Измена. Билет в один конец

Пустота.

—

Вечером дверь палаты открывается, и я слышу тяжелые шаги.

Они неторопливые, уверенные, хозяйские.

Я поднимаю голову и вижу его.

Высокий, плечистый, с сединой на висках. Лет сорока пяти, не больше.

Лицо суровое, изрезанное морщинами — следы ветра, времени, тяжелых дум.

Глаза серые, холодные, как зимнее небо.

На нем простая рубашка с закатанными рукавами, темные брюки, на ногах — добротные ботинки.

Он смотрит на меня, и в его взгляде нет ни жалости, ни любопытства.

Одна усталость.

Долг.

— Очнулась, — говорит он, и голос низкий, хриплый, будто он им редко пользуется. — Хорошо.

— Вы... вы генерал Волконский? — спрашиваю я, и голос предательски дрожит.

Он кивает, не садясь, не подходя ближе.

— Дмитрий Сергеевич, — поправляет он. — Можно просто Дмитрий.

— Спасибо, — выдыхаю я. — Спасибо, что спасли меня.

— Долг военного, — он пожимает плечами, и в этом жесте столько привычной отстраненности, что мне становится холодно. — Не мог оставить человека умирать.

— Но вы... вы не знали, кто я. Могли проехать мимо, — говорю я, чувствуя, как слезы подступают к горлу.

— Не проехал, — коротко отвечает он.

Повисает тишина.

Я смотрю на его руки — крупные, сильные, в мозолях.

Руки человека, который привык работать, привык отвечать за других, привык не жалеть себя.

— Вы знаете, кто я? — спрашиваю я. — Врачи сказали, у меня нет документов.

— Нет, — он качает головой. — Ни имени, ни прошлого. Только кольцо. Может, муж где-то ищет. Может, нет.

— Я ничего не помню, — шепчу я, и слезы текут по щекам. — Совсем ничего. Только грохот колес и крик.

Он молчит.

Долго молчит.

Потом подходит к окну, смотрит на улицу, говорит, не оборачиваясь:

— Врачи сказали, память может вернуться. А может и нет. Нужно время.

— А если не вернется? — спрашиваю я. — Что тогда?

Он поворачивается, и в его серых глазах я вижу что-то похожее на сочувствие.

— Тогда будешь жить дальше, — говорит он. — Как новая ТЫ.

Как новая.

Я — новая.

Без прошлого, без имени, без дома.

— Вас выписывают через два дня, — продолжает он, и в его голосе появляются командные нотки. — В больнице вас держать не будут. Денег у вас нет, документов нет. Жить негде.

Я опускаю глаза.

Он прав.

У меня нет ничего.

Даже имени.

— Социальный реабилитационный центр, — говорю я тихо. — Медсестра сказала, туда отправляют таких, как я.

— Отправляют, — он кивает. — Я был там. Вчера.

— И? — я поднимаю на него глаза.

— И решил, — он делает паузу, будто взвешивает каждое слово. — Ты поедешь ко мне. Поживешь у меня в доме.

— Что? — я не верю своим ушам. — Зачем? Вы меня не знаете. Я могу быть кем угодно. Могу быть опасной.

Он усмехается — в первый раз, и эта усмешка невеселая, горькая.

— Опасной? — он смотрит на мои худые руки, на капельницу, на живот. — Ты в восьми неделях беременности, весишь меньше пятидесяти килограммов и не помнишь, как тебя зовут. Вряд ли ты представляешь угрозу.

— Но почему? — я не понимаю. — Почему вы хотите мне помочь?

Он молчит.

Долго смотрит в окно, на темнеющее небо.

— Моей матери нужна помощь по хозяйству, — говорит он наконец. — Она старая, ноги не ходят. Ты могла бы... готовить, убирать, присматривать за ней. Взамен — крыша над головой и еда. Пока не встанешь на ноги.

— А если я никогда не вспомню, кто я? — спрашиваю я, чувствуя, как страх сжимает горло.

— Значит, так тому и быть, — он пожимает плечами. — Будешь жить новой жизнью.

— Но у меня есть ребенок, — я кладу руку на живот. — Чужой ребенок. Не ваш. Зачем вам это?

Он снова усмехается, но теперь в его глазах что-то меняется — появляется тепло, которое он, кажется, пытается спрятать.

— У меня не было детей, — говорит он тихо. — Уже не будет. А ты... ты молодая. У тебя вся жизнь впереди. И ребенок. Нельзя, чтобы вы пропали.

— Вы добрый человек, — шепчу я, и слезы снова текут по щекам.

— Нет, — он резко оборачивается, и его лицо снова становится каменным. — Я не добрый. Я просто выполняю свой долг. Не благодари. Поживешь — уедешь. И забудешь.

Он достает из кармана ключи, поворачивается к двери.

— Дмитрий Сергеевич, — окликаю я его. — Спасибо. Все равно спасибо.

Он останавливается на пороге, не оборачиваясь.

— Дмитрий, — поправляет он. — Просто Дмитрий.

Дверь закрывается.

Я остаюсь одна в белой палате, с капельницей в руке и крошечной жизнью внутри.

— Кто я? — шепчу я в пустоту. — Как меня зовут?

Тишина не отвечает.

Золотое кольцо на пальце блестит в свете лампы.

Я смотрю на него и пытаюсь вспомнить, кто надел его на мою руку.

Любил ли он меня?

Любила ли я его?

Ищет ли он меня сейчас?

Или...

Или я выпала из поезда не случайно?

Грохот колес.

Ветер в ушах.

Чей-то злой крик.

Я закрываю глаза и чувствую, как внутри поднимается тошнота.

Неот токсикоза.

От страха.

— Кто ты? — спрашиваю я себя. - Как мне тебя называть?

Ульяна…

Имя сорвалось с губ. Не вспомнила — просто сказала.

— Ульяна, — повторяю я громче. — Меня зовут Ульяна.

Сердце бьется быстрее.

Может быть, память возвращается?

Я закрываю глаза и пытаюсь вспомнить еще что-нибудь.

Пустота.

Только грохот колес.

Ветер.

Крик.

—

Через два дня меня выписывают.

Я стою у входа в больницу, бледная, худая, в чужой одежде, которую дала медсестра, и держу в руке маленький пакет — все мое имущество.

Золотое кольцо на пальце.

И живот.

Маленький, едва заметный, но уже мой.

Подъезжает черный внедорожник.

Дверь открывается, и я вижу его.

Генерал Волконский.

Дмитрий.

— Садись, — говорит он коротко, и я сажусь.

Машина пахнет кожей и хвоей.

Тихо играет радио — какая-то старая песня о любви.

Я смотрю в окно на проплывающие мимо дома, деревья, людей.

Они живут своей жизнью, а я — своей.

Но я не знаю, какая она — моя жизнь.

— Дмитрий, — говорю я тихо. — Я не вспомнила свое имя. Но, с сегодня меня зовут Ульяна.