- -
- 100%
- +
Так прошла зима, грозная, тягучая, туманная, ледяная. Ровно год назад в такую погоду никто не рискнул бы идти вслед за рыбой, обычно жизнь в порту замирала, растягивая осенние дары до весны. Мизерное количество ясных дней в этом году никого не устраивало. Ещё и поэтому в каждую приходящую с моря бурю теперь жители города зажигают красные ракеты. А ещё моряки — народ суеверный, дай просто знать, что ты ищешь, а легенда найдётся. В городе завелось поверье, со штормом он ушёл, со штормом вернётся, надо только подсветить ему путь. Сменяя друг друга, пока не прояснится, они заступали на дежурство, окрашивая небо яркими огнями. И вера их крепла день ото дня. Скорей бы только раздобыть эту лампу — как сверхзадача, как цель всей жизни, как вектор, миссия и мечта.
Она засветилась весной, как раз, когда в садах зацвели тюльпаны, а на деревьях повисла зелёная алыча. В полнейшей тишине лампа впервые, моргнув пару раз, заспорила с луной, пробивая себе дорожку в темноте и сердцах. Уже и не понять, кто тогда подкинул идею, но она как-то сразу прижилась, и маяк назвали Адреевским, а отца назначили его бессменным маячником.
Два года спустя в порт пришла небывалая буря. Ровно как тогда, она прилетела внезапно, пугая всех своим нравом и выпуская в минуты просветления ярые тонкие смерчи, засасывающие в себя кубометры воды, чтобы вылить их километры спустя. Вторые сутки без сна, поддерживая в лампе свет, отец всматривался в чёрный горизонт. Это была привычка, из тех, что на уровне инстинктов: каждую свободную минуту он брал в руки бинокль в надежде увидеть хоть что-нибудь, напоминающее катер.
— Не может быть, — сказал он и включил сирену.
— Не может быть, — подумала мать и надела плащ.
— Не может быть, — удивились все и спустились к морю, как раз, когда огромный и неповоротливый сухогруз плотно сел подошвой на мель. Никогда ещё эти причалы не встречали таких пароходов. Огромный, встав поперек, он стал живым волнорезом в порту, заслоняя младших братьев от ветра и непогоды. Два дня команда пережидала ненастье, им удалось спуститься только на третий, оставив на борту капитана и несколько матросов. Они изучат город, познакомятся с местными, осмотрят окрестности. Они проживут здесь не меньше недели, пока на маяк не заглянет один из членов команды. Старый боцман, приглаживая черную бороду, пожмет отцу руку и скажет спасибо, простое человеческое спасибо за всё, что тот делает для моряков. Отец промолчит. Не рассказывать же, в самом деле, что он любил когда-то плести во дворе сети, слушая, как на кухне гремела кастрюлями мать, напевая себе что-то под нос, а рядом возился мальчишка, которого когда-то не так давно они случайно нашли в гроте. И которого больше с ними нет.
— Откуда у вас этот рисунок? — спросит боцман.
— Он не продаётся, — ответит отец.
Боцман не собирается покупать, у него такой есть, он купил его год назад в соседней стране у парня с собакой, который, говорили, потерял память.
Все станет водой
Екатерина Смерецкая
Уже десятую весну подряд Вазген Давидович, как любой уважающий себя отельер (ему нравилось это респектабельное слово, в нем ощущалась солидность и уверенность), занимался одним и тем же увлекательным делом — готовился к пляжному сезону. Под его неусыпным оком закупались новые комплекты постельного белья, нанимались дополнительные сотрудники в ресторан и горничные для уборки номеров, доставались из кладовок и подвала шезлонги и дополнительные пляжные полотенца. Этот год не стал исключением, и Вазген Давидович, владелец небольшой, но очень гордой гостиницы на морском берегу, стоял на задней террасе своего детища с чашкой кофе, щурился от отблесков апрельского солнца, играющего с водной гладью и наблюдал за очисткой прибрежной полосы.
— Опять забыл солнечные очки, — пробормотал он куда-то в аккуратную бороду и отпил обжигающе горький напиток.
В середине весны Вазген Давидович чувствовал, как время песком с пляжа утекает сквозь пальцы, но дел оставалось много — закупка расходников, химии, приемка готовности номеров — список можно продолжать бесконечно. Первые отдыхающие обычно заявлялись уже на майские праздники: закаленных сибиряков не остановит температура воды в 17 градусов — и верно, почти все номера на первую неделю мая оказались раскуплены. Рабочих рук отчаянно не хватало, хотя на подготовку к сезону были брошены все силы — вплоть до отправки младших сыновей на сбор сухих водорослей с песчаной полосы. Семейный бизнес, как-никак, и радости получения дохода в нём, как ни старайся, меньше, чем упорного труда.
— Арсен, еще справа мусор, за камнем пропустили, — крикнул он сыну.
— Да, пап, — раздался обреченный ответ, и долговязый подросток в темной толстовке понуро побрел к указанному месту, волоча за собой мусорный пакет.
Дни стояли чудесные. Уже иссякли весенние дожди, грязь высохла, солнце еще не угрожало спалить город и людей дотла — только аккуратно оглаживало лица и спины теплыми ладонями, столбики термометров уверенно ползли вверх, обещая жаркое лето. Пахнущий йодом и свежестью бриз легкими касаниями играл с гостиничными флажками и нехотя, без особого усердия, пытался развернуть собранные тканевые зонтики над столами. Неподалёку громко и заразительно смеялись чайки. Вазген Давидович глубоко вздохнул, наслаждаясь прекрасным субботним утром в специально отведенные для этого пять минут, одним глотком допил кофе и, бодро помахивая пустой чашкой, отправился обратно в здание — к всяческой суете. Через несколько шагов на смену птичьим крикам и шуму волны пришел топот десятков ног, звон посуды и ругань старшей горничной, доносившаяся из помещений для персонала.
Сверкающая гладь еле заметно двигалась, солнце смотрелось в нее, как в зеркало, кроткие волны робко крались к полосе прибоя, тихо накатывались на берег, будто опасаясь после зимних штормов потревожить его покой — и без того нарушаемый шуршанием уборщиков в песке.
Истинная благодать — если смотреть на поверхность, но всегда интереснее смотреть за нее.
Вазген Давидович не был одинок в упорных попытках господствовать над хаосом подготовки к курортному сезону и стремлении завершить все планируемое, и даже чуть больше, но он не подозревал о ментальном родстве в этом желании с весьма неожиданной личностью.
Царь Нептун, повелитель части теплых морей, сидел в рабочем гроте на огромном кресле голубого коралла с обивкой из мягких водорослей и принимал отчеты о проделанной работе от подчиненных. От доклада к докладу его морщинистое лицо становилось все мрачнее, и царь незаметно (как он надеялся), перекладывал несколько облупившийся чешуйчатый хвост на раковине-подхвостке, надеясь найти удобное положение. Хвост сегодня болел больше обычного — никто с годами не становится здоровее, и приемлемая поза никак не находилась.
Советник-оградитель шевельнул густыми усами, от чего они еще сильнее расползлись в воде, и, вильнув сине-фиолетовым хвостом со знаками отличия — определенным количеством малых морских звезд — подплыл ближе к царю.
— Государь, — он учтиво поклонился, — примите доклад о подготовке к летнему сезону.
— Докладывай, — неохотно разрешил Нептун и оперся на ребристый подлокотник, выложенный ракушками.
— Работа идет, — начал советник, — сети расставлены, холодные течения пущены, острые камни по берегу разбрасываются…
— Что с акулами?
Неудобный вопрос. Оградитель замялся. Даже усы повисли в задумчивости — хотя, казалось, в воде такое невозможно.
— Катраны объявили забастовку, — наконец ответил он и невольно зажмурился на мгновение, ожидая громогласного недовольства.
Но царь только вздохнул шейными жабрами и спросил:
— И чего хотят?
— Говорят, хотят, как дельфины, утаскивать людей дальше от берега.
— Так они же маленькие!
— Я им так и сказал, — кивнул министр. — А они говорят, что из-за размера их никто не воспринимает всерьез.
Нептун задумчиво потер подбородок.
— Ладно, пусть этот сезон работают вместе с дельфинами. К берегу пошли ядовитых медуз.
— Так они ж…
— Что? — царь начинал раздражаться.
— Ну… Безмозглые.
— Выработать рефлексы не удалось?
— Государь, мы не успеваем. Только что-то получается — они успевают помереть, — подал голос дородный советник просвещения. — Короткий жизненный цикл.
— Тогда по старинке, собирайте в коробки и выпускайте на мелководье, — с нажимом проговорил царь. — А отчет, куда были потрачены выделенные на этот проект силы и чем ваш спецотряд все это время занимался, я от вас потребую дополнительно.
Судя по отсутствию движения шейных жабр на толстой шее советника просвещения дыхание у него сперло.
— Что у нас по борьбе с загрязнением?
Советник здраво-водоохранения, поправив витающие чернильно-синим пятном волосы, выплыл ближе.
— Государь, — он, подобно коллегам, отвесил положенный поклон, — не велите казнить. Обстановка катастрофическая. Погибла треть новой популяции дельфинов, часть вообще отказывается подплывать к берегу.
— Очистительные бригады работают? — царь нахмурился, и снова шевельнул больным хвостом.
— Русалы-санитары, делают, что могут, но объемы сбрасываемого пластика только растут. Половина персонала уже в госпитале с травмами хвостов и забившимися жабрами. А еще глотание… У нас ни дня не обходится без десятков промываний желудка рыбам и черепахам. Ампутации, — он удрученно покачал головой, — тоже на потоке, перебитые лапы и хвосты не заканчиваются.
— Вот как мы поступим, — царь мрачнел на глазах, — тунеядцев-дрессировщиков из проекта по медузам перебрасываем в усиление санитарным бригадам. Вашу стаю, — хмуро обратился он к пухлому, — я расформировываю.
Советник просвещения открыл рот, но, подумав, тут же его закрыл. С царем Нептуном опасно было спорить в минуты плохих новостей.
— Пропаганда поведения в воде вообще работает? — громогласно спросил царь.
Советник пропаганды, самый молодой из косяка советников — практически вчерашний головастик по меркам русалов, поежился и робко выдвинулся вперед.
— Государь, — пискнул он, — мы делаем все возможное, доносим до населения необходимость держаться подальше от лодок, игнорировать цветные кусочки в воде, но…
— Но что опять? — прогудел Нептун и раздраженно потер лоб.
— Сами понимаете, — советник пропаганды смотрел только на песчаный пол, не смея поднять глаза, — память как у рыбок.
Царь потер рукой лицо. Он начинал злиться уже по-настоящему, и вода вокруг него опасно пришла в движение.
Косяк советников переглянулся, и безмолвно пришел к единогласному решению. Про сброс сточных вод сверх нормы договорились пока не сообщать.
***
Пляжный сезон на побережье теплого моря — неизбывно шумное, беспокойное время: дети, таскающие ракушки, мамы с телефонами, папы с пивом и молодежь с дискотеками. Уединения не видать никому и нигде до самого октября, разве что на рассвете, и то, бодрые бабушки — ранние пташки, уже тут как тут с пяти утра.
Жаркий, раскаленный июльский полдень обещал отдыхающим багровые ожоги, повышенное давление и тепловые удары — но предупреждения спасателей останавливали немногих, и на песке, насколько хватало глаз, как говорили те самые бодрые бабушки-жаворонки, «курице негде было клюнуть».
Вазген Давидович каждый год инструктировал персонал на предмет необходимости напоминать жильцам про головные уборы, воду и правило не находиться на солнце с двенадцати до шестнадцати часов, но усилия имели весьма переменный успех. Его не покидала мысль, что сознательные гости и так в курсе предписаний, а бессознательным он ничем не поможет, но не мог иначе — считал это вкладом в благополучие постояльцев. Так же, как и плакаты на пляже и в отеле с призывами «Не сорить!», «Убирайте за собой!», «Мусор в море не бросать!» считал вкладом в благополучие уже моря. Делай, что можешь — таким постулатом руководствовался Вазген Давидович и регулярно выделял средства на закупку мазей от ожогов в каждый номер — включая, разумеется, в стоимость проживания.
По отелю уже катился, как волна на горячий песок, слух о кишечной инфекции — в этот раз раньше, чем обычно, но в своих поварах и поставщиках Вазген Давидович оставался уверен. Нахлебались гости грязной соленой воды, как пить дать. Учитывая множество отдыхающих и количество новых отелей, сбрасывающих стоки тут же, в воду, это случалось каждый год — хотя уровень загрязнения, согласно отчетам, в допустимых пределах. Разумеется.
***
На заре вселенной существовала только вода, вода — первозданный хаос, из которого вышло все сущее, и все мы — часть ее. Была ли мать сыра земля поднята богом, выловлена ли уткой из Мирового океана или явлена под копытами небесного оленя, появилась ли из грязной пены — в начале начал все было водой.
И когда-нибудь все станет водой снова.
Возможно, этот момент приближался быстрее, чем казалось на первый взгляд — потому что в июльский вечер того же дня царь Нептун, сквозь толщу воды, в бледных солнечных отсветах заметил огромное мусорное пятно, проплывающее прямо над его дворцом, а его любимая ездовая черепаха вернулась с пастбищ без одной лапы.
Подданные болели, с каждым днем становилось все тяжелее дышать — не помогали ни очистительные водоросли, ни перенос течений — вода становилась все грязнее, и скоро вместо санитарных стай понадобились отряды могильщиков.
Раздражение копилось в царе, он почти не спал, раздавая указания — подводное царство настигала катастрофа. Формировались косяки добровольцев, выделялись еще руки и хвосты для госпиталя, вплоть до собственных дочерей — но это все равно оказывалось борьбой с невидимым врагом, что многочисленнее и настырнее подводного народа.
И вот Гэри, истекая кровью, пришла без лапы. Она больше никогда не сможет полноценно плавать. Царь посмотрел на собственный хвост, где с каждым днем становилось все меньше чешуи, на свою младшую дочь, которая баюкала черепаху с зашитой культей. На пока еще здорово-зеленой коже русалки появлялись язвы и ранки — не первые вестники наступающей беды.
Царь Нептун закрыл глаза и, не сдерживаясь, вышел из себя, и низкий, отчаянный то ли рык, то ли рев его рассеялся на многие километры под водой. А море, прислушавшись и поразмыслив, вышло из берегов.
***
Вазген Давидович старался никогда не пренебрегать прогнозами погоды. Особенно если его администратор под вечер вламывался в кабинет, не дожидаясь разрешения в ответ на стук.
— Вазген Давидович! — худощавый молодой человек в белой рубашке и жилете распахнул двери. — Завтра с утра обещают бурю, смерч и наводнение.
— Все сразу? — спросил тот, не отрываясь от подписания бухгалтерских документов.
— Да, — администратор оправил жилет и откашлялся, — мол, такого побережье еще не видело. Возможно, будет даже землетрясение.
— Что, даже землетрясение предсказали? — он глянул на парня поверх очков.
Вазгена Давидовича новости не удивили. Оповещения о непогоде у моря приходили последние полчаса на все телефоны, — и рабочий, и личный, и средний, новости пестрели предвкушающими ужас заголовками.
— Не сгущай краски, — продолжил отельер, — насколько я помню, мы продлевали страховку.
— Конечно, — ответил молодой человек. — Но у нас полный отель людей, мы на первой береговой линии. А вдруг будут жертвы? Мы всех в отеле не удержим, еще и куча детей.
Вазген Давидович на секунду задумался. Первая его мысль — отмахнуться, мол, «Сами виноваты, все взрослые люди». Но с другой стороны, у него было четыре сына и некоторое чувство ответственности за своих постояльцев — сарафанное радио есть сарафанное радио. И, хотя таких новостей каждый сезон хватало, чутье подсказывало, что все не ограничится сильным ливнем или шквалистым ветром.
— Организуй на завтра экскурсию в горы. Недалеко, просто чтобы убраться с побережья. Обойдите людей, расскажите, что завтра в отеле будет санитарный день, и в порядке утешения мы предлагаем поездку. Персоналу на завтра отгул, за свой счет.
Администратор поднял брови, но под суровым взглядом начальника только кивнул и отправился выполнять указания.
Вазгена Давидовича почему-то не покидала уверенность, что никто не откажется.
***
Япония известна ужасающими цунами настолько, что цунами — изначально японское слово, перекочевало практически без изменений во многие языки мира. Но никто не прогнозирует подобное явление в небольших теплых морях — потому как это невозможно, нет таких пространств и сейсмической активности.
Но то, что происходило тем утром на побережьях некоторых стран, по-другому назвать тяжело, но можно.
Катастрофа.
Первая черно-синяя смертоносная волна, пенясь, с невозможным шумом выбросилась на берег, сгребая в пучину вод все, что нашла: ларьки с сувенирами, пляжные зонты, лежаки и яркие полотенца, термобоксы с кукурузой и уличных прохвостов-дрессировщиков с обезьянами. Люди, животные, деревья, здания — волна хватала всё без разбора, не разделяя ни пол, ни возраст, ни национальность. Мировые воды рассердились настолько, что не находили другого способа сказать, как им больно — и никто не приходит на помощь. Оставалось только изливать ненависть, голодной, яростной хваткой впиваясь во все на своем пути, ведь если тебя заставляют страдать и нет сил терпеть — хочется заставить страдать в ответ.
Жаркое утро на морском берегу обернулось криками боли, ужаса и горькими слезами — потому что соленые различить в том хаосе не представлялось возможным.
Когда же море успокоилось, пожрав все его раздражающее, на берегу сиротливыми пеньками остались фундаменты и в ярости разбросанные сваи — остатки былой роскоши, больше ничего на протяжении нескольких километров. Море организовало себе зону отчуждения и довольно плескалось барашками в прежних берегах.
***
Вазген Давидович оказался единственным отельером, у кого не пострадал ни один постоялец. Он, конечно, гордился своей дальновидностью, и даже дал пару интервью местным каналам, но отель отстраивать заново не стал, купил на полученные от страховой деньги небольшой гостевой дом ближе к горам и переехал с семьей в ту же местность, занявшись знакомым делом подальше от морского берега. Интуиция, без которой невозможно построить бизнес, подсказывала, что соленые воды никому не рады — да и жена, увидев руины гостиницы, умоляла его уехать поскорее.
Пока всё не стало водой.
Сказка о том, как вернулось море
Полина Маламахова
Когда горело море, люди молчали. У них не нашлось слов ни для молитв, ни для проклятий. Тридцать дней и ночей полыхала чёрная вода, тридцать дней и ночей молчание властвовало над берегами. Меж домами гуляла смерть. Смерть просачивалась ядовитым дымом под двери, забиралась в горло, сжигала тела изнутри. Море больше не могло любить тех, кто его терзал, кто лишал его голоса, закатывал в бетон и железо, кто променял любовь на пользу, а искренность на выгоду. Море умирало. Может быть, оно хотело жить. Хотело, но не могло.
На тридцать первый день на месте большой воды остались только кости и пустота. Большие города обратились в кладбища, да и маленькие заметно обезлюдели. Жизнь съежилась и прибилась к домам людей с сильными руками и стальной волей. Спины их всегда были прямы, а взгляд хмур, но ясен. Они дали бой смерти. Как она ни звала, ни манила, обещая вечный покой, не удалось ей уговорить их лечь на дно, к обгоревшим скелетам морских тварей.
Много-много лет спустя в семье потомков этих людей родилась девочка с глазами цвета зимнего моря. С самого детства еë родители не ведали покоя. Стоило им отвернуться, как дочь смело шагала к открытому огню или тянулась за блестящим лезвием ножа. Когда она стала уверенно стоять на ногах, то сразу отправилась на улицу, проскользнув в чуть приоткрытую дверь. Отец позже скажет, что оттащил её от морды тощей твари, которую соседи называли собакой, лишь за миг до встречи пухлой детской ладошки и острых белых клыков. Девочка не верила. Животные её всегда любили. После того, как сгорело море, звери и птицы необратимо преобразились — кости их проступали рельефом сквозь шкуру, а шерсть превратилась в жёсткую, короткую щетину. Они начали уходить от людей, а те, что оставались, отличались злобным нравом. Не было больше диких и домашних — лишь те, кого удалось укротить. Потеряв море, люди потеряли право на верный взгляд и надежный рык, выживание не щадит никого. Часто людей отмечали укусами и царапинами, а девочку не трогали. Всю порцию отпущенной ей боли она получала от своих соплеменников. Многие не могли простить девочке светлых волос, ясных глаз, ловких рук и дерзких речей. А ещё она носила с собой чужой страх — шла туда, где темно, где ещё оставались следы пляски смерти.
По ночам в её сны проникал протяжный гул, похожий на плач, и пронзительные звуки, словно что-то трещало и лопалось одновременно. А ещё раздавалось шуршание и перестукивание маленьких камешков. Эти сны лишали её покоя, и она никак не могла усидеть на месте. Все попытки привлечь её к готовке, шитью или присмотру за соседскими малышами оборачивались разочарованием. Она делала, почти не споря, и делала хорошо, но при первой возможности перекладывала обязанности на другого. А сама сбегала, чтобы спуститься на ставшее пустыней дно и бесконечно долго бродить среди никуда не плывущих рыб.
Родители пытались запирать её, прятать за тяжёлые металлические двери, но она каждый раз находила новый способ сбежать, когда хитростью, а когда дерзостью. Однажды отца встретили дома мрачные лица, плач жены и кровавые отпечатки ладоней на стенах — так его дочь хотела на волю, что не пожалела рук, выкручивая новый замок. С тех пор девочка получила полную свободу, а в довесок к ней и вечную родительскую тревогу, ведь других детей в семье не было. В мире без моря новые люди рождались редко, и каждый становился одновременно надеждой и благом, любовью и болью.
Её сердце билось ровно, даже когда родители кричали. Не просто так рвалась девочка к костяным узорам. Там жила тайна. Между изгибов сухого дна, среди камней мерцал маленький, не больше детского кулачка, ярко-красный шарик. Он всегда сиял где-то вдалеке, так, что увидеть его можно было лишь краем глаза. Девочке никто не читал сказок, потому ей неоткуда было узнать, как опасно идти вслед за сверкающими огнями вглубь темноты. Ей было лишь чуточку страшно и всерьез обидно, что огонек никак не удавалось рассмотреть поближе.
Недалеко от места, где жила её семья, обитала одна старая чудачка. Волосы у неё были седые и короткие, а руки и щеки украшали синие геометрические узоры. Она всегда ходила расстегнутой, не боялась пересудов, говорила то, что думает, и не ждала от судьбы подарков. Полы её длинного то ли халата, то ли пальто, хлопали на ветру, словно в складках ткани поселилась свобода. Женщина жила в доме, полном старых книг, которые другие давно бы отправили на растопку. Но она их читала, так они спасали друг друга. Девочка тоже любила читать, но ещё больше любила слушать и запоминать чужие истории. И она не знала никого другого, кто мог бы ей помочь.
Старая женщина сидела на завалинке у своего дома и сшивала вместе разноцветные куски ткани, чтобы сделать из них одеяло. Она славилась своим мастерством не меньше, чем знаниями и независимостью. Белый кусочек ложился к синему, синий — к темно-зеленому, а тот — к ярко-алому. Глядя на незаконченный узор, девочка почувствовала, как внутри заворочался колючий зверёк.
— Здравствуйте, — какой бы непослушной ни была девочка, в этом мире без моря стоило соблюдать хотя бы вежливость, иначе все бы уже давно легли рядом с рыбами, — а что вы шьете?
— И тебе не болеть. Зачем пришла? — старая женщина не любила долго ходить вокруг да около.
— Я хочу знать про тех, кто живет на дне не-моря!
Женщина отложила в сторону свою работу и посмотрела на гостью внимательнее. Лоб девочки закрывала прямая чёлка; прямыми были и её взгляд, и осанка. На тёмных штанах виднелись пятна грязи, носы тяжёлых ботинок истёрлись, но девочка всё равно оставалась красивой и очень живой. Женщина посмотрела на своё одеяло, красное и зелёное, синее и белое — на отголосок истории, о которой люди не хотели вспоминать. Иначе их спины согнулись бы под тяжестью ошибок предков.