В предчувствии измены. Эротический роман

– С чего ты это взяла?

– Я около месяца назад обнаружила на сайте Women.ru признаки, по которым можно распознать, что мужчина тебя больше не любит. У нас всё совпало.

Мариш вздыхает.

– А ещё у нас совсем плохо с сексом – его мало, и он механический и рутинный.

– У Саши много работы… – начинает Мариш.

– У меня тоже, – отрезаю я. – Мы живём, как семейная пара с детьми в десятилетнем браке. Да и того хуже… – я вспоминаю Антона и Катю, и про себя признаю, что бывают исключения.

– Ты думаешь, у него другая? – догадывается Мариш.

Да, эта гипотеза – единственное объяснение, которое я могу дать переменам в наших отношениях. У моего мужа давно много работы, он давно получил новую должность и освоился с ней. В его жизни за последние полтора года не было никаких особенных перемен. Да вообще никаких.

– Всё как-то поменялось, – пытаюсь я размышлять вслух. – Я не могу найти другого объяснения. Только судьбоносная встреча с молоденькой студенткой – что может быть ещё?

– И как резко поменялось? – спрашивает Мариш.

– Не резко. Постепенно. Сначала что-то начинает происходить нечасто, потом это становится системой, а потом ты вдруг осознаёшь, что теперь всё по-другому… Но я помню, что в первый раз серьёзно задумалась об этом на Новый год. Мы всегда занимались любовью в новогоднюю ночь. И не важно, где мы были: вдвоём, у друзей, у родителей, на отдыхе. Мы всегда успевали это сделать. Вроде традиции, которую нельзя нарушать ни при каких обстоятельствах. В этот раз мы были вдвоём, но он сказал, что устал. И быстро уснул… Я не могу передать тебе, какое это унижение – выпрашивать у собственного мужа секс. И чем больше инициативы я проявляю – тем грубее отказ получаю. Скажи мне, неужели я не привлекательна? – я смотрю на Мариш с надеждой.

– Очень, очень привлекательна, – успокаивает она. – Только глаза грустные.

– Это следствие, а не причина, – вздыхаю я. – Мне хотелось бы что-то сделать, но я не представляю что. Эта беспомощность меня убивает.

Мы молчим. Я знаю, что Мариш считает женщину ответственной за сохранение отношений. И наверняка она знает формулу. Наши браки – ровесники. Но я не вижу в их паре с Ильёй тех ужасающих проблем, которые есть у нас. Их единственное краеугольное противоречие – дети. Мариш считает, что семья без детей неполноценна. А судя по словам Мариш, Илья вообще не хочет детей. Данная несостыковка прилично отравляет идеальную картину их отношений. Однако, она любит его, а он любит её. И Мариш ждёт, что он изменится. А мне и ждать-то нечего.

Я вздыхаю:

– Даже не знаю, что ещё сказать. Сплошной бесперспективняк.

– Это временные проблемы. Прежние отношения себя изжили – и это нормально. Вы уже давно вместе. Всё устаканилось. Вы готовитесь перейти на новый этап, нужно это пережить.

– Но ведь чтобы перейти на этот этап, нужно что-то сделать? Нельзя же пустить всё на самотёк. Так не бывает, что мы вдруг ни с того ни с сего опять будем заниматься любовью, дарить друг другу подарки, писать смски, звонить во время рабочего дня и называть ласковыми словами, делать что-то вместе. Я пыталась, честно пыталась проявлять инициативу – но всё время встречала только раздражение. Я чувствовала себя назойливой мухой, от которой он яростно отмахивается свёртком газеты. Сейчас я просто живу дальше. Конечно, попытки что-то предложить с моей стороны ещё всплывают, но это происходит всё реже и реже… Недавно я предложила ему завести собаку, чтобы мы могли выгуливать её вечерами и болтать. Он сказал мне, что я и о нём-то позаботиться не могу. Неужели только у нас так?

Она молчит. Мне вдруг показалось, что Мариш меня слушает вполуха. Это совсем ей не свойственно. Что-то новое с ней происходит, и она не может скрыть эти непривычные переживания. Может, она беременна?

– Нужно менять тактику, – заключает она. – Если твоя инициатива встречает агрессию, не проявляй её больше. Он начнёт сам что-то делать, если ему небезразлично.

– А если безразлично? – с ужасом спрашиваю я.

– Тогда придётся идти на крайние меры, – в её словах звучит нечто угрожающее и таинственное.

Я вдруг подумала о том, что идеализирую её брак. Она редко говорит о том, что у них есть проблемы. Их отношения я вижу только издалека и мельком. С Ильёй я никогда не общалась (до недавнего времени). Нарисованная в моей голове картина их семейной жизни абсолютно субъективна, и далека от реальности. Я вспоминаю наш разговор с Ильёй (снова). То, что он говорил, вносит сумятицу в тот образ пары Мариш-Илья, который я себе представляла. И наверняка Мариш что-то недоговаривает.

У неё звонит телефон. И я, как и раньше часто бывало, слышу голос Ильи в трубке. Но на этот раз мои ощущения острее – его голос теперь не только размеренный и вежливый, он успокаивает меня, и оживляет в то же время. Мне так хочется услышать его ближе. Хочется попросить у неё трубку, и сказать ему «привет». Хочется говорить с ним. Он вызывает у меня нестерпимое желание рассказывать – размышлять при нём вслух, описывать свои ощущения, делиться самыми яркими впечатлениями. И задавать ему вопросы, и слушать, что он отвечает, и всматриваться в его светлые глаза. Представлять, о чём он думает, когда опускает немного голову, хмурит брови и молчит. Догадываться. Разгадывать его, словно головоломку.

– Тебе привет от моего мужа, – говорит Мариш.

Мне словно дали подарок без повода – так неожиданно, и так приятно.

– Спасибо, – улыбаюсь я. – И ему от меня передавай.

Мы встаём, выходим из-за стола. Я обнимаю Мариш, благодарю её за разговор. Может, мы увидимся на следующие выходные. А теперь ей пора.

Она уходит. Я закрываю за ней дверь и остаюсь одна в пустой квартире.

Я не могу по-другому описать мои ощущения – тоска щемит сердце. Я не услышу его голоса ещё по меньшей мере неделю. Я не увижу его ещё неопределённое количество времени. Из-за отсутствия каких-либо хронологических границ пустота возрастает до небывалых размеров – она кажется мне бесконечной, словно Вселенная. И я такая маленькая и неприкаянная в ней, совсем одна, без какой-либо надежды.

Время потянулось бесконечным чередованием будней и выходных, работы и квартиры, коллег и мужа. Почти целый месяц я не виделась с Мариш… И я не слышала Илью. Постепенно тот импульс, который не давал мне покоя, погряз в этой пустоте, и исчерпал себя.

Мне ужасно скучно. И я решила развлечь себя фотовыставкой. Я очень люблю фотографию, хотя сама никогда не отличалась способностями к самому процессу съёмки. Но что касается восприятия – это моя стезя. Я очень люблю смотреть. Визуальный канал развит у меня не слабее, чем у представителей мужского пола. Я люблю глазами, а не ушами. Даже когда я слышу что-то, или ощущаю, я всегда представляю это в красках и движении, в остановленных картинках и развивающихся сценах. Моя фантазия настолько поработила все мои другие психические функции, что я могу видеть всё это с открытыми глазами, продолжая оставлять толику внимания происходящему в реальности. Может, конечно, кто-то скажет, что это уже галлюцинации. Но мне кажется, я просто умею живо представлять свои мысли.

Мой муж считает, что это какой-то защитный механизм психики. Он говорит, что я «стала активно фантазировать после первого года совместной жизни, потому что наши отношения больше не приносят мне тех ярких эмоций, без которых люди моего психотипа не могут считать свой жизненный путь полноценным». Интересно, что бы сказал Илья про мою тягу к фантазиям?

У меня снова появилось невыносимое желание поговорить с ним. Случайно встретиться на нейтральной территории. Мне так хочется сейчас идти вдоль парковой аллеи, и увидеть его на скамейке. Мы бы удивились такой неожиданной встрече. И он пошёл бы рядом со мной, проводить меня до метро.

Я бы рассказала ему про выставку.

Почему я люблю фотографию? Из фотографии появился кинематограф. Скелет фильма – это ряд кадров, это несколько запечатлённых моментов, обозначающих главные точки в той истории, которая должна быть поведана: какие герои, что они любят, что необычного произошло в их жизни? Ведь у каждого человека в жизни происходит поворотный пункт.

Илья согласился бы. Сказал, что просто у кого-то больше, у кого-то меньше этих точек под названием plot point, и чем больше их количество, тем интересней кажется жизнь. Ведь он говорил про предсказуемость – чем её больше в жизни, тем эта жизнь скучнее.

Я бы заметила, что по сравнению с фотографией рассказать интересную историю фильмом и книгой гораздо проще, ведь их материал растянут во времени и пространстве, и при хорошей фантазии автора позволяет даже самую простую банальность превратить в запоминающийся нарратив.

А Илья сказал бы, что как раз такая воля для создателя нарратива может испортить даже самый интересный сюжет, потому что некоторые сцены или описания будут отвлекать от главной мысли. А главная мысль должна быть одна. И если её потерять в череде диалогов и монологов, сменяющих друг друга ярких декораций, то вся история выйдет пустышкой.

А я сказала бы, что чем больше материала для восприятия получит зритель, тем богаче будет возможность интерпретировать. И даже если главная мысль показалась бы ему скучной, он найдёт в истории что-то интересное для себя, близкое его мыслям или биографии. И поэтому у писателя и режиссёра больше шансов понравиться, чем у фотографа, который ограничен одним единственным кадром.

А Илья ответил бы, что автор может дать такое название фотографии, что оно будет вводить в заблуждение зрителя. Слова могут настолько очевидно не соответствовать картинке, что эта дисгармония сама по себе будет привлекательна, вне зависимости от изображения.

А я бы вспомнила, что на сегодняшней выставке названий не было. Там было много фотографий на разные темы – от пейзажей и людей до сюрреалистических инсталляций, запечатлённых на бумаге. Общим для них для всех было то, что их авторы не пользовались фотошопом.

Илья сказал бы, что сейчас это очень модно.

Я бы согласилась, припомнив современные рекламы белья и купальников с моделями обычной внешности, акции «звёзды без макияжа», псевдо-документальное кино, которое снимают молодые режиссёры российской кинематографической школы.

Илья вспомнил бы бесконечные реалити-шоу и передачи, на которых вытряхивают грязное бельё. И сказал бы, что естественность и реализм в его самых грязных подробностях заставляют человека почувствовать себя живым, настоящим в этом квазипроницаемом и пластмассовом мире современных технологий, где представленные в социальных сетях витрины человеческих жизней постоянно вызывают сомнение в их подлинности.

А я бы вспомнила книгу Виктора Пелевина под названием «Snuff», где поглощающие информацию зрители даже не представляют, насколько события, подаваемые как реальность, оказываются спланированными, ловко смонтированными, созданными с целью манипуляции… И ещё вспомнила бы оттуда суру – биоробота, которая «влюбилась» в одного из героев. Мне так понравилось, как она взяла его за руку – она обхватила его большой палец ладонью. Мне кажется, в этом жесте соединилась детская невинность и какая-то необычайной степени опытная порочность. И мне так хотелось взять за руку так какого-нибудь мужчину. Не моего мужа. Я не чувствовала к нему этого искреннего порыва: соблазнить. И вот теперь мне так хочется взять Илью за руку так. И потянуть его в сторону. И указать на какую-нибудь затейливую картинку, которая меня привлекала: ах, смотри! Мне захотелось сделать это прямо сейчас, потому что впереди я вижу красную буковку «М» у входа в метро. А это значит, что мы расстанемся. Что мы снова прервём свой разговор, как тогда, у беседки. Только-только разогнавшись, затронув часть тем, которые требуют более подробного обсуждения. Хотя… эта незаконченность создала такую благодатную почву для моей фантазии. Правда, я сейчас уже не уверена, насколько последствия от этого странного ощущения безопасны для меня.

Я действительно подошла к метро. Мне нужно спуститься вниз и ехать в квартиру. Так не хочется! У меня такое странное чувство удовлетворения на душе. Я впервые в жизни вела своего рода внутренний диалог. Я так ярко представляла наш разговор: слова, интонации голоса… эту очень незатейливую игру в бисер.

Ну же! Мне нужно спуститься! Вернись в реальность, Оля! Впереди несколько станций в подземке, короткий путь к подъезду, полупустой холодильник и непослушный кусок стейка, который нужно пожарить. Впереди обмен дежурными фразами с мужем. Гигиенические ритуалы. Проверка безопасности помещения. Сон.

Почему у нас с мужем так мало друзей?

У нас есть схожая позиция в том, что заводить дружбу на работе – опасно. Пожалуй, это даже опаснее, чем служебный роман. А трудно перевести отношения между собеседниками в дружеские, если не делиться секретами, не поднимать откровенные темы, не приглашать в гости.

Однако если мой муж очень привязан к месту своей работы, то мне с этим гораздо проще. Мои профессиональные способности универсальны, могут пригодиться и в маленькой фирмочке, и в большой корпорации. Правда, я ограничена территориально – отсутствие способностей к иностранным языкам не позволяют мне покинуть родину и поселиться где-нибудь в другой стране. Казалось бы, я работаю с цифрами – мой муж думает, что мне было бы проще, чем ему. Он эксперт в областях узких, работает с абстрактными понятиями, но ведь он хорошо знает английский. На его месте я бы с удовольствием рванула на годик-два на стажировку в США. Сейчас меня здесь ничего не держит. А может, я в глубине души думаю о том, что была бы рада пожить без него. Иногда мне кажется, что я убеждаю его уехать.

Честно говоря, я пыталась представить жизнь без него. Как это? Когда он не будет ночевать со мной в одной постели неделями, месяцами. Не будет язвить мне за ужином после моих неудачных попыток завести беседу. Не будет тащить меня по воскресеньям в продуктовый магазин и к его родителям. Казалось бы, эта скучная и неприятная картина семейной жизни должна мотивировать меня к расставанию. И мысль о том, что я буду одна – в данном конкретном случае должна приносить мне облегчение. Но я не хочу. Не хочу, чтобы мы расставались. Возможно потому, что меня больше пугает одиночество, чем разрыв отношений с этим человеком. А может, я и вправду ещё на что-то надеюсь.

Так почему же у нас так мало друзей? Так было не всегда. Куда делись одноклассники, однокурсники, друзья детства? Как мы умудрились так незаметно растерять громадную компанию, в которой пересекались и заводили дружбу друзья друзей, закручивались романы, планировались поездки в гости. Нам было мало пятницы и выходных, мы могли встречаться вечерами будних дней, хотя бы на часик, хотя бы попить чайку. И численность тусовки всё время менялась: мы могли встречаться вчетвером, всемером, по двадцать человек. По мере того, как все обзаводились семьями, количество знакомых росло. Конечно, мы уже не могли себе позволить встречаться в любой день, но у нас всегда оставалась суббота.

А потом мы отгуляли свадьбу, и всё вдруг стало меняться. Жизнь продолжалась, но как-то… не с нами, вокруг нас. Мы стали часто отказываться от приглашений, стали реже звать гостей к себе. И, в конце концов, нам просто перестали звонить. А мы и не настаивали. Когда я думаю об этом сейчас – мне становится ужасно грустно. Мы рвались к стабильности в карьере, в быту, в отношениях – и теперь как никогда я нуждаюсь в людях. Близких и весёлых, многочисленных.

Осталась только Мариш. С ней мы дружим с детства. И мне иногда так обидно слышать от неё, что она встречалась с кем-то из наших общих знакомых, что её приглашали в гости – особенно когда речь заходит о тех, с кем я когда-то общалась ближе, чем она. Я ревную? Завидую? Нет, просто всё выглядит безнадёжно. Почему у неё получилось, а у меня – нет? Потому что дело во мне… Я что-то сделала не так.

Мой муж говорит, что по социологическим данным близкие друзья появляются в жизни человека до начала полноценной трудовой деятельности. И если к этому времени нет приобретений в социальном мире, или они утрачены, то остальная жизнь обречена на поверхностные беседы, которым не суждено перерасти в понимание и поддержку.

Господи, какая же отвратительная суббота! Никто не звонит, и позвонить некому. Дождь занудно долбит в асфальт, в грязную траву, перебирается с одной ветки полуголого дерева на другую, и неизбежно шлёпается вниз. Темнеет. Часы движут стрелки к ночи. Чем бы мне заняться? Мой муж обещал мне сегодня вечернюю прогулку. И секс.

Я зову его по имени. Он молчит. Вспоминаю, что это очень дурная привычка – переговариваться из разных комнат. Человек может не расслышать, что ему говорят, и начинает раздражаться. Иду в спальню. Мой муж сопит в кровати. Он предпочитает спать во время дождя, если, конечно, выдаётся такая возможность. Я снова зову его по имени. Но он продолжает спать. Даже если я растолкаю его – мне вряд ли понравится результат. А сам он не проснётся в ближайшее время, он спокойно может проспать так до утра.

Я склоняю голову набок и внимательно смотрю на него. Его живот вздымается под серой футболкой, оголяющей волосатую кожу и не накаченный пресс. Ноги раздвинуты, на щиколотках красные полоски от резинок – носки немного сползли, собираясь неровными тёмно-синими складками. Я вижу на одном из них дырку, в которую неаккуратно вылезает палец. Его кисти неестественно вывернулись – видимо, проваливаясь в сон, он пытался подхватить падающую книгу, но на полпути сдался, и она опрокинулась рядом с его туловищем навзничь, подмяв несколько страниц под собственной тяжестью. Его волосы всклокочены. Он давно не стригся, и поэтому они начинают загибаться на кончиках, причём с одного бока вовнутрь, а с другого вовне – это создаёт уродливую асимметрию вокруг его головы. Его короткие, светлые ресницы, будто выгоревшие на солнце, подрагивают от беспокойного движения век – даже не хочу знать, что ему снится. Его рот беспомощно полуоткрыт – я могу разглядеть неидеальный нижний ряд зубов. На лбу, у самой линии роста волос, выступают малюсенькие капельки пота. Он выглядит таким жалким сейчас. Помятым, словно старый холостяк, оставшийся без матери.

Но у меня нет желания приласкать его, пожалеть. Когда я сейчас смотрю на него, вспоминаю о невыполненных обещаниях, предвкушаю одинокий остаток вечера и ночь под отдельным одеялом – я чувствую агрессию – мне хочется… Ах, даже страшно представить, что мне хочется. Мне хотелось бы убить его. Как? Вцепиться ногтями в его глотку? Но он вызывает у меня такое отвращение, что я даже не могу подойти к нему на расстояние вытянутой руки. Может, накрыть его подушкой? Навалиться всем телом. Нет, он сильнее меня, он сразу же проснётся и сбросит меня об стенку. Может, нож? Воткнуть в самое сердце, вон там, рядом с жёлтым масляным пятном на футболке. И что я буду делать потом? Нет, я не про то, как избавляться от трупа, как заметать следы, обманывать полицейских и немногочисленных знакомых. Что я буду делать, если его не станет?

Мне ничего не приходит в голову. Я вижу лишь серую пустоту. Ни одной возможности как-то наладить свою жизнь. И меня это угнетает.

А если просто попросить развода? Мы просто перестанем жить вместе и общаться. У нас, скажем так, нет общих друзей. Очень сомневаюсь, что он будет поддерживать отношения с Мариш – она, скорее, моя подруга… А если будет? Как она отнесётся к моей инициативе разорвать брак? Ведь это для неё священно. Она будет осуждать меня. Она скажет, что я ответственна за то, что не смогла сохранить отношения. И вот я представляю, как он звонит ей. Она жалеет его. Он рассказывает, какая я мерзкая, невнимательная, истеричная. Он рассказывает это ей и Илье. Что они подумают обо мне? А потом мой муж найдёт себе другую… Она будет интересней, моложе, общительнее. Мариш пригласит их к себе. А я приеду в Нару одна. Я буду сидеть между двух пар: Мариш и Илья – Саша и она. Мой муж будет вежлив со своей любимой. Она, конечно, изменит всю его жизнь. Он полюбит динамику, увлечётся экстремальным вождением, начнёт качаться, они будут путешествовать, она будет обсуждать с его мамой посадки на даче… и, конечно, они заведут ребёнка. Я знаю, как это бывает. Он всё предложит ей сам, с искрящейся инициативой и счастливой улыбкой на губах: через пару месяцев они съедутся, ещё через пару месяцев – поженятся, а потом она быстро и легко забеременеет. Она будет причиной его счастья, а он будет счастлив и неотразим. Он будет счастлив без меня.

Они будут смеяться надо мной. Говорить, что я – неудачница. Он будет рассказывать ей, как я обижалась на него за то, что он отказывает мне в сексе. И она, в отличие от меня, узнает причину. Мне хочется стоять здесь и тихо плакать. Я уже не выношу этого чувства беспомощности. Что же мне делать? Ну что же мне делать?

Я держу себя в руках из последних сил. Ненависть и отвращение к моему мужу внутри меня ведут ожесточённую войну. Они оба настолько мощные, что их столкновение сродни планетарному. И какое-то физическое явление происходит с ними от проникновения друг в друга – они не трансформируются в нечто новое, они нейтрализуют друг друга.

Я остаюсь наедине со своей обидой. Я выдыхаю. Я пытаюсь вытащить её из горла дыханием. Но ничего не получается. А сопение моего мужа царапает мои нервы словно ноготь по стеклу, его сбивчивое дыхание похоже на клокочущий смех. Мне хочется выскочить из этой комнаты. Мне хочется бежать по мокрой улице, дрожать от холода, подставлять лицо ледяному моросящему дождю. Главное – бежать. Бежать, и ни о чём не думать.

Мне совершенно всё равно, как я сейчас выгляжу, заболею ли, наткнусь ли на хулиганов – я уже не помню, как преодолела это расстояние от выхода из квартиры до лестницы в подъезде. Я выбегаю. Здесь так пустынно. Вечерняя апрельская мгла скрывает меня от редких прохожих, и их от меня. Я слышу шум мелкого дождя и свои шаги, стучащие по асфальту и хлюпающие по лужам. Я не смотрю под ноги. И мои волосы постепенно пропитываются дождём. Я чувствую себя сбежавшим из дома подростком. И мне так плохо и одновременно так легко сейчас. Моя тоска словно подгоняет меня вперёд. Как хорошо дышать здесь, в этих иссине-жёлтых сумерках. Я забываю о чувствах. Я только ощущаю. И мои мысли превращаются в ощущения.

Я бегу, когда мне хочется. Я останавливаюсь, когда чувствую усталость, и теперь мой шаг превращает этот побег в размеренную прогулку. Здания во дворе сменяют друг друга незаметно, они так похожи, они одинаковые. Мне слишком тихо здесь, и темно. Я выхожу к грязно-жёлтому свету от шоссе.

Я стою у шумной дороги. Капли грязи долетают до моего лица, обочина слишком узкая, и на ней полно мокрой пыли. Но я не хочу возвращаться в тишину дворов. Я никак не могу насладиться этим разрушающим, ритмичным, разнородным грохотом. Мне хочется скорости звука, мне хочется стать неотъемлемой его частью. Впервые в жизни мне хочется идти по разделительной полосе, против безумного московского движения, и одновременно вместе с ним. Я внюхиваюсь в запах бензина, всматриваюсь в ослепляющие огни фар, вслушиваюсь в гул двигателей, я ощущаю… вибрацию…

Я ощущаю вибрацию в моём кармане. Я взяла с собой телефон. Вот же предусмотрительно. Неужели проснулся? Не буду отвечать – пусть переживает и ищет меня под дождём. А если он заболеет после этого?

То ли под страхом обязанности выслушивать мужа о том, какие процессы происходят в его организме под влиянием простуды, то ли из любопытства, я всё же вытащила перебираемое пальцами в кармане мобильное устройство и взглянула на экран. Там незнакомый номер. Но я отвечу.

– Да, – серьёзно говорю я в трубку.

– Привет, – я слышу потрясающий голос в ответ, вальяжный, растягивающий буквы. Я отчётливо представляю как рот, говорящий таким голосом, изгибается в улыбке, – это Илья.

Коленка Мариш похожа на маленькое кровавое месиво. Она нервно хохочет, отворачивается и дёргает ногой так внезапно, что я рискую получить не только в лоб, но и сердечный приступ.

– Спокойно, – периодически чеканю я, – не ёрзай… почти всё.

– Из тебя получился бы отличный врач, – Мариш одним глазом косится в сторону перебинтованной раны.

Я поднимаюсь с корточек и мою руки. Всё равно я умудрилась перемазаться зелёнкой, это уму непостижимо! Безымянный палец правой руки теперь украшает отпечаток зелёной струи. Хорошо хоть кольцо додумалась снять. Говорила я себе, что никогда больше не возьмусь за это изумрудное зло, но у нас дома не оказалось никаких мазей.

– Тебе кажется, что из любого человека, который не боится крови, получится отличный врач, – утверждаю я.

– Этих людей не так уж много, – не соглашается Мариш. – Мы с мамой натуральным образом падаем в обморок при виде крови. – Мариш придвигается ко мне и говорит шёпотом: – Да и Илья, скажу тебе честно, держался из последних сил.

Её шёпот кажется мне таким ласковым. Какая же она нежная. Маленький лесной цветочек на тоненьком стебельке, с полупрозрачными лепестками. Кажется, дотронешься даже кончиком пальца до его согретой весенним солнышком кремово-розовой глади, и его цвет уже развевается по воздуху, оставив серебристую пыльцу на руках.