда. Дорога до военного городка на берегу Церковной бухты была не близкая, поездка по разбитой дороге, присыпанной гравием, превратилась для меня в настоящую пытку. Водитель Костя – веселый, жизнерадостный парень лет двадцати, с претензией на остроумие – несколько раз пытался меня развеселить пошлыми анекдотами, но быстро сдался, когда понял, что это не под силу даже ему.

Когда мы добрались до места, я отпустил водителя обратно на базу, решив, что до вечера он мне вряд ли понадобится. Только если вдруг случится что-то по-настоящему из ряда вон выходящее и меня вызовут на аэродром. Военный городок был заселен лишь наполовину. Старые пеналы зданий, построенных еще в эпоху СССР, были рассчитаны на проживание трехсот семей, в то время как здесь проживало меньше пяти десятков. С каждым годом людей становилось все меньше, а свободного жилья все больше, что, на мой взгляд, и являлось настоящим торжеством над жилищным кризисом начала двадцать первого века. Почему же сюда в таком случае не переселяли людей из Северного? Ответ был прост – нецелесообразно. Для них все равно не хватит еды и тех скудных ресурсов, что еще оставались в ведении Центра, здесь, как говорится, и своих ртов хватало, кто-то должен был работать и добывать еду. Так звучала официальная причина. Мне это казалось вопиющей несправедливостью, граничащей с преступлением против оставшихся в живых немногочисленных гражданских, но тут, как говаривал полковник Высоков, было много от политики. Пересели в эти края население Северного – и уже завтра сюда потянутся жители Южного. Кроме того, граждане обоих поселений друг друга терпеть не могли, и их невольное смешивание могло привести к ненужным волнениям и даже социальному взрыву. Чтобы понять причины их ненависти, стоит немного отступить в прошлое, лет эдак на десять назад, когда бушевал Курильский кризис. Высадив на спорные острова десант, японцы стали укреплять оборону занятых территорий. В тот момент мир был как никогда близок к ядерной войне, ведь американцы и европейцы встали на сторону японцев, поддержав их якобы законные территориальные требования. Японцы задыхались на своих медленно уходящих под воду островках, их потуги расширить территории были понятны и в чем-то вызывали сочувствие, но то, как они себя повели при захвате, не укладывалось ни в какие рамки. Они депортировали захваченное население в спецлагеря, где держали людей в качестве заложников на случай боевых действий. Колонисты из Японии быстро заполонили брошенные поселения и стали обустраиваться на Шикотане, Итурупе и Кунашире как у себя дома. Поселок Северный шел в отчетах как спецлагерь номер два для пленных гражданских, а Южный был первым японским поселением, возведенным захватчиками. Отсюда и жгучая ненависть бывших заключенных к надзирателям. С тех пор в их отношении друг к другу мало что изменилось.

Добравшись до своей квартиры, я извлек из кармана ключи и загрохотал ими об стальную дверь, пытаясь нащупать замочную скважину. Проделав нелегкие манипуляции со второй дверью, я тяжело ввалился в коридор, в котором под ногами хрустела не знавшая тряпки грязь. Бросив сумку на пол, прошел в гостиную. Не раздеваясь, упал на двуспальную кровать, подняв к потолку облако пыли. Так я и лежал неподвижно, уткнувшись носом в грязную подушку. Прислушиваясь к шуму ветра за окном и рычанию приехавшего бронетранспортера, привезшего кого-то с базы, думал о том, как хорошо, когда ты дома. Хотелось лежать так вечно, а потом спокойно помереть в кровати с пивом в одной руке и хмельной красавицей в другой, вместо жуткой участи однажды угодить какой-нибудь твари на обед или того хуже – стать одним из некроморфов. Последнее обстоятельство особенно отравляло мою жизнь, каждый раз напоминая, что мне этого ни за что не избежать.

Сколько же прошло лет с той поры, как я дурашливо напевал вместе с остальными солдатами, едущими на войну? Трясясь внутри грузового состава, идущего на Дальний восток, мы не задумывались о том, что будет завтра, а свято верили, что наша поездка будет сродни пикнику на природе. Наше удивление не передать словами, когда после массированной морской артиллерийской поддержки с линейных кораблей и бомбардировки тактической авиации, десантная атака захлебнулась, а противник откинул войска далеко назад, как могучую волну, разбившуюся о камни Шикотана кровавыми брызгами. Что же случилось после тех событий? А дальше начинались сплошные провалы в памяти. Лишь разрозненные обрывки из воспоминаний о ранении и плене, а также о последующих злоключениях в японском плену.

Проспав сном праведника несколько часов кряду, я первым делом достал из наполненной холодной водой ванны бутылочку с самодельной брагой, настоянной на малине и ежевике. Щедро выпил полбутылки, не забыв умыть лицо из той же ванны. Водопровод не работал, поэтому воду приходилось таскать в ведрах из артезианской скважины. Нехитрый обед из надоевших солоноватых сухарей, безвкусной вяленой рыбы и обезвоженного мяса не добавил ни грамма оптимизма. Я ел, словно робот, не ощущая радости от самого процесса. Выйдя на просторную лоджию, с тоской уставился вдаль, туда, где за туманной дымкой грохотали серые волны Церковной бухты. Красивейший залив, из которого поднимались величественные скалы, похожие на церковные крыши храмов, был сейчас пуст, в то время как раньше здесь обитала огромная колония чаек. Мне страх как захотелось побыть у моря, да так сильно, что, отложив бутылку в сторону, я спустился на улицу. Закинув автомат за плечо, я бодро шагал по старой асфальтовой дорожке, кивая знакомым офицерам, попадавшимся мне по дороге у своих подъездов.

– Рад тебя видеть здоровым, Алешин! – выкрикнул мне, свесившись с балкона почти по пояс, Сергей Туров, мой сосед по дому. – Заходи в гости, найдем, чем отметить!

– Обязательно! Как только – так сразу…

Я посторонился, пропуская ползущий навстречу бронетранспортер, загруженный домашним скарбом – не иначе кто-то переезжал, и быстро свернул в малоприметный переулок. Шорох моих шагов многократно отражался от стен домов, раскрашенных революционными картинами. Вот Ленин с броневика вещает перед собравшимися солдатами и матросами, а на другом здании изображено, как толпа красноармейцев тащит на плечах убитого в бою товарища. Я остановился, по-новому взглянув на привычные сюжеты. Монументальные лица бойцов, сжимающих в мускулистых руках винтовки и красные знамена, жутковато сверлили меня своими слепыми глазами без зрачков. Они были похожи на жуткие призраки далекого прошлого.

– Что-то мне от ваших взглядов не по себе, други, – пробормотал я, невольно сглотнув.

Надо мной уже давно зловеще нависали дома брошенного сектора, где никто не жил долгие годы. Шелестящий шепот ветра в выбитых окнах и грязных подъездах заставлял ощутить одиночество и тоску, как если бы я очутился на старом кладбище, среди покосившихся надгробий. По идее, здесь никаких некроморфов быть не должно, но теоретически все возможно, тем более открытое море в ста метрах. Пусть инженеры с пеной у рта доказывают, что береговая линия неприступна для разной морской мерзости, я скептически относился к подобным заверениям. Кого вообще может остановить колючая проволока, подводная сетка и старые минные поля вдоль всего пляжа?

Выбравшись из лабиринта мрачных стен на берег, перевел дыхание, ощущая, как приступы клаустрофобии постепенно отпускают. С некоторых пор я стал ею страдать. Осторожно спустившись по крутой тропинке к неспокойному морю, почувствовал себя рядом с водой значительно лучше. Когда ноги перешли с бетона на мягкий песок пляжа, протянувшегося почти на триста метров, мне нестерпимо захотелось избавиться от одежды и нырнуть в прохладные волны. Старый маяк на громовом утесе привычно подмигивал прожектором, указывая путь морским патрулям. К нему-то я и направился. Взбираясь на самый верх по винтовой лестнице, я уже был готов признать, что идея была не самая удачная, когда увидел на бетонной площадке смотрителя маяка – старого японца Мацумото. Он приветливо помахал мне рукой и скрылся внутри. Посмотрев на черные скалы полусотней метров ниже, я вздохнул и быстрым шагом осилил последние метры.

– Никак теряешь форму. Раньше вбегал за минуту, а сейчас вползаешь, словно старый инвалид или больная черепаха. – Мацумото довольно закивал, когда я по японскому обычаю снял перед порогом ботинки и слегка склонил голову в приветствии.

– Мацумото-сан, меня только сегодня выписали из госпиталя.

– Оправдания. Они ведь, как дырка в заднице – у всех имеются.

– Пощадите, учитель! Ну какие оправдания? – возмутился я, но когда понял, что хитрый старик таким образом подкалывает меня, тоже не удержался от улыбки. С почтением протянул пакет с продуктами, что захватил с собой из дома. Обычно без подарков я к нему не приходил из практических соображений. С едой в последнее время обстояло туго, и старик был рад любой. Он ценил мою помощь и не переставал благодарить.

– Аригато, – снова поблагодарил Мацумото, указав на лавку у горящего камина. – Присаживайся, неспокойная душа. В ногах правды нет. Отдышись.

Присев поближе к огню, я жадно протянул к нему руки, ощущая живительное тепло в пальцах. Когда туман и сырость приходят с моря, это самое действенное средство.

– Все ли у вас в порядке, учитель? Не беспокоят безымянные демоны из моря?

Японец неопределенно пожал плечами и раскурил ароматную трубку:

– По-разному. Душа твоя полна смятения, а в глазах страх. Ты чего-то боишься?

– Скорее, кого-то. Меня до чертиков пугает глупость некоторых из Гнезда.

– О, серьезное заявление. Считаешь себя умнее остальных? – Мацумото улыбнулся.

– Да нет, просто осточертело бегать на побегушках. Я жажду настоящего дела.

Повесив оружие на крючок, вбитый в стену, я благоговейно снял с деревянной стойки меч в резных ножнах и, резко развернувшись, нанес хитрый финт, нацеленный в голову старика. Ничуть не удивившись и не растерявшись, тот ловко уклонился и, подхватив с другой стойки второй меч, блокировал им мой выпад. Скрестив мечи, мы быстро закружили по комнате, пока у меня не сдали нервы, и я не отпрыгнул на несколько шагов назад. Лицо мое ожесточилось.

– Куда же делась твоя уверенность? – снова улыбнулся Мацумото. – Колебания – прямой путь к забвению, а страх за свою жизнь – эгоизм. Если будешь слишком много думать о смерти, она тебя и отыщет, где не ждешь. Просто очисти мозги от всяких мыслей. Ты забиваешь голову ненужными абстракциями и переживаниями. Освободи мозги.

– Вы правы, в последнее время я раскис. Но это никак не повлияло на мою руку…

– Поглядим. Прихвастнуть ты любитель, тут не отнять. А каков ты в деле, покажет меч.

Скупо перехватив катану за середину ножен, я быстрыми шажками стал наступать, пытаясь доказать, что мои слова не пустой звук, но снова был вынужден отступить, когда старик играючи отбил мой выпад по ногам, а потом и сам атаковал, чуть не зацепив мне шею кончиком меча. Лишь чудом мне удалось уклониться от коварной атаки.

– Моя вера в моих друзьях, учитель. Больше я никому не доверяю.

– Очень жаль слышать это от тебя. Подозрительность превращает человека в параноика. Учись верить людям, они способны удивлять. Но и ушами не хлопай.

Все это время мы сражались на настоящих мечах, задвинутых в ножны и скрепленных для надежности кожаными ремешками. Стук бамбуковых ножен происходил в полной тишине, пока мы, задыхаясь от усердия, старались подловить друг друга на малейшей ошибке. Это походило на смертоносный танец, исполняемый адептами религиозного культа, но, в отличие от бесполезного танца с бубном, наш был призван выявить победителя и побежденного. Почти любая точка на теле могла стать условно смертельной. Удар под мышку, выпад в предплечье, укол в поясницу – любой из ударов, достигший цели становился для неудачника роковым. Мало следить за движениями противника, необходимо предугадывать его следующие шаги, словно в шахматной партии. Суета и торопливость только мешали, но и нерасторопность – прямой путь к поражению. Когда провалилась вторая моя атака, а старик по-прежнему улыбался, молчаливо приглашая к нападению, я зло стиснул зубы и одним рывком выдернул меч из ножен. На мгновение в глазах Мацумото мелькнул огонек удивления. Он даже опустил свой меч.

– Если не готов пролить чужую кровь, никогда не вынимай меч из ножен.

– Я знаю, учитель, – сказал я и метнул меч через всю комнату в темную тень, с верещанием выпавшую со смотровой площадки, сжимая клинок в груди. Далеко внизу раздался глухой всплеск и вибрирующие вопли. Мацумото, досадливо всплеснув худыми руками, выбежал на смотровую площадку, долгим взглядом посмотрел вниз, бормоча про себя что-то сердито по-японски. Я спокойно вышел следом за ним и безучастно встал рядом, облокотившись локтями о перила ограждения. Усилившийся ветерок приятно обдувал разгоряченное лицо, лаская нежными прикосновениями и соленым дыханием моря. На горизонте вырастали фиолетовые тучи, подсвеченные молниями. Надвигался шторм.

– Что ты наделал, безголовый? Этот меч стоил намного больше, чем несчастная сущность, привыкшая нападать со спины. О чем ты думал? – Старик покосился на меня, а затем, смягчившись, по-отечески приобнял за плечи. – За это безобразие тебе придется составить мне компанию за пиалой риса с рыбой. Пойдем. Угощу тебя цветочным чаем.

– Значит, вы не в обиде за потерю меча? – осторожно спросил я.

– Как я могу на тебя обижаться? Все допускают ошибки. Ты пытался меня защитить. Но ты вернешь мне этот меч, он мне дорог как память.

Кисло улыбнувшись, я согласно склонил голову. Иначе и быть не могло.

– Рассказывай Дмитрий-сан, что с тобой стряслось, и как дожил до жизни такой, если в каждой тени видишь врага. На самом деле, не все морские обитатели нам враждебны, и тот, кого ты так легкомысленно проткнул мечом, уже завтра приползет ко мне с требованием компенсации, а иначе откажется таскать из моря омаров, креветок и водоросли. Сам я не рыбак, но отказываться по твоей вине от даров моря не намерен.

– Вы же знаете, учитель, я не одобряю вашей привязанности к новым знакомствам, тем более среди морского народа. Я им не доверяю. Они, между прочим, тоже наши враги.

– Хм, спорное утверждение. – Мацумото разлил по крошечным чашкам ароматный чай. Он свято чтил чайную церемонию, каждый раз устраивая из этого настоящий спектакль.

Я отпил глоток и удивленно посмотрел на учителя: – Откуда это? Вкусно.

– Еще бы не вкусно. Ихтиандр где-то раздобыл, а ты его за это еще и в море столкнул в качестве благодарности. – Старик рассмеялся, наблюдая, как я виновато опустил глаза. – Злодей. Вот и доверяй после этого людям – именно так подумает мой гость из моря и будет совершенно прав. Никогда не путай протянутую руку дружбы с рукой, сжимающей оружие.

– Да, но… Вы сказали ИХТИАНДР?!

– У них нет имен, ты же знаешь, это я его так назвал. Смотрел русский фильм, когда жил в Токио. Очень дружелюбный тип, любознательный и совсем не агрессивный.

– Вы имеете в виду фильм?

– Нет, я про морского гуля. Эти не горят желанием воевать с вами. Трусоваты.

– Так что мне делать? Я не могу жить в мире с теми, кто нас истребляет.

– Быть может, мы для них сами сродни лесному пожару или извержению вулкана?

– Ночной охотник без всякой причины напал на наш вертолет. В результате погибла беременная девчушка и экипаж вертушки, а мы с Антоном переломали кости и чуть не предстали перед Господом. Это ничем не спровоцированная агрессия, и никакого иного толкования нет. А сколько раз я сталкивался с другими обращенными – и не счесть!

Мацумото, неспешно хватая палочками вареный рис, задумался над моими словами.

– Ночной охотник – всего лишь инструмент сродни мечу, такой же, как зомби и другие виды некроморфов. Его желание уничтожить врага, по крайней мере, понятно, а наши помыслы? Мы когда-то сражались за эти острова и щедро пролили здесь свою кровь. Мы убивали друг друга по указке тех, кто не видел дальше собственного носа. Мы, словно глупые овцы, бежали следом за пастухом, который понятия не имел, куда приведет его извилистая тропинка жизни. Я всегда утверждал, что политические мероприятия погубят этот мир. Ты и твой друг поступили не очень мудро, мозоля глаза охотнику, просто избегайте с ним встреч и не зевайте. Люди склонны носить маски, выставляя напоказ ту, что им удобна в данный момент времени. Возьмем, к примеру, тебя. С виду – обычный узколобый служака, любящий похихикать у меня за спиной, когда я путаю русские слова, но в то же время человек наблюдательный и далеко не глупый. И я никогда не считал тебя суетливым. Торопыги долго не живут. Прежде чем ввязываться в очередную авантюру, ты взвесишь все «за» и «против», и лишь потом начинаешь действовать. Раньше ты поступал иначе – сначала бил, а потом думал. С годами умнеешь, сынок. Только не поддавайся суете. Не надо.

– Приятно это слышать, – допив чай, я отставил чашку в сторону.

Комплименты учителя пришлись мне по душе, ведь старик был скуп на похвалы, вместо них предпочитая расточать лишь критику и, порой, жестокую иронию.

– А еще ты безнадежный романтик и лентяй, склонный возводить в абсолют разную чепуху и принимать происходящие события слишком близко к сердцу. Все твои наивные представления о добре и зле не стоят и тухлой креветки. Мир намного сложнее, чем кажется на первый взгляд. Невозможно ткнуть пальцем в проблему и вынести ей однозначный приговор лишь на основании своего мировоззрения. Смотри глубже, прямо в корень причинно-следственной связи. Не сражайся с ветряными мельницами последствий, а ищи первопричину. Ты ведь не в ладах с религией? Отсутствие духовности тебе только в минус…