Смыжи

Глава 12. Милица

Змеи-мыши-ежики, новая любовь

Отправиться домой любым из предложенных способов, например, на руках или на птерике, она отказалась. Андрей ушел один – распечатать еще одно устройство, теперь для отпугивания мышей. Милица проводила его взглядом – мокрого, поникшего, ни капли не похожего на уверенного в себе и своих желаниях героя девичьих грез, который приходил во сне.

До последнего момента Андрей таким и был, но в один миг высокий красавец с осанкой гусара и залихватским чубом превратился в старика прежних веков: плечи ссутулились, лицо осунулось, руки опустились. Казалось, у Андрея не осталось никаких желаний. В душе что-то перегорело, из иногда поднимавшихся на Милицу глаз исчезли жадное восхищение и некий животный магнетизм, противиться которому она не могла и не хотела.

Разговор с координатором повлиял на Андрея очень сильно. Из того, что Милица услышала, стало понятно: Андрей хотел продлить эксперимент и даже обратился по этому поводу к правительству. Ответ Кривова сломал Андрея. С берега в поселок ушел опустошенный человек без идей, желаний и мечты.

А у Милицы мечта, наоборот, появилась. Все перевернул один день. Еще вчера она не подозревала, что живет на свете некий Андрей Сигал, что у него крепкие руки, добрые голубые глаза и сказочно нежные губы.

Стоп, про губы – это ей пригрезилось, этого не было. Вернее, было, но во сне. В таком же полуреальном, как недавняя «видео-притча» про речку и два океана.

Но не зря же приходил такой сон! Подсознание подало сигнал: приглядись, это же Он, тот самый, кого ты ждала, ждала по-настоящему!

Первоначально известие о том, что Максим Максимович исчез, ошеломило. Казалось, что жизнь кончилась. Но в день, когда кончилась одна, возникла другая.

В жизни Милицы появился Андрей.

Профессор исчез вместе с женой. А если немешарик на Марсе откроется, и Максим Максимович вернется? В том смысле, что вернется один, без Раисы Прохоровны?

А Милице это уже не нужно.

Пусть возвращается вместе с женой. Пусть всем будет хорошо и все будут счастливы.

Проснувшись сегодня утром, Милица первым делом просмотрела запись, как прошла ночь. Естественно, Андрей не приходил. А сон был очень правдоподобен.

И сны обязаны забываться. Не бывает, чтобы действие запомнилось отчетливо от начала до конца, со всеми чувствами, словами и нюансами. Двести лет назад разработали методику «управления снами» – на первый взгляд логичную, очень похожую на правду. Как проинформировал поток, многие пробовали заниматься по ней, и все разочаровались. Создатели методики советовали перед засыпанием думать на заданную тему, чтобы она всплыла в сновидении. Во сне требовалось понять, что это сон, и управлять им. На словах – все просто. А как узнать, что сон – это сон, как при отключенном распознавании бреда прийти к пониманию, что черное не может быть белым?

Ответ есть. Во сне все кажется нормальным, даже ненормальное. Достаточно определить что-то как ненормальное…

И как же сознание узнает его в том, что считает нормальным?

В сегодняшнем невероятном сне Милица проснулась… да-да, проснулась, такое во сне бывает часто. В общем, проснулась она от направленного на нее, спящую в своей комнате, прямого взгляда.

У кровати стоял Андрей. Он застыл с приоткрытым ртом и чуть разведенными руками, словно не понимал, как здесь оказался. Выражение лица не поддавалось описанию, со скоростью мысли на нем сменялись безрассудство, испуг, решимость, удивление, стыдливость, кураж, робость, мечтательность, любопытство, нежность… Взгляд, ошалелый, обескураженный, почти невменяемый, метался от остервенелого упоения собственной дерзостью до виноватой обреченности.

Внешне Андрей оказался очень привлекательным. Чувствовалась постоянная работа над телом, а не потуги стать совершенным, разово прибегая к телесной модификации. Фигура с непостижимой шириной плеч напоминала призовой кубок – треугольный, с круглой «крышечкой» головы. На животе, как из стальной решетки, выпирали кубики мышц, грудь и низ живота симпатично курчавились.

Чувство стыда, проснувшееся (да-да, это же сон во сне) одновременно с организмом, заставило оценить собственный вид. К нему претензий не возникло. Зеленый полог укрывал до верха груди, раскинутые над головой руки сделали круг и легли вдоль тела поверх одеяла, как бы запечатав его. Этим Милица, так сказать, бросила косточку господствующей морали. Но какое это имело значение, если незваный (ли?) гость пришел в своем естественном виде?

Уточнение про мнимую незваность вылетело внезапно, а в нем, как оказалось, крылась истина. На самом деле Милица хотела, чтобы Андрей пришел. Придти он не мог по определению, этого не допускали установившиеся в мире правила, и все же подсознание в желании счастья подбрасывало идеи, которые противоречили закону. О таком нельзя было сказать вслух. Но ведь про себя – можно? Вот и накаркала.

Если это каким-то непостижимым образом происходило наяву…

За следственным экспериментом следили чрезвычайщики. Ну и зрелище. И какой повод задуматься о Милице и Андрее как адекватных членах общества!

Чрезвычайщики не вмешались. Не дали сигнала, не намекнули на неправильность действий. Не видели? Уснули на посту?

Сон. Однозначно и бесповоротно. Хотя и невероятно.

А во сне…

Во сне возможно все.

– Чего ты хочешь? – Милица посмотрела прямо на Андрея.

Она знала, чего он хочет, ей нужно было услышать его голос, увидеть его желание, ощутить всеми фибрами и прочими, какие ни на есть, жабрами-абра-кадабрами.

– Я хочу тебя поцеловать.

Андрей сказал это просто, как единственную в мире истину. Никогда и никому Милица не позволила бы вести себя так.

Кроме Андрея.

Потом были еще слова, и…

Поцелуй.

Сон? Конечно. Но даже во сне переступать границы нельзя. «Один раз – не водолаз», – утверждала древняя поговорка, но она неправа, поэтому сгинула вместе с олицетворявшей себя моралью.

Милица отлипла от Андрея.

В его глазах бурлили те же мысли и сомнения. Выводы он сделал такие же. Но когда уходил, Милица не выдержала:

– Подожди!

Губы снова встретились.

Им было плохо друг без друга. Им требовалось быть вместе, отныне и навсегда.

Было или пригрезилось?

Конечно, пригрезилось, нет сомнений. Наяву она никогда так не поступит.

А во сне – поступила. Почему?

Знала, что это сон. Только поэтому.

Воспоминание о ночном сумасшествии навело на странные мысли. Что, если кто-то влез в сознание и теперь манипулирует теми, кто оказался в поселке? У Милицы – сны, у Андрея – привидения в окне.

Собственно, к движущимся фигурам, которых не видит техника, относятся оба явления. «Пока не выясним, что именно ты видел, пусть остается привидением», – сказала Милица. Андрея тоже смущало слово «привидение». Здравый смысл говорил, что привидений не существует, это продукт фантазии, востребованный литературой и визуальным искусством. Но что-то мистическое витало в воздухе.

Как на возможную причину, внутренний голос указывал на Вадима Геннадьевича. Мог ли Чайкин создать неких смыжей – живых существ с разумом или его зачатком по принципу птерика, заврюши или немешарика? Мог. Вадим Геннадьевич – такой человек, что он все сможет, если дать ему время и ресурсы.

Вспомнилась нашумевшая история. Недавно один «темный» – человек с несовременными взглядами – задумал незаконный опыт. Любые расчеты можно сделать в голове, на бумаге или в потоке. Первые два варианта по сравнению с третьим – как велосипед рядом с ракетой. Естественно, незадачливый экспериментатор воспользовался техникой. Алгоритмы потока вычислили его, и чрезвычайщики предотвратили нежелательные для человечества последствия еще на стадии идеи.

А можно ли довести дело до конца так, чтобы об этом не узнали?

Хороший вопрос. Будь на него положительный ответ, Милица поклялась бы, что концы истории нужно искать в работах Чайкина. Практика утверждала обратное, в результате мысли шарахались от инопланетного вторжения до веры в привидения.

Сверху донесся клекот, затем резкий каркающий вопль. Над головой птерик разевал пасть с граблями мелких зубов – это он так улыбался.

Теперь глаза глядели на модифицированное существо в опаской: а если и птерик что-нибудь отчебучит? Немешарики тоже казались безопасными, но чрезвычайный блок уверен – угроза существует. Нет причин не верить чрезвычайщикам, безопасность – их профессия.

Прибывший на птерике Мишка не стал спускаться, он приветственно махнул рукой и приземлился неподалеку, у своего бывшего дома.

Его комната беспрепятственно открылась. Признала хозяина. Открылись так же гостиная, где семья собиралась вместе, и оранжерея.

А комната родителей с исчезнувшей Раисой Прохоровной отделилась от остальной части немешарика и осталась непроницаемой.

***

– Мне поручили первым делом узнать, пропустит ли дом бывшего жильца, члена семьи, – объяснил Мишка.

Он пригласил Милицу и Андрея к себе и потчевал чаем с тортом по рецепту Максима Максимовича – украшенные водорослями и политые соком взбитые сладости таяли на глазах, поедать растворявшееся на воздухе яство требовалось ускоренным темпом, пока шедевр кулинарии не превратился в безумную смесь ингредиентов, ни формой, ни вкусом не напоминавших гениально сотворенное из них лакомство.

Андрей разогнал мышей новым пугачом, Милица переоделась в чистое и сухое, теперь они сидели за столом профессорского дома и ели торт.

Обстановке встречи старых знакомых настроение не соответствовало. Тусклый взгляд Андрея не отрывался от пола, Милица не знала, чем помочь, и просто ждала, пока что-то прояснится, Мишка бездумно раскачивался, его глаза то и дело косились на отделившуюся родительскую спальню.

Андрей только что поведал о причинах змеиного нашествия.

– Обычный природный дисбаланс, – рассказал он. – Живые дома создали мышам комфортные условия, а от обилия мышей, своей природной пищи, расплодились змеи. Уменьшить их поголовье можно тремя путями. Первый – кардинальный, но уничтожение давно не считается приемлемым, если нет прямой угрозы человеку. Второй – резкое снижение количества пищи, но это, опять же, уничтожение. Третий – разведение в ореоле размножившейся популяции естественных врагов этих животных. Для змей это, например, ежи. Стоит завезти сюда сотню ежиков, и вскоре природный баланс выровняется.

Все оказалось просто и неинтересно. Обидно было расставаться с щекочущими нервы версиями о привидениях и пришельцах – повелителях змей.

Сейчас Мишка тихим голосом повествовал о своей жизни за прошедшее время:

– Коммуна развалилась. С идеей колонии покончили еще раньше. Нули не брали на себя ответственность, ведь мы не организаторы; а единицы обзывали идею глупостью и смеялись. Наверное, в правительстве понимали, что идея обречена изначально, потому и разрешили по принципу «чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало». Обидно понимать, насколько был глупым.

За прошедший с последней встречи год Мишкино лицо посерьезнело, четко очерченные скулы, как у Раисы Прохоровны, стали чуть массивнее, белая кожа – бледнее, зеленые глаза – ярче. Прежняя короткая стрижка сменилась длинными волосами, собранными на затылке в хвост – на манер, как носил Максим Максимович.

      Мишка покачал головой:

– Правительству сейчас не позавидуешь. Не зря на высшие должности трудно найти достойных, которые согласны нести такую ответственность. Вы следите за тем, что твориться в мире? Все на взводе. У нас, в Ликвидации, работа практически встала – какой смысл наводить красоту, если завтра придется бежать с планеты или закапываться?

Буквально только что для Милицы и Андрея с потока сняли ограничения, теперь они могли знать все, что было доступно другим. Закрытыми остались служебные линии и файлы чрезвычайщиков – опять же, как для всех.

Милица слушала Мишку и параллельно смотрела, что произошло за последнее время. Поток захлестнули разговоры на одну тему: что будет завтра? Работа и учеба периодически останавливались, а кое-где встали совсем – именно об этом говорил Мишка. Всех занимали вопросы: дойдет ли до эвакуации? если да – до какого этапа? и куда же переселятся человечеству?

Несчастья с участием живых домов произошли на поверхности, под водой и на другой планете. Под землей никто не пострадал, и тот факт, что подземных немешариков не существует (или, исходя из планов профессора Зайцева, лучше сказать «еще не создано»), часть населения решила искать убежища в недействующих метро и транспортопроводах, в зданиях с отрицательными этажами и природных пещерах. Расконсервировались древние бомбоубежища и скрытые военные объекты, срочно строились новые, по «невидимым» технологиям, часть подземных сооружений на поверхности маскировались.

Люди видели военную технику, многие – впервые в жизни: дискоиды, ощетинившиеся стволами, ракетами и установками направленного излучения, стратошаттлы, под завязку набитые оружием распада, ползучие гусеничные монстры, способные действовать в условиях взрывной волны в несколько хиросимов… Одетые в форму чрезвычайщики и волонтеры тоже привлекали внимание. Эта форма в экстраординарных условиях – средство успокоить обывателей. Вроде как ситуация под контролем.

Эффект достигался обратный. Простого человека вид военных нервировал, напоминал о неприятном. Люди стали бояться завтра.

Бояться – непродуктивно, и каждый стал думать, что может сделать на своем месте. Проведение частичной мобилизации, предусмотренной планом экстренных действий, не понадобилось; добровольцев, даже из числа подготовленных, оказалось больше, чем требовалось. После того как прием волонтеров временно прекратили, на местах началась запись в ополчение, а так называемые «группы по интересам», объединенные общими увлечениями, дружескими или родственными связями, создавали небольшие дружины. Массово распечатывалось оружие – как личное, вроде лучевых винтовок и нетехнических средств защиты (кинжалов, сабель, щитов, натяжных и пневматических арбалетов), так и крупная наземная и летающая бронетехника. Земляне и марсиане повально отправились на стрельбы и занятия боевыми искусствами – рукопашными и с оружием.

В местах компактного проживания население подготовило к использованию атомные боезаряды – если враг проявится и окажется сильнее, люди готовились пожертвовать собой ради победы. Даже ради маленького шанса победить.

Когда европейцы приплыли в Америку, они обнаружили там цивилизации, невозможные для их логики. Были ли ацтеки, майя, инки и другие хорошими и правильными с современной точки зрения? Нет. А со своей? Наверняка. Во всяком случае, каждый из них сам по себе, в глубине души, был сущим совершенством. А европейцы? Как говорится, хрен редьки не слаще. Для европейцев исчадиями ада были местные жители, для индейцев – пришельцы, и понять друг друга они не могли. Мыслили по-разному.

Если сегодняшний противник землян пришел из далекого космоса или параллельных миров, его логика и мораль тоже могут оказаться другими, более непохожими на нашу, чем европейская и канувшая в Лету американская. Потому и случилось то, что случилось.

      Мишка говорил на эту же тему:

– В духовном блоке настроения разделились. Одни требуют уничтожить все показывающие агрессию и войну произведения искусства. Эти творения выставляют человечество в невыгодном свете. Если наш невидимый враг пришел извне, по тому, чем аборигены восторгаются, он составит мнение о жителях планеты. Надо показать, что мы – миролюбивая цивилизация. Ликвидация завалена советами снести памятники культуры, которые свидетельствуют о войнах прошлого. Это частные послания, у нас их просто переадресуют в соответствующий сектор духовного блока.

– Папа любил цитировать Поля Гогена, – вставил Андрей. – «Произведение искусства для того, кто умеет видеть, это зеркало, в котором отражается состояние души художника».

– Об этом и речь. – Мишка кивнул. – Но отныне мнение художника становится позицией всего вида, в нашем случае – хомо сапиенса.

– А что говорят вторые? – вяло поинтересовался Андрей. – Ты сказал, что настроения разделились.

– Другая часть духовников, наоборот, требует показать противнику, что связываться с нами не стоит – у нас древняя история отстаивания собственных ценностей, многие тысячелетия мы занимались исключительно этим, и сохранившееся наследие предков это подтверждает. Мы дружелюбны и гостеприимны, но разговаривать с собой с позиции силы не позволим.

Милица слушала и продолжала знакомиться с новостями.

Не принятая в волонтеры молодежь по всей Земле объединялась в кавалерийские бригады. Они выбирали командиров и учились действовать слаженно, в группе, с разным вооружением и на двух видах транспорта— дискарах и птериках. Техника имела больше возможностей, но была громоздкой, а птерики все же оставались под подозрением, как творения ЦПР. Их экранировали от постороннего воздействия, переключение управление ими на себя проверялось почти ежечасно. Каждого птерика в обязательном порядке снабдили устройством самоликвидации – чужакам взять их под контроль и использовать в своих целях теперь не получится.

По всей планете началось движение «отказников», жалующихся правительству на недостаточные либо, наоборот, необоснованно чрезмерные действия чрезвычайщиков. Они требуют объяснения, как выведена формула расчета эффективной зоны безопасности, а поскольку цифра конкретными фактами не подкреплена, многие не желают покидать прилегающие к немешарикам районам. Понимая опасность, каждый встал на учет в чрезвычайном блоке, обеспечил себя вооружением и под собственную ответственность остался дома, где несет вахту как внештатный сотрудник – следит за развитием событием человеческими глазами, не веря, что техника справится лучше.

Давление на чрезвычайщиков росло со всех сторон. Слухи о ведущемся расследовании народ не успокаивали, все требовали действий.

Мишка продолжал рассказывать:

– Даже не верится, что прошли всего сутки. Когда мама с папой исчезли, со мной связались чрезвычайщики и послали сюда – войти в дом как члену семьи, а затем, что бы ни случилось, мне сказано остаться рядом, на базе чрезвычайщиков у границы зоны. Если немешарики или те, кто ими воспользовался, никак не проявят себя в ближайшие часы, а загадка не раскроется и останется неясным, как, куда и почему исчезли люди, понадобится моя помощь как специалиста. Ликвидация будет убирать последствия уничтожения, а я буду консультировать на месте.

– Это решение чрезвычайщиков или было совещание координаторов? – Взгляд голубых глаз Андрея стал ледяным.

– Ликвидация не действует без полного одобрения. Экономический блок рассматривает целесообразность, духовный – необходимость, чрезвычайный – безопасность, научно-технический – возможности.– Мишка отвечал машинально, и было видно, что он чувствовал себя неуютно. – Вы знаете, вчера, в ночь трагедии, мне было видение, – вдруг сказал он. – Вроде сна, но будто наяву. Показалось, что папа с мамой меня зовут, я чувствовал их невыразимую любовь ко мне, я тоже очень любил их и хотел быть с ними. Потом выяснилось, что они исчезли. Как думаете, бывают вещие сны?

Показалось, что вопроса Андрей даже не услышал. Его лицо вытянулось, он моргнул…

Он тоже видел! Скорее всего, видел то же самое, что и она.

Может ли такое быть?

Почему нет?

Тогда…

Сон на двоих— не просто сон.

Она поднялась. Под удивленными взглядами подошла к Андрею вплотную и заговорила, стараясь держать ровную интонацию без внешних эмоций, но с безумием бушевавшего в душе чувства, о котором говорил только взгляд – так же, как ночью эти слова произносил Андрей:

– «Меня привело сюда нечто сильное, назовем это судьбой. Тогда все правильно. Я хочу тебя поцеловать, и закон "Поступай с другим так, как хочешь, чтобы он поступил с тобой" на моей стороне: я хочу, чтобы в этом случае он исполнился».

У Мишки даже не фигурально, а вполне реально отвалилась челюсть – рот медленно, без участия сознания, открылся в недоумении и неверии в то, что наблюдали глаза.

Андрей вновь моргнул, словно убеждаясь, что происходящее – не сон.

– Значит, ты тоже… – Он покраснел.

– Да.

– И ты правда чувствовала то, что делала?

– Да.

Андрей помрачнел:

– Но твой Йенс…

– Мой?!

Милица оглянулась на Мишку. Тот прикрыл рукой расплывшийся в улыбке рот, над которым щурились виноватые и одновременно озорные глаза:

– Кажется, меня неправильно поняли.

– Если бы у меня кто-то был, ты узнал бы это из анкеты. Я ничего не скрываю. – Милица чувствовала, что сердце собирается выпрыгнуть из груди.

– Я тоже. – Андрей поднялся, шагнул, встав к ней вплотную, и посмотрел сверху вниз, прямо в глаза. – Теперь – вообще ничего.

Его руки обхватили ее и прижали.

Ее руки сошлись на его шее.

Где-то далеко, в другой реальности, раздался голос Мишки:

– Темнеет. Кажется, мне пора улетать на базу.

Дождался ли он какого-нибудь ответа, Милица не помнила.

Глава 13. Гаврила Иванович

Гоген, Карамазовы, выкинутая мораль

Заложив руки за спину, он долго ходил по кабинету, затем устало опустился в кресло. Глаза привычно остановились на каменном берегу с пеной волн и бродившими по серым голышам горластыми чайками.

Никуда не деться от чаек, уже в печенках сидят. Фамилия «Сигал» тоже обозначала чайку. Отдел, занимавшийся Сигалами, отчитался о результатах.

Итак. Линда и Лайон Сигалы, художники. Ровесники, оба чуть моложе Гаврилы Ивановича. Место рождения – Детройт, центр притяжения многих художников нетрадиционных направлений. Ребенок один – Эндрю Сигал, после того, как остался в России – Андрей Лайонович или, для простоты произношения, Львович, что означает то же, а по звучанию привычнее и благозвучнее. После рождения Андрея супруги целиком погрузились в работу, сейчас вряд ли найдется человек, который о них не слышал.

За прошедший день жизнь обоих Сигалов разобрали по минутам и секундам, от первого до последнего сказанного ими слова. Парочка оказалась любопытной. Они сошлись во время учебы в Художественном, свела их и сделала счастливой парой любовь к Полю Гогену – как к стилю великого художника, которым оба восторгались, так и к его тезису, что запечатлевать на полотне преходящее мгновение – это путь в никуда. Сигалы тоже желали изображать нечто более глубокое и значительное.

Можно сказать, что Гоген стал третьим в их семейном союзе. Экзаменационная работа Лайона на свободную тему – прозрачный куб, где внутри рос куст с вкраплениями флюоресцирующих ферментов. При взгляде на куб с каждой из сторон, включая верх и низ, куст показывал разные картины Гогена.

В Северной Америке Сигалы прославились масштабными полотнами опять же Гогена, выложенными из автомобилей разного цвета. Люди давно не пользовались наземным транспортом этого типа, и ждавшие переработки огромные свалки отдали художникам вместе с огромным куском пустыни.

Такие картины можно увидеть только сверху, но люди уже второй век, как смотрели на мир сверху, поэтому идея понравилась и прижилась. У Сигалов появилось множество подражателей.

Иллюстрация к отчету показала одно из творений Линды и Лайона. С картины, хорошо просматриваемой с полета на птерике или дискаре, на Гаврилу Ивановича печально глядела девушка в строгом платье, позади нее виднелась привезенная из Африки или Полинезии деревянная статуэтка, за окном раскинулся сельский пейзаж. Судя по тому, что девушка заняла весь передний план, это портрет. В те времена художники работали на заказ. Вряд ли кому-то понадобилась абстрактная девушка с такой кислой физиономией.

Взгляд у девушки был не просто грустным. Забитый, рабский, полный жалости к себе и ненавидящий свое положение, одновременно он выражал покорность обстоятельствам и ненависть к тем, кто посмел сбросить ярмо и жить по-другому.

Жуткая картина. На месте заказчика стоило вернуть ее художнику и, если возвращателем был мужчина, по моде тех времен набить морду почитателю принципа «я творец, я так вижу».

Любопытно: Гоген, когда брался за эту работу – что он хотел сказать? Знаменитыми становились художники, в чьих картинах можно увидеть больше, чем там нарисовано. Что имел в виду Гоген? Выяснить правду, по понятным причинам, не получится, но мнение специалистов узнать интересно.

Параллельно выведенное описание сообщило, что картина называется «Молодая бретонка», написана в конце девятнадцатого века. Использованные материалы – как тогда в основном было принято – холст и масляные краски.

Итак, портрет все же обобщающий, хотя и написан, скорее всего, с конкретного человека. Картине просилось название «Взгляд прошлого». До того, как человечество сменило мораль на позитивную, большинство глядело на мир именно так.

Гаврила Иванович еще раз вгляделся в изображение. Тусклая гамма, блеклые тона. С переднего плана на зрителя понуро косится героиня сюжета, взор девушки направлен вперед, но так, будто она глядит не на вас, а в пол – устало и с осуждением, что вы, сволочи, воры и греховодники, живете лучше нее. Лицо – бледное, губы узкие, они плотно сжаты. Жизнь, удивление, волнение, счастье – ничему этому места на картине не нашлось.