Зимопись. Книга шестая. Как я был стрелочником

– Какой штраф? – пролепетала коренастая.

Перед ней колыхалось море разгоряченных разбойничьих рож, в глазах после долгого похода читалось единственное желание. Девушка побелела.

Урван поднял руку и, когда шум утих, объявил:

– Напоминаю: вечер только начался, еще вся ночь впереди, советую не торопиться. Какие предложения насчет штрафа?

– Пусть теперь вообще без всего ходит! – крикнули из толпы.

Под хохот зрителей проигравшая едва ли не с радостью стянула хламиду и попыталась юркнуть к сидящим в ожидании участи.

– Нет! – взвопили пираты. – Штрафной круг! Да брось же ты тряпку!

Видавшая виды одежонка полетела в траву. Коренастая, еще больше сжимаясь и прикрываясь ладонями, побежала вдоль зрителей. Придерживаемые белые мячики подпрыгивали, ноги переставлялись смешно и нелепо, словно у маленького ребенка. В стране башен я совсем забыл, что женщины, если они не воины и не спортсменки, бегают именно так. Матово светившиеся половинки крепкого зада поочередно вскидывались-опадали-переваливались, будто внутри что-то перетиралось или пережевывалось. Это было забавно и одновременно уныло-скабрезно, вызывало желание прикрыть или полностью прекратить издевательство, но в моей власти оставалось лишь неучастие. Повлиять я не мог, а то, что мог, принесет вред вместо пользы. Я уже все просчитал, и вывод неутешителен. Надо молчать и ждать случая, когда лезть на рожон окажется просто необходимо. Не раньше.

Но и не позже.

Как бы не ошибиться в выборе момента.

Бегунья завершала круг, отовсюду к ней тянулись руки, подбадривающие шлепки слились в один нескончаемый.

Мой сосед тоже чувственно приложился, затем лицо поднялось с удивлением, граничившим с недоверием:

– А ты чего?

– Мне достаточно зрелища.

Не хотелось говорить на эту тему. Но пришлось. Поползав по белокожей бегунье, ледяные глазки соседа переместились на меня и стали ковыряться в поисках крамолы.

– Кто ссыт, тот гибнет, – заявил он, прощупывая на слабость духа.

– Знаю. Но я не нарушаю правил, просто живу по своим.

– Выделяться нехорошо, – сообщил собеседник, на губах застряла ухмылка ожидания: что отвечу на такое обвинение?

– Не выделяться еще хуже.

Зря я так. Мужика зацепило.

– Великий волк дарит отдохновение глазам и телам, грех этим не пользоваться. – Голова соседа покачалась с сомнением, лицо обратилось в стальную маску. – Не принимаешь дар Великого волка?

– Мне нравится другой тип женщин.

Меня смерил взгляд, сказавший все о моем возрасте и о глупости, которой один шаг до невменяемости.

– Женщины делятся на два типа: наших и чужих, – надменно проинформировал сосед. – Здесь все наши, а все чужие не здесь. Гляди, не прогадай, малец. Великий волк не любит инакомыслящих, он лишает их покровительства.

Плевать мне на Великого волка с высокой мачты. Я смотрел на Любу, а она – на завершившую позорный круг бегунью, которая, наконец, подняла одежду и упокоилась среди прочих сидевших девушек. Одеться проигравшей не разрешили, и единственное белое пятно среди серых невольно цепляло взгляд.

И все-таки взор упорно сползал на Любу. Сидя ко мне полубоком, она не оборачивалась и никак не давала понять, что узнала. На ее месте я поступил бы так же. Чего ждать от человека, который бросил тебя, а затем объявился среди душегубов-разбойников? Но хоть бы ухом повела. Неужели не понимает, что я – единственное спасение? Пусть бросил, пусть сволочь и негодяй, как она считает, но никто другой сейчас не поможет!

Или просто не узнала?

Сейчас, когда даже дозорные смотрели не туда, куда обязаны, появилась реальная возможность бежать. Можно просто отойти, вроде как в кустики. Все отвлечены зрелищем. Возможно, за мной даже не побегут. Ну, выстрелят разок-другой. Не факт, что попадут. Но… Люба. Я должен для нее что-то сделать.

Состязание продолжалось. На середину вышла тоненькая девушка. Среди прочих, кого оставили для забав, она выглядела самой убогой, забитой и худосочной. Темные волосы растрепались, тощие ножки дрожали, плаксивое личико с ужасом и мольбой вглядывалось в окружающих: «За что вы со мной так? Пощадите!»

Угодливый страдальческий взор встретился с моим.

«Ну, пожалуйста! – просили девичьи глаза. – Сделай что-нибудь, прекрати это унизительное издевательство! Я отблагодарю!»

Пришлось срочно посмотреть в сторону. Похоже, она из убегайцев. Или из такой бедноты, которой я не встречал в Зырянке. Ее бы накормить, отмыть да приодеть…

Новая участница заняла место напротив спины победительницы, подол послушно вздернулся. Там, где у других примято курчавилось, открылась гладкая кожа.

– О-о! – одобрительно загудел разворошенный открытием шмелиный рой. – Как звать?

– Калинка.

– Давай, Калинка! Сделай ее!

От последнего выражения пахнуло далеким домом. Им откуда только не пахло, устал реагировать. Каждый раз находились вполне внятные объяснения и причины местного значения. Начну выяснять – опять влипну в неприятности. Даже рыпаться не буду. Если среди пиратов обнаружится кто-то из портальных чертей, он уже настолько опиратился, что даже разговаривать с таким не хочу.

Но присматриваться и прислушиваться буду. Чем черт не шутит?

Мысли витали далеко, а взгляд со всеми упирался в Калинку, которая готовилась к поединку. Вполне созревший возраст не позволял сомневаться, что она бреется. Простонародное имя, больше похожее на прозвище, и рыскающий в поисках покровителя взор намекали на неблагополучное прошлое – даже в лучшие времена до плена. Это наводило на мысль, что обнаруженная чистота кожи – не собственное решение. А то и не добровольное. Фигурой Калинка походила на подростка – узкоплечая широкоскулая нескладеха, коленки да кости. Смешливые лучики вокруг рта мгновенно превращались в изможденные морщины, стоило посмотреть на них под другим углом. Ступни и голени были исцарапаны, колени в синяках, по маленьким ягодицам не так давно прошлись ремнем или палкой, если судить по длине и ширине следов. В общем, девчонке в жизни досталось.

Калинка замерла на миг, затем присела, ноги сильно согнулись, корпус склонился вперед. Она словно собралась сходить по-маленькому. Ее противница, наоборот, выгнулась грудью и животом, чтоб обеспечить середине больший размах.

– Начали!

Капитанская рука упала, и реверс победительницы сошелся с похожим на испуганно выставленные кулачки тылом соперницы. Но. Одновременно с откидыванием назад Калинка распрямила ноги, тело выстрелило и в полете целиком обрушилось на высокую девушку.

Бывшая победительница качнулась под прилетевшей тяжестью, в поисках равновесия одна ступня сдвинулась вперед.

– Калинка! – заорали пираты.

Высокую удалили, ее место заняла другая – пухленькая и до безобразия прыщавая, с короткими коричневыми кучеряшками, круглым лицом и близко посаженными глазками. Талия у девицы практически отсутствовала, пышный зад после оголения тоже оказался прыщавым. Симпатии зрителей единогласно остались на стороне предыдущей победительницы. Оно и понятно, мужики есть мужики, а мужикам бы только хлеба и зрелищ, как правильно сформулировали товарищи древние римляне. Хлеб ушкурники заработали (то есть, с человеческими жертвами отобрали у более слабых) сами, а Калинка обеспечивала зрелищем. Причем предоставляла его больше, чем конкурентка, несмотря на несоразмерность объемов. Зрелище – оно не в объемах.

– Ка-ли-нка! Ка-ли-нка! – скандировали зрители.

Девушка расцвела. Морщинки на лице вновь превратились в лучики, хлипкие плечи с гордостью распрямились. Прежде, чем занять место у черты, Калинка несколько раз прошлась взад-вперед перед восторженной толпой, ее лицо сияло, руки победно несли задранную одежонку. Наконец, спины противниц обернулись друг к другу, и нагнувшиеся в противоположные стороны тела словно поклонились зрителям. Узкий боевой таран Калинки мог утонуть в приветливо распахнувшихся объятиях второго, что больше походил на могучую крепость. Боковые крепостные башни посмеивались, глядя на явившегося досаждать несерьезного супостата, и готовились поглотить с потрохами. Одно дело, когда таран бьет в ворота крепости, но если ворота одновременно бьют по тарану…

– Начали!

От веса соперницы Калинку сдуло, как тростинку ураганом.

– Рано! – заорали откуда-то сбоку, а другие подхватили. – Она до сигнала начала! Победа не зачитывается! Штраф!

Был фальстарт или нет, не знаю. Не заметил. Противоречить толпе себе дороже. Проигравшая придерживалась того же мнения и застыла в ожидании приговора.

Фантазией пираты не блистали.

– Долой тряпки и штрафной круг!

Все повторилось. Пышные формы пронеслись мимо, их подхлестывала сороконожка рук (сорокоручка?), а липкая паутина взглядов тянулась сзади, как хвост за кометой. Пираты ревели и пихались не хуже соперниц, прыщи уже не смущали. Смачный звон ладоней по живому барабану напоминал скоротечный бой с применением автоматического оружия. Эти «аплодисменты» перекрывали гогот, одна пятерня попадала по еще не убранной другой, кто-то использовал сразу обе руки и радовался, если хоть одна достигала цели. Болтанка присыпанного кунжутом белого студня у большинства вызвала обильное слюноотделение. Аппетит разыгрался, тон и громкость выкриков все повышались, радостный смех давно превратился в ржание.

Оставленная без внимания Калинка даже погрустнела. Прыщавая кудряшка затмила ее. Посыпались предложения:

– Еще! Приз зрительских симпатий! Круг почета!

Пугливый взгляд метнулся по сторонам, и достигшая валявшейся одежды пышка не рискнула перечить. Второй круг она совершила чуть медленнее, давая пиратам возможность посмаковать ощущения. О Калинке забыли.

– Снова не твой тип? – Сосед только что с душой вмазал второй раз по колыхавшемуся средоточию соблазна. Его лицо лоснилось от удовольствия, но глаза теперь сверлили меня на предмет засланности или чего похуже. – Может, ты не зря с Венцемиром на одном челне обретался?

– Да, тип снова не мой, а нехорошие намеки, пожалуйста, прекратите, иначе мне придется как-нибудь придушить вас ночью, когда никто не увидит.

Сосед отшатнулся, затем мясистые губы искривились в заискивающе-опасной ухмылке, словно у загнанного в угол зверя, который может и подружиться, и порвать на куски:

– Малец, насчет Венцемира прости, забираю слова обратно.

Видимо, эта тема здесь запретна для шуток. Учтем. В моем прежнем мире она стала чуть ли не главной для большинства юмористов, если их можно назвать этим гордым титулом. Мне, например, некомфортно употреблять это слово по отношению к людям, чье творчество не поднимается выше пояса. В том числе уровнем. Тем ценнее исключения.

Сосед прибавил:

– Но и ты не прав, нельзя так со своими, если ты свой.

Бугристый нос обидчиво взвился, широкие ноздри раздулись. Рядом с рослым детиной я выглядел совсем пацаном.

– Тоже забираю слова обратно. Прости.

– Без претензий?

– Без.

Борода соседа вновь обратилась к волнующим сметанным берегам.

– Прости, но не понимаю тебя. Разве тебе ее не хочется?

– Ее? – Я поглядел на доступное всем ветрам, взорам и рукам чувственное великолепие. – Нет.

– Потому что неправильно смотришь на вещи. Возбуждает не тело, а желание его получить.

– Ее хотят получить слишком многие.

– И получат. – Сосед хитро сощурился.

– Вот-вот. Не люблю толпу, толпа всегда в проигрыше. Я единоличник. Люблю стоять в стороне и брать лучшее.

– Лучшее берет капитан, – напомнил сосед.

– Я неправильно выразился. Не лучшее из доступного, а недоступное.

– Совсем заговорился, парень. Недоступное не берут, потому что – недоступное.

– Тогда скажу так: недоступное пониманию тех, кто обожает доступное.

Сосед пожал плечами:

– И все же больше тянет к доступным, чем к привлекательным, это природа.

Бесцельно-глупый треп о бабах плавно перетек в нечто серьезное, если не сказать философское. Это понравилось обоим.

– Важно не куда тянет, – ответил я, – а куда идем.

На меня поднялись внимательные глаза:

– Тебя, кажется, Чапой кличут?

– Кличут, а что?

– Ядрей, – представился сосед.

Состоялось торжественное пожатие рук. Моя чуть не хрустнула, вымученная улыбка с трудом удержалась на губах. Хотя щеки уже задрожали. Еще секунда…

Тиски разжались до того, как из глаз хлынуло.

– Ты слишком остер на язык, – по-дружески сообщил Ядрей, – и чересчур категоричен. Это нормальное свойство юности, но не перебарщивай. Сейчас тебе дают возможность отдохнуть и развеяться. Прими с благодарностью, не выкаблучивайся. А если думаешь по-другому, хотя бы скрывай, здесь этого не любят. Характер – это оружие, главное – не стрелять по своим. Усёк?

После моего кивка разговор прервался, его перекрыл шум происходящего.

Следующая участница не успела встать, а ликующий ор затмил предыдущие. Не девушка, а загляденье. Как только попала в этом бедлам. Ноги от ушей, золотые пряди до талии, сама талия едва просматривается и непонятно как не переламывается под грузом нависших цистерн с молоком. Глаза оленьи, а выпуклости, когда открылись, даже на миг установили тишину. И плевать всем, что лужайка не скошена, кого это волнует, если остальное зашкаливает? Красота затмила необычность.

– Как звать?

– Голуба.

– Го-лу-ба! Го-лу-ба!

Преходяща слава людская.

– Начали!

Калинка постаралась, но потуги совершить прежний кульбит натолкнулись на раздражение зрителей.

– Куда всем телом?! Пихаться надо, а не прыгать. Штраф!

– Но я же… – чуть не заплакала девушка.

– И еще один – за возражения! Два круга!

Из князи – в грязи. Тонкие руки опустошенно стянули рубище, злой свист погнал ее вдоль потянувшихся рук, как цирковую лошадь по арене.

Следы от прежних ударов покрывали тело Калинки не только на ягодицах. Полосы проходили по животу, по груди и даже по шее. Будто ее с самосвала свинцовыми трубами завалило. Но явно не трубами.

Недавняя звезда сезона померкла, ее взгляд вновь молил о пощаде и помощи. В уничижительной позе девушка промчалась вдоль вереницы не особо усердствующих шлагбаумов: ухватить почти не за что, разве что вразумить на дорожку, что и сделало большинство. На Калинку сыпались не флиртующе-любовные шлепки удовольствия, а удары. Кто-то пихнул кулаком. Девушку опрокинуло, и она полетела грудью в землю прямо передо мной.

В последний момент я подхватил и поставил на ноги.

– Спасибо. – На меня уставилась Вселенная, полная слез и боли.

– Пошла! – Ее снова толкнули.

Чужой мир сломался, как раздавленные ботинком хулигана очки отличника. На месте сталкивавшихся в тьме вакуума цветных галактик образовалась одна сплошная Черная Дыра – никаких чувств, никаких красок, никакого света. Полыхнуло смертью. Увы, не смертью тех, кто довел. Это был предел отчаянья, девушка не хотела жить сама.

Ядрей поддал по хлипкому задику, ко мне обратилась его частично беззубая улыбка бывалого бойца с трудным детством:

– Твой тип?

– Еще чего.

Соседский взгляд перетек на удалявшуюся Калинку, и Ядрей хмыкнул с видом взрослого, который учит первоклашку правильно переводить старушек через дорогу:

– Добро не ценится, люди от него наглеют.

– Я просто помог.

– Ну-ну. Теперь будешь расплачиваться, поверь моему опыту.

– За что?

– За все хорошее.

На втором круге он просто оттеснил меня с первой линии. Тоскливый взор Калинки зря рыскал в массе тянувшихся щупалец, которые ударным методом обеспечивали необходимое ускорение поступательного движения.

Далее одна участница сменяла другую, побеждали то вес, то опыт, хотя особого рвения не просматривалось. Зрителей это нервировало.

– Нет стимула, – философски заметил кто-то. – Им все равно. Даже боятся выиграть, чтоб побыстрее с глаз долой.

Несколько голосов мгновенно перевели мысль в нечто знакомое и легко осуществимое:

– Высечь, чтоб пошевеливались!

До порки не дошло, подействовала сама угроза. Пихание стало живее, зрелище – веселее. Со страхом в глазах девушки старались, но излишнего внимания избегали, никто не желал стать чемпионкой.

Мне казалось, что для мотивации лучше чем-то награждать победительниц. Смолчал. Придумать, как объяснить этот очевидный факт разгоряченным пиратам не получилось. Они знали только кнут, пряником считали отмену кнута. Что ж, тоже пряник своего рода.

Дело дошло до Любы. Время, когда не вмешаться нельзя, наступило. Я напрягся.

– Фу. – Урван оглядел примолкшую ватагу соратников. – Еще родит ненароком.

– Следующая! – мгновенно поддержал хор голосов.

Ноги Любы подогнулись, и она практически упала на место.

Застоявшийся воздух с шумом покинул мою грудь. Мышцы расслабились. А колени почему-то задрожали.