Кваздапил. История одной любви. Начало
- -
- 100%
- +
– Как нашла – понятно, а как попала внутрь?
– Дверь была не заперта.
Мадина вела себя так, будто ничего особенного не происходило, а мне было нестерпимо стыдно. Моя нагота, показное равнодушие гостьи, простреливавшей шаловливыми намеками, что равнодушие именно показное… Долго так продолжаться не могло. Лежа перед Мадиной, словно поросенок на столе кверху лапками, невыгодно для мнения о себе и некрасиво раскоряченный, я глядел на незваную гостью, такую шикарную, знойную, томную…
Нет. Какая бы ни была, она сестра друга.
Впрочем, как женщина…
Я судорожно сглотнул. Такие красавицы не ходили ко мне в гости, и я к ним не ходил. «Ко мне» и «к ним» – естественно, не только в территориальном смысле. Настя сегодня ночью – исключение, подтверждающее правило, она единственная, кто снизошел до моей персоны, и то на чужой территории и просто от скуки. Окажись на моем месте кто-то другой, Настя не заметила бы разницы. Красавицы с идеальными на мужской взгляд фигурами и лицами были обитательницами параллельного мира, они жили в недоступной для меня вселенной и со мной не пересекались (во внеучебное время). И не имели желания пересекаться. Ответно я не жаловал их, называя пустышками и потаскушками. По большому счету, Мадина в мое определение тоже укладывалась, пусть и с натягом.
Представитель иной планеты почтил посещением наш серый скучный мир. С этим требовалось что-то делать. Для начала нужно прояснить непонятное:
– Дверь в ванную не заперта, потому что незачем запираться, когда я в квартире один. Вопрос в другом: как ты попала в квартиру?
Придержав низ куртки, Мадина присела на бортик ванны и улыбнулась, игриво поиграв бровями:
– Сказала одному из твоих сожителей, низенькому очкарику, что ты обещал дать кое-какие книги, мне их нужно срочно забрать. Он без разговоров отдал свой комплект ключей. Вот, оставляю, чтоб не забыть. Передашь?
Позвенев перед носом, словно колокольчик, небольшая связка упала поверх тряпок на стиральной машинке. Мадина, кокетливо поигрывая черным локоном, вновь перевела взор на меня. Смущения – ни в одном глазу.
Н-да, ситуевина. Похоже, из-за ожидания чего-то подобного родители и решили вернуть развеселую дочку домой.
– Я скоро уезжаю. – Мадина опустила руку в воду и механически зачерпнула.
– Знаю, Гарун звонил.
– Уже? Быстро же растрепал, хотя не должен. А говорят, будто женщины – сплетницы.
– Я приглашен на свадьбу.
– Жаль, что мне, в отличие от тебя, отказаться нельзя. С удовольствием поменялась бы местами.
– Что думаешь по поводу многоженства?
– Он и это раструбил?
Мадина тоскливо смотрела, как вода стекает сквозь пальцы обратно в ванну. Процедура повторилась неоднократно. Абсолютно голый я, находившийся ниже ватерлинии, беспардонную гостью вроде бы не интересовал, но так только казалось, иначе она не сидела бы здесь с упорством пса, ожидающего кормежки.
– Тебя не смущает, что я перед тобой в таком виде?
– Меня? – Мадина сделала большие глаза, ее взгляд ехидно переехал на мои скрещенные ниже пояса руки, основательно задержался там, пристальный и изучающе-задумчивый, и через жаркую вечность вернулся на лицо. – Нет. А тебя?
– Несколько да, поэтому не могла бы ты…
– Конечно, могла бы! – перебила Мадина. – Какой разговор! – От нее искрило нездоровым озорством, от которого легко прикуривались бы сигареты и автомобили. – Понимаю, нужно быть в равных условиях, и чтобы тебя не смущать…
Она сделала то, чего я не ожидал. Одно за другим куртка, платье и прочее полетело в сторону.
– Мадина!!!
– Сейчас-сейчас…
В своем плачевном положении я не мог воспрепятствовать ничем, кроме гневных окриков, а они не работали. В несколько движений нахальная гостья осталась исключительно в природной одежде.
– Вот так – хорошо? – Она влезла в воду со стороны ног, плюхнулась между моих коленей, а свои перекинула мне через бедра.
Верхнее отверстие ванны на миг шумно захлебнулось, его заткнула откинувшаяся спина Мадины. Над моим животом свелись вместе белые коленки.
– Теперь мы равны.
Искательница приключений нашла их и здесь. Меня пробуравил горячий взгляд.
– Вообще-то я имел в виду несколько иное… – проговорил я запоздало, чувствуя, как чужие ноги стискивают мне бока. Будь у меня лишних килограммов на пару больше – не поместиться нам тогда в одной ванной…
Вот же, опять ванна. Вчера ванна и сбрендившая девушка, сегодня то же самое…
В новой диспозиции мои ладони оказались в опасной близости от никак не предназначенных для них чувственных безобразий.
– Но ведь так тоже неплохо, согласись? – нервно хихикнула Мадина.
Она тоже чувствовала себя не в своей тарелке, но отчаянно храбрилась.
Если называть вещи своими именами, то она была в моей тарелке. Теперь мне понятно, почему медведи из сказки так ополчились на Машу. «Кто спал в моей постели?! Кто ел из моей тарелки?!» Пусть Маша пришла сама, а ее возраст и внешние данные могли показаться медведям достаточными, чтобы женить на ней, скажем, сыночка (это же сказка, там все в конце концов женятся), но медведь и человек – разные виды! В переводе со сказочного – разные люди. Категорически разные. Сказки – ложь, да в них намек.
Я проворчал:
– Что плохо, а что хорошо, определяет воспитание.
– И окружение.
– И традиции. Имею в виду национальные.
– У нас многонациональная страна. Будь я в восторге от обычаев гор, я осталась бы в горах. Возможно, после свадьбы я перееду в Москву. Все для этого сделаю. Четыре стены… – Жгучий взгляд с тоской пробежался по тесноте ванной комнаты, длинные волосы, понизу расплывшиеся в воде, отрицательно мотнулись. – Это не для меня. Я вижу свое будущее по-другому.
Кто же тебя спросит, хотелось сказать, но это уксус на кровоточащую рану, и я вернул собеседницу в реальность:
– Ты горянка, ты должна…
– А ты не горец и не должен, – со злостью перебила Мадина. – Хватит о традициях. Скажи честно, тебе нравится? – Весомые достоинства взвились, словно белые флаги капитуляции, а ладони их хозяйки с чувством огладили демонстрируемые подробности. – Скажешь «нет» – я сейчас же уйду. Но если соврешь…
– Как же ты узнаешь, что я вру?
– Заставлю убрать ладони.
И Мадина поняла, что раунд остался за ней.
– Как мне теперь смотреть в глаза Гаруну? – хмуро осведомился я.
– А как ты в них смотришь, зная, что больше половины твоих сокурсниц он видел в еще худшем виде? Заметь, я употребила слово «видел», хотя могла бы другое, о котором ты догадываешься. Русский язык богат на емкие глаголы.
Удар, что называется, под дых. Возражения увязли где-то между душой и горлом.
Впереди за хрупкой шейкой текла водичка, плавали и извивались намокшие локоны. Встречный взгляд выжигал остатки здравомыслия, как огнеметом. Мозги ушли в отпуск, по пустому черепу гулял сквозняк. Нет, одну мысль инстинкт самосохранения подкинул:
– Как же тебя отпустили?
Подтекст прозвучавшего: искать не будут? Если в таком виде найдут у меня…
– Я не собачка на привязи, пусть моим близким и хочется посадить меня на цепь.
Мы снова умолкли.
Что я мог сделать – сейчас, когда слова не действовали? И вообще. Что же у меня за дни такие начались, критические? Вчера одно, сегодня – вот такое другое, хлеще прежнего. Что при таком начале будет дальше? И, кстати, почему для своих чувственных опытов безупречно сложенная хулиганка выбрала меня? Тихий, скромный, всеми забытый, ничем особым не выделявшийся… Или именно отстраненность от общей тусовки сыграла роль? И моя репутация безопасного честного человека, который никому и никогда не раскроет чужих тайн? Или… своих тайн? Которые, как подразумевается, теперь будут.
И все же. Мадина, к которой меня тянуло все сильнее, была сестрой друга и человеком другой культуры, пусть и не скрывала ироничного и даже высокомерного отношения к родной культуре. Она сама пускалась в непотребные авантюры, но я не мог стать соучастником. Это как если бы на ее месте сейчас оказалась Хадя или, к примеру, моя сестренка. Даже представить невозможно. Как гей-парад в Грозном или открытый для всех желающих нудистский пляж в Махачкале.
Впрочем, можно ли наших с Мадиной младших сестер ставить на одну доску? Пройдет время, и насмотревшаяся телевизора, наслушавшаяся подруг, излазившая интернет моя Машенька однажды созреет, чтобы переступить бортик такой ванны, в которой будет плескаться кто-то из моих нынешних друзей. И они не посчитают это ненормальным. Таковы новые традиции, такова плата за свободу, которая есть у каждого, кто согласен отвечать за нее.
Но Хадя… Никогда. Она и чужой мужчина в ванной, не муж, – это две разные вселенные. Хотя сестры очень похожи внешне. Почти копии, но Хадя – уменьшенная и смягченная, резкие углы заменены плавными изгибами, дерзость во взгляде – кротостью и доброжелательством. И нет такой ценности в мире, какую я не отдал бы, чтобы вместо шалуньи Мадины моих ребер, бедер и голеней касалась ослепительно-солнечная Хадя…
Фантазия отключилась, отказываясь даже воображать подобное. Хадя была не такая. Она даже теоретически не могла оказаться на месте аферистки-сестры. Повторяю: даже теоретически.
Легкие случайные покачивания вернули меня от теории к практике. Покусывая нижнюю губу, колыхавшая воду нежданная собеседница проговорила с плутовским прищуром:
– Мне хотелось сказать тебе одну вещь… ради которой, собственно, я пришла. Меня увозят, ты об этом знаешь, но ничего не делаешь.
На меня будто уличный столб упал:
– В каком смысле?
– А как же данное тобой обещание?
– Какое?! – Я едва не поперхнулся.
Никаких обещаний не было! И не могло быть! Я не даю обещаний сгоряча, потому что привык выполнять каждое слово – каждое! – любой ценой.
– Вчера, – напомнила Мадина. Ее очаровательная головка склонилась набок, забавно поводя вверх-вниз красивыми бровями.
Всплыло: «Ты мог бы украсть невесту?»
Память перегрелась в режиме аврала: разве дошло до обещаний? Нет, вчера эта тема себя исчерпала, не начавшись. Тогда…
Ччччерт!!!
– Вспомнил? – Соблазнительная бесовка повозила ногами, создавая легкую волну. – Ты обещал рассказать о том, о чем мне поговорить не с кем, и как у тебя было… это.
Для иллюстрации туманного понятия низ соседнего тела толкнул меня под водой. Касание нежных зарослей содрогнуло ожогом встречи синтетики с утюгом. Мадина взбудораженно замерла:
– Ну? Ты ведь обещал?
– Не обещал, а был подловлен на слове. И сейчас категорически не та ситуация, чтобы я мог говорить о…
– А какая сейчас ситуация?
Игра кошки с пойманной мышью могла продолжаться долго, так как мышь была в трансе. В желании превратиться в улитку и спрятаться в непробиваемый недоступный домик.
В своем новом состоянии я не мог встать первым и уйти, организм предал меня, ладоням не хватало места.
– Не та, – с тупой упертостью повторил я намного тише.
– Другой не будет. – Мадина развела руками, а потом, не зная, что с ними делать, положила их мне на торчавшие коленные чашечки, обрамленные чуть не вставшими дыбом волосками. – Ты это тоже понимаешь. А слово дал. Если ты мужчина – придется говорить сейчас.
Выпад с последним обвинением был наивным и глупым до крайности, но погружением в детство с его взятием «на слабо» он заставил меня внутренне улыбнуться и протрезветь от пьянящего безумия. Часть крови вернулась в голову и пнула ее, заставляя работать, и та, скрипя и сопротивляясь, приступила к обязанностям.
Для начала надо понять главное: чего перешедшая все границы баловница ждала, когда залезла в ванну к обнаженному мужчине? О нескором возвращении сокомнатников Мадина знает не хуже меня, и ответ получался единственным, для меня неприемлемым. Надо прекращать комедию.
– Если слово дано, его нужно выполнять, – сказал я, рывком коленей скидывая с них девичьи ладони. – С одним условием.
В ожидании подвоха Мадина напряглась, за темными зрачками начался мозговой штурм. Она заранее готовилась к новому раунду словесно-телесной баталии.
Я объяснил:
– Это произойдет на кухне за чашкой чая. То есть, ты сейчас немедленно встанешь, оденешься и выйдешь, там и поговорим.
Меня уничтожающе просверлила вспышка едва сдержанного гнева, и соседка по водоплаванию процедила сквозь зубы:
– Условие единственное? Даешь слово?
Я помедлил немного в поисках подводных рифов, что грозили бы пробоиной и полным крушением планов. Таковых не обнаружилось. Последовал кивок.
– Тогда у меня тоже дополнительное условие. Совсем маленькое.
– Не пойдет.
– Это нечестно!
– Нечестно ставить меня в некрасивое положение по отношению к моему другу и твоему брату, – парировал я.
– Все равно, если ты не согласишься, то я не встану первой. Наоборот, я восприму это как твое желание поглазеть на меня. Еще и обижусь.
– Поглазеть?! Обидишься?! Ты?!
– Скажешь, это не так?
– Сдалась ты мне сто лет!
В опровержение декларируемой позиции взгляд-изменник метнулся вниз, на гладь матовых островов, подсвеченных лампой, они контрастировали с Куинджевской чернотой намокших понизу темных прядей и дьявольскими магнитами глаз. Мадина знала себе цену и пользовалась этим, партия шла не на равных. К сожалению, это понимали мы оба. К сожалению для меня.
– Да я вообще отвернусь или закрою глаза!
И я отвернулся в сторону.
Было бы куда. От себя не убежишь. Чего не видели глаза, чувствовала кожа и помнила память. Особенно не давала покоя родинка на груди. Надо же расположиться в таком месте, чтобы всегда быть на виду. Теперь, зная о родинке, разве забуду я весь пейзаж при каждом взгляде завтра и всегда?
– Хорошо, – сдалась паршивка, при этом явно что-то замышляя. – Закрой глаза обеими руками, и не подсматривать, договорились?
– Догово… Стоп!
– Нет, уже договорились! – всхохотнула Мадина, и ее ладони хлопнули меня по коленям. Понизу пошли теплые волны.
– Нарочно, да? Нравится меня в угол загонять? Садистка!
Довольно улыбаясь, Мадина пожала плечами:
– Тогда возвращаемся к прежнему условию, в нем было, чтобы я встала, оделась и вышла. Но мне нужно еще вытереться. Это сделаешь ты.
Белозубая улыбка ударила меня по глазам.
Интересно, сколько бедолаг уже попало в сети вертихвостки, которую всемерно оберегали от чего-то подобного все окружающие, как свои, так и чужие. И как эти бедолаги выкручивались – тоже любопытно. Или… не выкручивались?!
– Хватит. Это уже не игрушки.
Поняв, что при любом раскладе придется унизительно вилять хвостиком во всех смыслах, я сделал простейшее, на что давно решался, но никак не мог. Слова еще вылетали, когда мои руки взялись за голени Мадины и толкнули назад. Нежный, но крепкий захват распался, тела расплелись, и меня, к восторгу Мадины представшего на секунду во всей красе, пулей вынесло за бортик. Я похватал свои вещи, и дверь за мной захлопнулась.
Уф. Чертовка бессовестная. Как теперь в глаза Гаруну смотреть? Мадина нарочно расстраивает нашу дружбу, или это месть за что-то? Скажем, за недостаточное внимание. Фиг ее знает. Чего хочет женщина – того хочет Бог, а пути Господни неисповедимы.
Глава 7
Обтеревшись полотенцем из запасного комплекта, я натянул одежду на сырое тело и тревожно оглянулся на слишком быстро вышедшую из ванны Мадину. Вместо прежних вещей на ней, спускаясь до середины бедер, мешковато висела белая футболка Игоря, самого длинного из моих приятелей. Мадина сняла ее с веревки, где та сушилась. Футболкой одеяние и заканчивалось.
– Изображая испуганного кенгуру, ты намочил мою одежду, ей теперь надо подсохнуть. Владелец майки не обидится, что она опять стала немного влажной? Надеюсь, он не заметит, я потом повешу обратно, как было.
Мадина вытерла босые ступни о половичок и оглядела комнату, словно увидела впервые. Впрочем, допускаю, что именно так. Когда она вошла и обнаружила, что я в ванной, могла влететь туда, не глядя по сторонам. В старинной песне звучало: «Первым делом – самолеты, ну а девушки – потом». Мадина жила по аналогичному принципу, перефразированному в гендерном плане. Примерно так: «Первым делом – желаемое, на остальное внимания не обращаем вовсе или вспоминаем о нем, когда не о чем поговорить».
Мое жилище произвело впечатление. Спартанская обстановка. Ничего лишнего. Глухие занавески без всякого тюля (зачем его, вообще, придумали, кроме как пыль собирать?) Шесть суровых мужских кроватей – мятых, пыльных, с кучей вещей поверху. На стенах – ни постеров с актрисами-певицами или другими голыми бабами, как любят одинокие парни, ни даже часов. Часы у каждого были в телефоне, а у самых крутых еще наручные. Портить стены запретили хозяева квартиры. Для излишков у нас были шкафы, а для самого необходимого – пол под кроватью каждого.
– Даже телевизора нет, – донеслась невеселая констатация.
– А зачем?
Мадина не нашла, что ответить. Красивым шагом от бедра она прошлепала на кухню. Зашумел наполненный чайник, звякнули чашки.
Кухня у нас – такой же, извиняюсь, свинарник, как и комната: аскетично-спартанский, заваленно-грязный. Что еще ожидать от шестижды холостяцкой кухни? По одну сторону прислонился к стене колченогий стол с тремя табуретами (большее количество едоков кухня за один раз не вмещала) и айсбергом выпирал холодильник. По другую сторону кучковались неряшливые шкафчики, и несколько пакетов с мусором ждали оказии или восстания машин, в зависимости, что наступит раньше. Стальную раковину заполняла немытая посуда, что вполне типично для проживания одиноких парней, где любой рецепт, что начинается с «возьмите чистую тарелку», заранее обречен на выброс.
Сейчас кухня преобразилась. Из окна поливало солнцем, но вовсе не яркий свет волшебно воздействовал на глаза и душу. Набор привычной мебели и предметов превратила в сказочный антураж девушка в футболке. Она – самое прекрасное, что когда-либо украшало это помещение. Да и соседнее тоже.
Как бы ни возражал внутренний голос против присутствия здесь Мадины в таком виде, а душа и глаза, как я только что сказал, радовались. Гарун объяснял задачу сестры в скором браке так: «Только взор мужа радовать». Зрелище, открытое моим глазам, намекало, что в этом плане у будущей семьи проблем не будет.
По сравнению с Мадиной я имел вид предельно презентабельный. Рубашка, джинсы, под ними – трусы, на ногах – носки. Джентльмен. Только галстука не хватало, чтобы с полным основанием объявить: «Бонд. Джемс Бонд».
Любоваться девичьими прелестями было приятно, но нежданное вторжение извне поставит на двух жизнях жирную точку. Еще только размышляя о возможных последствиях, я обнаружил себя вставлявшим ключ в скважину замка. Теперь снаружи не открыть. Такое у нас не практиковалось, это мера крайнего случая. Вдруг кто-то внутри не один и не хочет, чтобы его беспокоили? Конечно, о форс-мажоре следовало предупредить по телефону, и никто в здравом уме не сыграл бы в третьего лишнего. Другое дело, что до сих пор эксклюзивным правом на уединение ни разу не пользовались. Такая у нас компания подобралась. Первым делом – самолеты, как бы ни мечталось об обратном.
И все же слухи обо мне и Мадине ни к чему, а ключ в замке – прямой намек на щекотливые обстоятельства. Оценив расстояние от кухни до ванной, я вытащил и убрал ключ. Вернуться никто не должен, но если случится непредвиденное и дверь оживет скрежетом ворочаемого замка, я успею затолкать гостью в ванную, а тому, кто придет, объясню, что сестра друга забежала за книгами и ей зачем-то срочно понадобилась ванная. Чем меньше подробностей, тем лучше.
При чужих Мадина вряд ли выйдет из ванной без платья.
На душе стало спокойнее. Ну, немного спокойнее.
– Прости, – донеслось едва слышно, когда я вошел на кухню вслед за Мадиной, – я хотела как лучше. Ты такой симпатичный…
Я – симпатичный?! Никогда так не считал. И все, кто до сих пор мне встречался, тоже. Или я что-то понимаю не так, или ситуация резко накренилась в лучшую сторону.
– Ты мне очень нравишься, – без паузы продолжила Мадина. – Давно. Еще когда маленькую защищал от всех, в том числе от брата.
– Защищал? – удивился я. Память по запросу ничего не выдала. Слишком давно это было, и слишком многое произошло после. Старые впечатления забились новыми.
У Мадины, видимо, замещения не произошло, или женская память устроена по-другому.
– Не помнишь? А я помню. Долгие годы ты был моим тайным героем, и теперь, когда мы, наконец, встретились… Мне казалось, что я тебе тоже нравлюсь хоть немножко.
Голос ее дрогнул, еще чуть-чуть – и начнутся слезы, хлопот не оберешься. И мне, недоуменно примеривавшему на себя невообразимую роль героя девичьих грез, пришлось успокаивать:
– Конечно, ты мне нравишься.
Влажные омуты мгновенно просохли:
– Тогда… в чем же дело?
Вот оно, современное воспитание. Сначала запад пришел на север, теперь, как видно, и на юг. Цивилизация, мать ее свобода-равенство-братство, наступает. А если кто-то наступает, то одновременно кто-то должен отступать или капитулировать. Логика. То есть, здравый смысл.
А он, здравый смысл, знает, что лучшая защита – нападение.
– Скажи прямо, чего ты хочешь, – отрезал я нам все пути назад.
Мадина смутилась. Наконец-то.
– Быть сегодня с тобой.
– В смысле…
– Ты правильно понял.
– Глупости. Это невозможно, ты знаешь.
– Совсем не глупости.
– Ты выходишь замуж!
– И что?
Я сел от неожиданности, и хорошо что рядом оказалась табуретка. Мадина опустилась на соседнюю. Хоть за это спасибо, а то с нее сталось бы и на колени мне взобраться.
Невероятно, но в роли защитника изживших себя заветов старины глубокой выступил я:
– Как же будешь жить с мужем, которого придется обманывать?
А придется обязательно, восток – дело тонкое, про юг вообще молчу.
– Обманывать? Обман – это когда человек не выполняет своего обещания.
Ага, камешек размером с увесистый булыжник – в мой пожухлый огород. Но у меня было нечто более увесистое, чем запустить в ответ:
– Разве обман ожиданий – не обман?
– Ты о традициях, которые не дают житья нормальному человеку?
– Я о традициях, по которым живут твои сородичи. Традиции твоих предков. Традиции, которые я со своей стороны тоже уважаю и не хочу нарушать.
– Угораздило же меня родиться не в том месте… – Мадина скривилась. – Обмана не будет, хотя мне не нравится навешивание на меня выполнения давно устаревших требований. Но – пусть, раз так получилось. Что бы ты сейчас обо мне ни думал, а я храню девственность для будущего мужа и буду верна ему, чего бы мне это ни стоило.
– Не понял, – не понял я.
Не сомневаюсь, что ступор мозга бесподобно отразился на моем лице.
Мадина даже не улыбнулась.
– Я – еще ни с кем. И не собираюсь. Не делай, пожалуйста, таких глаз.
– Ты только что сказала, что пришла…
– Значит, ты подумал об… этом?
– О чем же еще после таких заявлений?! – Я нервно встал.
– Бедная же у тебя фантазия.
Мадина тоже поднялась и принялась мерить шагами узкий проход между мебелью и мной. Футболка, надетая на мокрое тело, красочно прорисовывала детали, причем в цвете. Белая ткань в намоченном виде совершенно не предназначена для сокрытия чего бы то ни было. Видна была даже родинка около соска. Даже. Да.
Я позорно молчал.
После нескольких рейсов туда-обратно, незваная гостья замерла рядом со мной. Пришлось снова сесть, чтобы не быть проткнутым взглядом или чем-то помягче, но не менее убийственным.
– Я не планировала делать ничего, что навредит будущей семейной жизни. – Мадина тоже села, но теперь впритык со мной, бедро к бедру. – Я не собиралась обманывать мужа. Ему нужно, чтобы невеста досталась девочкой? Я обещаю. Заметь, я гарантирую это по-настоящему, а не через восстанавливающую хирургию, как некоторые.
Она ждала одобрения. Хотя бы кивка.
Увы, не по адресу.
– Разве это не похвально? – Мадина вновь стала напрашиваться на комплимент, решив, что я не понимаю всей глубины сообщения. – По-моему, это настоящий подвиг.
– А Хадя? Она тоже считает это подвигом?
– Хадя – другое дело. – Мадина недовольно качнула мокрыми волосами. – Из того, что предлагает бурлящий вокруг нее яркий мир, ей не нужно ничего. А мне нужно.
– Думаешь, ей не нужно? – с сомнением переспросил я.
– Не нужно! Поэтому ждать ласк будущего мужа ей труда не составляет. А я узнала, как чудесно разнообразие, и для конкретной меня тратить время на тусклое ожидание – подвиг. Если человеку запрещают кофе, разве он отказывается заодно и от чая? – Мягкое тепло, грозившее пожаром, придвинулось ближе. – Ты же знаешь, что и волки могут быть сыты, и овцы целы.
Я резко ссутулился – на плечах непонятно как выросла гора и сильно придавила. До боли. Боль отдавалась в сердце.