- -
- 100%
- +
— Иди за мной, — сказал он. — Если ты останешься на улице после того, как Архитектор проснётся, тебя найдут Ищейки. А если тебя найдут Ищейки...
— Что?
— Я не смогу тебя спасти.
— Почему ты вообще хочешь меня спасти?
Он посмотрел на меня. Долго. Слишком долго для того, кто называет себя бездушным инструментом. Его глаза сканировали моё лицо — лоб, скулы, подбородок, губы, — искали что-то и, кажется, нашли.
— Я ещё не решил, хочу ли, — ответил он. — Пока я просто откладываю решение.
И впервые с момента нашей встречи уголок его губ дрогнул. Не в улыбке — в намёке на неё. В тени намёка. В обещании.
Мы пошли через город. Солнце висело над горизонтом — огромное, золотое, совершенно неподвижное. Оно не садилось. Оно просто ждало. Чего — я пока не понимала.
---
Он привёл меня в Храм. Я ожидала увидеть золото, мрамор, симметрию — как всё в этом городе. Но Храм был другим. Чёрный камень, грубо отёсанный, как в древних соборах, которые строили не для красоты, а для вечности. Высокие своды терялись во тьме — купол был так высок, что его не было видно. Циферблат без стрелок висел над алтарём, огромный, как луна. Внутри пахло пылью и временем — настоящим временем, которое шло, текло, старило. Не то что снаружи, где всё застыло в вечном закате, как муха в янтаре.
Храм Сломанных Часов был готическим собором наоборот. Не для молитвы — для убежища. Не для Бога — для тех, кого Бог забыл. Свечи-сгустки золотого света плавали в воздухе, как медузы в невидимом море, и тени от них танцевали на стенах — медленный, бесконечный танец, который успокаивал и тревожил одновременно. Каменный пол был истёрт не ногами прихожан, а временем, которое здесь не текло. Алтарь — простая каменная плита — был холоден, как надгробие. И пахло здесь не ладаном, а пылью, старыми книгами и чем-то ещё — памятью, которую не смогли стереть. Которая цеплялась за эти стены, как мох цепляется за камни.
— Здесь ты в безопасности, — сказал Кассиан, закрывая за нами тяжёлую дверь. — Архитектор не видит это место. Оно существует в слепой зоне.
— Почему ты помогаешь мне?
Он прошёл к алтарю и замер спиной ко мне. Чёрный плащ сливался с тенями, и на секунду мне показалось, что он сам — часть этой готической архитектуры. Горгулья, сошедшая с крыши. Статуя, которая вдруг ожила.
— Я не помогаю. Я изучаю.
— Что именно?
— Тебя. Ты — первая за долгое время, кто сохранил эмоции после Перехода. Обычно прибывшие либо пусты, либо напуганы настолько, что Ищейки ловят их в первые часы. Ты другая. Ты шумная. Но твой шум — не страх. Это что-то иное.
— И что же?
— Я пока не знаю. — Он шагнул ко мне, и свечи-сгустки дрогнули, как от сквозняка. — Но я собираюсь выяснить.
Он протянул руку — ладонью вверх. Длинные бледные пальцы, холодные, как сама Бездна. Я колебалась ровно секунду. А потом вложила свою ладонь в его.
Холод пронзил меня до костей. Ледяные иглы побежали по телу — от запястья к плечу, от плеча к сердцу. Я вскрикнула, попыталась отдёрнуть руку, но он держал крепко. Его пальцы сомкнулись вокруг моего запястья, и на секунду мне показалось, что я чувствую не только холод, но и что-то ещё. Что-то под ним. Тепло? Или это была иллюзия, в которую я хотела верить?
— Терпи, — прошептал он. — Первый контакт всегда самый болезненный.
— Что ты делаешь?
— Ставлю метку. Она скроет твой запах от Ищеек.
Боль отступала медленно, сменяясь онемением. А потом — странным, почти приятным покалыванием. Я опустила глаза. На моём запястье, там, где его пальцы касались кожи, распускался серебристый узор. Змея, кусающая себя за хвост. Такая же, как у него. Только меньше. И целая — без скола.
— Готово. Теперь ты моя.
Я отдёрнула ладонь, прижала к груди.
— В каком смысле — твоя?
— В прямом. Я поставил метку Хранителя. Это значит, что любой, кто попытается причинить тебе вред, будет иметь дело со мной. — Он усмехнулся — сухо, холодно, но в этой усмешке было что-то почти человеческое. Что-то, что он прятал лучше, чем свою тень. — Поверь, в Элизиуме это серьёзный аргумент.
Я смотрела на метку. Она пульсировала в такт сердцу. Моему сердцу. Которое билось где-то далеко — или близко? — в такт далёкому писку.
— Спасибо, — тихо сказала я.
— Не благодари. Ты — мой эксперимент. Если ты умрёшь, я не узнаю, почему твоё прикосновение причинило мне боль. Так что твоя жизнь — в моих интересах. Не более.
Он лгал. Я чувствовала это. Не знаю, откуда — может быть, метка передавала что-то, чего он не говорил словами. Может быть, просто женская интуиция. Может быть, то, как его пальцы задержались на моём запястье на секунду дольше, чем требовал протокол. Он лгал. И он знал, что я знаю.
На стене, над алтарём, висели часы. Огромные, чёрные, без стрелок. Они молчали. Но когда Кассиан вышел, оставив меня одну, они тихо, едва слышно, тикнули.
Раз. Другой. Третий.
Как сердце. Как кардиомонитор. Как обещание.
Где-то далеко — или близко? — раздался звук. Тихий, ритмичный. Писк. Писк. Писк. Я вздрогнула. Огляделась. В храме никого не было. Только я, алтарь и сломанные часы на стене. Но звук продолжался. Равномерный. Электронный. Будто где-то за пределами этого мира, за золотым небом и мраморными стенами, работал аппарат. Медицинский аппарат. Я прижала руку к груди. Сердце билось в такт звуку.
А потом звук оборвался. И наступила тишина. Но прежде чем она сомкнулась надо мной, я услышала голос. Не Кассиана. Другой. Женский. Уставший. «Пациентка Винтер стабильна. Кома второй степени. Прогноз... неясный».
Я моргнула. Храм. Алтарь. Символы. Я на месте. Но где — здесь?
---
---
ГЛАВА 2. ХРАМ СЛОМАННЫХ ЧАСОВ
Время здесь не идёт. Оно стоит, как вода в болоте, и так же пахнет — застоем и тайной. Единственные живые часы в этом городе — сломаны. Как и он сам.
Я не знала, сколько прошло времени. В Элизиуме его невозможно было измерить. Солнце застыло на линии горизонта и не двигалось — ни вперёд, ни назад. Золотой свет лился отовсюду одинаково, не становясь ни ярче, ни тусклее. Здесь не было утра, дня, вечера. Только вечный закат — момент, который в реальном мире длится минуту, а здесь был растянут на вечность.
Я сидела на каменной скамье у стены и разглядывала метку на запястье. Она пульсировала серебром в такт моему сердцу. Змея, кусающая себя за хвост. Уроборос. Символ вечности, бесконечности, замкнутого круга. В учебниках по истории архитектуры я видела этот символ на древних храмах — он означал циклическую природу времени, бесконечное возрождение, вечное возвращение. Ирония не ускользнула от меня: я попала в мир, где время остановилось, и получила метку, которая символизирует бесконечное повторение. Как будто Вселенная решила пошутить. Как будто Архитектор — если он существовал — хотел сказать: «Ты заперта в вечности. Привыкай».
Я провела пальцем по серебряным линиям. Они были тёплыми — не ледяными, как его пальцы. Живыми. Как будто метка дышала вместе со мной. Я думала: что он чувствовал, когда ставил её? Боль — да, он говорил, что моё прикосновение причиняет ему боль. Но что ещё? Он сказал: «Я не чувствовал боли три тысячи лет, маленькая смертная. Ты вернула мне её одним прикосновением». Он произнёс это с выражением, которое я не могла расшифровать. Не как проклятие. Скорее, как... чудо? Нет. Как будто он обнаружил что-то, что считал потерянным навсегда. Как будто боль была для него не наказанием, а доказательством. Доказательством того, что он ещё жив.
«Ты — мой эксперимент», — сказал он. Но его глаза сказали другое. Его глаза — штормовое небо с трещиной во льду — сказали: «Ты — что-то, чего я не понимаю, и это пугает меня, и это манит меня, и я не знаю, что с этим делать, но я не хочу это отпускать».
Я думала о его лице. О резких скулах — они были такими острыми, что, казалось, могли резать свет. О сжатых губах — они почти никогда не разжимались, кроме как для сухих, холодных фраз. О штормовых глазах — серых с тёмными вкраплениями, как тучи перед грозой. В этих глазах на секунду мелькнула трещина, когда он смотрел на меня. Я изучала архитектуру пять лет. Я знала, как выглядят трещины в конструкции. Маленькая трещина — начало большого разрушения. Или начало чего-то нового. Мост либо рушится, либо становится прочнее после ремонта.
Каким будет его трещина?
— Тебе идёт.
Я вздрогнула. Кассиан стоял в дверях — бесшумно, как всегда. Чёрный плащ, скрещенные на груди руки, глаза цвета штормового неба, изучающие меня с холодным, почти научным интересом. Интересом, за которым он прятал что-то другое. Что-то, что он не позволял себе чувствовать.
— Ты всегда появляешься без звука?
— Я Хранитель. Шум — это то, что я подавляю. В том числе свой собственный.
— Удобно.
— Функционально.
— А если бы ты захотел, чтобы кто-то услышал, как ты идёшь? Чтобы, например, предупредить, что ты не призрак?
Он моргнул. Медленно. Как будто этот вопрос никогда не приходил ему в голову.
— Я не хочу, чтобы меня слышали. Я не хочу, чтобы меня видели. Я не хочу, чтобы меня... — Он осёкся. — Это не имеет значения.
— Имеет.
Он не ответил. Прошёл к алтарю и провёл рукой над каменной плитой. В воздухе зажглись символы — древние, незнакомые, но от них веяло чем-то родным. Будто я видела их раньше. Во сне. В бреду. В учебниках по архитектурной истории, которые я штудировала перед дипломом. Некоторые из них напоминали готические розетки — круглые окна-цветы, которые я чертила для проекта.
— Что это? — я кивнула на символы.
— Память мира. Элизиум — не просто город. Это машина. Она питается воспоминаниями. Когда человек попадает сюда, его память стирают. Медленно, слой за слоем. Сначала детство — ты забываешь лицо матери, запах дома, первую игрушку, вкус бабушкиного пирога. Потом юность — первую любовь, первую боль, первую мечту. Потом зрелость. Последним уходит имя. Ты перестаёшь быть собой. Ты становишься... — Он указал на граждан за окнами Храма. — ...этим. Взамен дают покой. Вечный покой. Большинство довольно.
— Но не ты.
Он замер. Символы погасли — резко, как будто он захлопнул книгу.
— Я — Хранитель. Я не получаю покой. Я его обеспечиваю.
— И тебе это не нравится.
Он резко развернулся. Шагнул ко мне — слишком быстро, слишком близко. Я почувствовала холод, исходящий от его тела — он был как сквозняк из открытого склепа. Запах озона и горьких трав заполнил пространство между нами, и я вдохнула его — глубоко, как вдыхают воздух после грозы.
— Ты ничего обо мне не знаешь, — произнёс он, и в его голосе зазвенел металл. — Ты не знаешь, сколько веков я здесь. Не знаешь, что я сделал, чтобы стать тем, кто я есть. Не знаешь, почему Архитектор боится меня больше, чем любого другого существа в этом мире.
— Тогда расскажи.
Он отшатнулся. Отвернулся. Прошёл к противоположной стене и застыл там, глядя в пустоту. Его тень метнулась за ним — быстрее, чем следовало. Я видела, как она на секунду приняла форму волка — острая морда, настороженные уши — и тут же снова стала обычной тенью.
— Рассказывать нечего, — бросил он. — Я — тюремщик. Ты — заключённая. Наши отношения не предполагают душевных бесед.
— Но ты же привёл меня сюда. Ты спас меня. Ты мог сдать Ищейкам и забыть.
— Мог.
— Почему не сдал?
Тишина. Долгая. Густая. Часы на стене тихо тикнули — один раз, другой, третий. Как сердце. Как предупреждение.
— Потому что, когда я коснулся тебя там, на мосту, — произнёс он медленно, не оборачиваясь, — я почувствовал боль.
Я не поняла.
— Боль?
— Да. Настоящую. Живую. Такую, какой не должно быть в этом мире. — Он повернулся, и я увидела его глаза. Они больше не были штормовыми. Они были цвета расплавленного серебра — светящиеся изнутри, как витражи в тёмном соборе. — Я не чувствовал боли три тысячи лет, маленькая смертная. И ты вернула мне её одним прикосновением. Как ты это сделала?
Я смотрела на него. На его бледное, совершенное лицо, искажённое мукой непонимания. На его руки, сжимающиеся в кулаки — костяшки побелели, ногти впились в ладони. На татуировку змеи, которая, казалось, двигалась в такт его пульсу — пульсу, которого у него не должно было быть. Я видела перед собой не Хранителя. Не инструмент Архитектора. Я видела человека — или то, что от него осталось, — который три тысячи лет был заперт в тюрьме собственного тела и вдруг обнаружил, что стены дали трещину. И эта трещина была я.
— Я не знаю, — честно ответила я. — Я вообще ничего не знаю. Ни где я, ни кто я, ни почему я здесь. Всё, что у меня есть — имя. Эллария. И то я не уверена, что оно моё. Иногда мне кажется, что я украла его у той девочки, которой была до смерти брата. Она была живой. Она смеялась. Она строила мосты. А я — просто её тень.
Он смотрел на меня долго. Очень долго. Его глаза сканировали моё лицо — лоб, глаза, нос, губы, — как будто искали что-то. Как будто видели меня впервые.
Потом кивнул. Принял решение.
— Я научу тебя выживать, — сказал он. — Не потому, что хочу. Потому что мне нужно понять, что ты такое. А для этого ты должна остаться в живых.
Он снова подошёл. Протянул руку — ладонью вверх. Тонкие бледные пальцы дрожали — едва заметно, но я видела. Хранитель Бездны боялся. Боялся прикосновения. Боялся боли. Боялся того, что эта боль с ним сделает.
— Дай мне свою ладонь. С меткой.
Я замешкалась. После его слов о боли — после того, как он сам признался, что моё прикосновение причиняет ему боль, — давать ему руку было... непросто. Это было как прыгнуть в ледяную воду. Как шагнуть с моста.
— Это приказ, — добавил он сухо. — Не просьба.
Я вложила свою ладонь в его.
Холод пронзил меня до костей. Ледяные иглы пробежали по телу — от запястья к плечу, от плеча к сердцу. Но на этот раз я не вскрикнула. Я сжала зубы и смотрела ему в глаза. Вызов. Принятие. Всё сразу.
— Хорошо, — произнёс он едва слышно. В его голосе было что-то новое. Что-то похожее на уважение. — Ты учишься.
Его пальцы сомкнулись вокруг моего запястья. Метка вспыхнула ярче, и по телу пробежала волна — уже не боли, а чего-то иного. Чего-то похожего на электричество. На связь. Как будто два провода, которые шли параллельно, вдруг соприкоснулись — и между ними проскочила искра.
— Что ты делаешь? — прошептала я.
— Калибрую метку. Теперь она настроена на меня. Если кто-то причинит тебе вред, я узнаю. Где бы ты ни была.
— Ты будешь следить за мной?
— Я буду защищать тебя. — Он отпустил мою руку. — Это разные вещи.
Он отошёл к алтарю. Я прижала ладонь к груди. Метка всё ещё светилась, но уже мягче, теплее. Почти как живая. Почти как обещание.
— Эта метка — не просто защита, — сказал он вдруг, глядя на мою змею. Его голос был тихим, почти интимным. — Это проклятие. Змея, которая пожирает себя, — это мы. Хранители. Мы бессмертны, но мы уничтожаем себя каждый день. Службой. Равнодушием. Памятью. Мы — вечные пленники, которые охраняют других пленников. Тюремщики, запертые в той же тюрьме. Мы не можем умереть, не можем уйти, не можем забыть. Единственное, что нам остаётся, — служить. Служить и ждать. Ждать непонятно чего.
— Но твоя чешуя сломана.
— Да. — Он коснулся своего запястья, провёл пальцем по сколу. — Моё проклятие дало трещину. Я не знаю, почему. Архитектор пытался стереть мою память об Айе, когда ставил метку. Он почти преуспел. Но что-то осталось. Что-то, что не поддалось. Может быть, это была любовь. Может быть, упрямство. Может быть, просто случайность. Я не знаю.
Он помолчал. Поднял глаза и посмотрел на меня. В его взгляде было что-то, чему я не могла найти название. Что-то древнее и новое одновременно. Как будто он сам не понимал, что сейчас скажет.
— Может быть, — произнёс он медленно, — потому что ждал тебя.
Я замерла. Воздух в Храме стал плотным, как вода. Свечи-сгустки замерли. Часы перестали тикать. Он — тот, кто три тысячи лет прятался за маской цинизма, — только что показал трещину. И эта трещина была прекрасна.
— Почему ты не сдал меня? — спросила я снова. Мой голос был хриплым. — И не говори про эксперимент. Я не поверю.
Кассиан замер у двери. Спина, обтянутая чёрной тканью, была напряжена — каждая мышца, каждый позвонок. Я видела, как побелели костяшки пальцев, сжимающих дверной косяк.
— Потому что ты первая за три тысячи лет, кто посмотрел на меня и не увидел монстра, — произнёс он тихо. — Даже если ты ошибаешься.
Он вышел. Дверь закрылась беззвучно — как будто сама реальность расступилась и сомкнулась за ним.
Часы на стене тикали. Раз. Другой. Третий. Как сердце. Как обещание.
Я осталась одна в огромном пустом храме. Посмотрела на метку. Она пульсировала в такт сердцу. И впервые за долгое время — возможно, впервые за восемь лет — я почувствовала, что кто-то меня ждёт. Что кто-то смотрит на меня и видит не монстра. Что кто-то, такой же сломанный, как я, протянул мне руку — и я её взяла.
---
ГЛАВА 3. ГОРОД ПУСТЫХ
У них у всех одинаковая улыбка. Три миллиметра. Я измерила. Идеальный угол. Идеальная ложь. Интересно, сколько миллиметров в настоящей улыбке? Я забыла. А он — никогда не знал.
— Не отставай.
Кассиан шёл быстро — слишком быстро для того, кто называл это «экскурсией». Его чёрный плащ развевался за спиной, хотя ветра по-прежнему не было. Я почти бежала, чтобы поспевать за его широким шагом, и мои ноги, ещё не привыкшие к твёрдой почве Элизиума, гудели от напряжения. После падения с моста всё тело было ватным, непослушным, чужим — как будто я вселилась в кого-то другого.
— Куда мы идём?
— В город. Настоящий город. Не открыточный фасад, который ты видела с моста.
— А что я видела с моста?
— Рекламный проспект. — Он усмехнулся — сухо, невесело. — Архитектор любит, чтобы новоприбывшие впечатлялись. Золото, мрамор, фонтаны. Красиво. Безопасно. А потом они расслабляются. Перестают бояться. Начинают чувствовать. И тогда приходят Ищейки.
— И что случается потом?
— Потом они улыбаются. Три миллиметра. Как все.
Мы вышли на широкую улицу, вымощенную светящимся камнем. Такие же улицы я видела с моста — но теперь я замечала детали, которые ускользнули тогда. Трещины в мраморе — тонкие, едва заметные, но повсюду. Они шли от фундаментов к вершинам зданий, как морщины на стареющем лице. Будто город пытался расколоться изнутри, но что-то удерживало его — невидимые скрепы, невидимые цепи. Я подумала о готических соборах, которые веками держатся на контрфорсах — внешних опорах, не дающих стенам рухнуть. Что было контрфорсами этого города? Страх? Память? Пустота?
Запах — вернее, его отсутствие. Воздух здесь был не просто стерильным — он был мёртвым. Никакой влаги, никакой зелени, никакой жизни. Только золотая пыль, оседающая на языке металлическим привкусом. Я провела языком по нёбу — вкус был как от монеты. Старой, стёртой, забытой.
Люди скользили мимо нас — мужчины, женщины, старики, дети. Все в белых одеждах — простых, без единого шва, как саваны. Все с одинаковыми улыбками. Их движения были плавными, как у заводных кукол — ни одного лишнего жеста, ни одного резкого поворота. Их глаза смотрели вперёд — не на меня, не на Кассиана, не друг на друга. В никуда. В вечность. В пустоту.
— Они видят нас? — спросила я.
— Видят. Но не замечают. Они не замечают ничего, что не вписывается в их картину мира. А мы не вписываемся.
— Почему?
— Потому что мы не улыбаемся.
Я поймала себя на том, что действительно не улыбаюсь. И Кассиан — тоже. Его лицо было маской — холодной, резкой, прекрасной в своей мрачности. Байронический герой, сошедший со страниц готического романа. Он смотрел на пустых граждан с чем-то средним между презрением и... жалостью? Нет. Скорее, с усталостью. С усталостью того, кто видел это три тысячи лет и перестал надеяться.
— Ты их жалеешь? — спросила я.
— Я им завидую. — Он не смотрел на меня. — Они счастливы. По-настоящему. Они не помнят, что потеряли. Они не помнят, кого потеряли. Они просто есть. Как камни. Как вода в фонтанах. Как эти чёртовы золотые яблоки. Они не чувствуют боли. Не чувствуют вины. Не чувствуют одиночества. Они... свободны.
— Это не счастье.
— Это покой. В Элизиуме это синонимы.
Мы вышли на площадь. Она была огромной — гораздо больше, чем я ожидала. В центре бил фонтан — вода текла вверх, нарушая законы физики, собираясь в золотые сферы на вершине и рассыпаясь радужной пылью, которая оседала на мрамор серебристым налётом. Вокруг фонтана стояли скамейки из белого мрамора — холодного, без единой трещины, — и на них сидели люди. Десятки людей. Все — в белом. Все — с одинаковыми улыбками. Они сидели неподвижно, как статуи, и смотрели на воду, которая текла вверх, и это было самым жутким зрелищем, которое я видела в своей жизни. Не потому, что это было уродливо. А потому, что это было красиво. Слишком красиво. Красота, которая не дышит.
А в дальнем конце площади возвышался Собор.
Я узнала его сразу — хотя никогда не видела раньше. Чёрный шпиль, пронзающий золотое небо. Витражи, которые не пропускали свет, а поглощали его — как чёрные дыры, как открытые рты. В нишах, где в человеческих церквях стоят святые со сложенными в молитве руками, здесь висели зеркала — сотни зеркал. В них не отражались лица прохожих. В них отражалась пустота. Серая, колышущаяся, живая пустота. Я поняла: эти зеркала показывают не то, кто ты есть, а то, кем ты станешь после Перевоспитания. Улыбающуюся тень без прошлого. Я отвела взгляд — быстро, как будто обожглась.
На крыше Собора сидели горгульи. Настоящие, не каменные. Ищейки, застывшие в ожидании. Их морды — вытянутые, почти человеческие — смотрели вниз, на площадь, и в их глазах отражался вечный закат. Они ждали. Ждали шума. Ждали нарушителей. Ждали меня.
— Собор Шепота, — произнёс Кассиан. В его голосе не было ни страха, ни благоговения. Только констатация факта. Так говорят о месте, которое стало привычным — как дом, как тюрьма, как могила.
— Там происходит Перевоспитание?
— Да.
— Ты... ты водил туда людей?
Он замер. Я видела, как напряглись его плечи — каждая мышца, каждый сухожилие. Как побелели костяшки пальцев. Как его тень за спиной вздыбилась, на секунду принимая форму волка, а потом снова опала.
— Да, — ответил он. — Много раз.
Я должна была ужаснуться. Отшатнуться. Обвинить его. Но я смотрела на него — и видела не палача. Видела того, кто носит свою вину три тысячи лет и не может её сбросить. Видела того, кто наказывает себя каждый день — и не может остановиться. Видела того, кто три тысячи лет назад сделал выбор, не зная, что этот выбор станет вечностью.
— Ты не хотел этого, — сказала я.
— Не хотел, — подтвердил он. — Но это ничего не меняет. Я делал это. Я — часть системы. Я — рука Архитектора. Я — тот, кто отводил людей в Собор и смотрел, как они выходят пустыми. Это не сотрёшь. Это не исправишь. Это навсегда.
— Тогда почему ты до сих пор здесь? Почему не сбежал?
Он повернулся ко мне. Его глаза были цвета штормового неба — тёмные, бурные, полные того, что он так старательно прятал.
— Куда? — спросил он. — Куда бежать из вечности? Из себя?
Я не нашлась с ответом.
---
В этот момент двери Собора открылись. Не распахнулись — медленно, торжественно разъехались в стороны, как врата в преисподнюю. Из них вышли двое Хранителей — таких же, как Кассиан, но с пустыми, стеклянными глазами, без проблеска, без трещины. И женщина. Она улыбалась. Идеально. Уголки губ — три миллиметра. Но из её глаз текли слёзы. Крупные, прозрачные, они катились по щекам и падали на белое платье, оставляя тёмные дорожки. Она не вытирала их. Она не замечала. Она шла — плавно, как заводная кукла, — и улыбалась, и плакала одновременно, и это было самым жутким, что я видела.
— Почему она плачет? — прошептала я. Мой голос дрожал.
— Тело помнит то, что стёрли из сознания. — Голос Кассиана был ровным. Слишком ровным. Так говорят, когда хотят скрыть, что им не всё равно. — Это остаточная реакция. Пройдёт через пару дней. Она станет идеальным гражданином.
— Идеальным...
Я смотрела на женщину. На её слёзы. На её улыбку. На то, как она прошла мимо нас — в двух шагах, — и даже не заметила. И что-то внутри меня сломалось. Не та стена, которую я строила восемь лет. Что-то другое. Что-то, что я считала мёртвым. Оно проснулось — и это была ярость. Чистая, горячая, настоящая. Первая эмоция за восемь лет, которую я не могла контролировать.