Два круга солидарности. Этнический и национальный факторы в современном мире

Систему прежде всего нравственных табу не может не продолжать программа положительных мер. В этой области, как показывает опыт Советского Союза и других многонациональных государств, особую опасность представляет явление, которое можно бы назвать правовым формализмом. Внешне он выглядит весьма демократически, но на практике, в повседневной жизни ведет к фактическому ущемлению интересов, а затем и прав этнических меньшинств, поскольку и экономически, и культурно, и социально они сплошь и рядом находятся в бедственном положении и нуждаются в дополнительных мерах по своей защите, в дополнительной помощи.

Проблема эта очень часто оказывается в центре межэтнических столкновений.

Два противоречия

Существуют два противоречия, на которые постоянно наталкиваются попытки решения национального вопроса, причем прежде всего именно в кризисные моменты его обострения. Первое – между правом нации на самоопределение и принципом территориальной целостности государства, нерушимости его границ. Второе – между принципом равенства граждан, вне зависимости от их национальной принадлежности, и их фактическим неравенством, в зависимости от того, к какому этносу они принадлежат – находящемуся в большинстве и потому привилегированному или к находящемуся в меньшинстве и уже в силу этого зачастую ущемленному.

Думается, оптимальный способ преодоления первого противоречия был подсказан историей, когда она создавала огромные территориально-этнические конгломераты в рамках единых государственных образований. Таких образований еще немало сохраняется в мире, хотя многие из них переживают трудные времена. В этих гигантских государственных блоках каждый этнос развивается в значительной степени независимо, свободно расселяясь по всей государственной территории. Он сам решает свою судьбу. Конечно, сплошь и рядом стихийно складывающиеся отношения между этносами отражают объективно существующее неравенство их возможностей: различия в численности, уровне культурного развития, в экономическом потенциале. Иногда политический режим закрепляет господствующее положение одного этноса в ущерб интересам других, иной раз более развитых этнических групп. Вместе с тем, этнос, находящийся в меньшинстве, нередко оказывается пленником навязанных ему иллюзий, жертвой ловких манипуляций со стороны своих духовных лидеров. И, когда добивается реализации своего права на национальное самоопределение, добивается выхода из наднационального государственного образования, то из одной исторической ловушки, в значительной мере воображаемой, попадает в другую, более реальную: разрыв исторических связей с соседями приводит к жестоким экономическим потрясениям, резкому сокращению жизненного пространства, которое отныне определяется новыми государственными границами, большей или меньшей культурной и экономической изоляцией.

Бывают, тем не менее, ситуации, когда сохранение давних форм межнационального сосуществования невозможно, и разрыв неизбежен. И здесь на пути справедливого решения вопроса, как правило, возникает труднопреодолимое препятствие – принцип нерушимости государственных границ, принцип территориальной целостности государства. На практике речь обычно идет о смешении в общественном сознании представления о собственном этническом пространстве с понятием государственной территории и о ее мифологизации.

Такое смешение чрезвычайно опасно. В результате сепаратистские «поползновения» этнического меньшинства или меньшинств воспринимаются большинством населения как посягательство на его этническое «священное» пространство, их законность решительно отрицается. Возникает трагический тупик репрессий и контррепрессий, поднимаются волны кровавого насилия, и постепенно складывается перегретая эмоциональная атмосфера, в которой поиски справедливого разумного решения оказываются исключительно трудным делом.

Нельзя не задуматься, терпимо ли вообще противопоставление двух начал – территориального и этнического? Разве позволительно превращать идею незыблемости территориальных границ в своего рода непреодолимый барьер на пути народов к самоопределению? К тому же, не без влияния смешения представлений об этническом пространстве и государственной территории возник метод вытеснения, выдавливания иноэтничного населения с государственной территории, воспринимаемой господствующим этносом как собственное этническое пространство. В результате этнических чисток возникли массовые миграции населения в Закавказье, в странах Прибалтики, на территории бывшей Югославии. Их ареной становится Африканский континент.

Ситуация выглядит поистине безысходной, когда и меньшинство в своем стремлении к отделению и образованию собственной национальной государственности начинает абсолютизировать еще недавно чисто административные, случайно проведенные линии размежевания с соседними территориями. Естественно, в такой позиции трудно найти какую-либо логику, кроме логики этнического эгоизма.

От отождествления своего этнического пространства с территорией всего государства не свободны ни большие, ни малые этносы. Размер этнической группы мало влияет на ее психологию.

Что касается политических элит, то они по многим причинам склонны к чисто варварскому пренебрежению интересами меньшинств. Обрекая эти меньшинства на полную невозможность освободиться, принцип территориальной целостности закрывает перед ними историческую перспективу. Он замораживает этническую ситуацию в некой точке ее развития. Но допустимо ли это? Ведь поток жизни, в любом случае, не останавливается. В конечном счете, история, выраженная в народной воле, в народной решимости, проложит себе дорогу. Так целесообразно ли множить на ее пути препятствия, преодоление которых оборачивается колоссальными человеческими жертвами?

Вряд ли оправдана и абсолютизация права нации на самоопределение вплоть до отделения, неизбежно вступающего в конфликт с принципом территориальной целостности. В его декларировании иные круги усматривают чуть ли не приглашение к выходу из полиэтнического сообщества, разрыву с ним в то время, как следовало бы, напротив, ориентироваться на поиск противоположной перспективы – перспективы сотрудничества. Вместе с тем, реализация этого права одним народом неизбежно ведет к ущемлению жизненных интересов и прав других народов, связавших с ним в рамках единого государства свою судьбу. Думается, значительно важнее для каждой национальной группы в государстве было бы провозглашение права на равенство и его обеспечение конкретными конституционными положениями. И, наконец, при урегулировании межнациональных разногласий вряд ли вообще допустим отход от мирных методов. В тех случаях, когда находящаяся в меньшинстве этническая группа в ходе референдума, не подвергаясь шантажу или иным формам запугивания прежде всего со стороны собственных экстремистских кругов, но также и со стороны большинства, все-таки высказывается за отделение, ее воля должна уважаться этим большинством, и условия разъединения и формы дальнейшего сосуществования меньшинства и большинства следует искать в ходе переговоров. Что же касается вошедших в мировую практику этнических чисток, то они, как проявление геноцида, являются преступлением против человечества. Им не может быть оправдания.

Конечно, национальные движения, несмотря на зачастую высокую степень более или менее скрытого манипулирования, стихийны и далеко не всегда поддаются вводу в какие-либо правовые рамки. И все же, если участники этих движений видят, что их интересы встречают понимание и уважаются, они сами не станут доводить дело до крайностей. Вряд ли допустимо забывать, что и характер межэтнических отношений, и перспективы их оздоровления в случае кризиса, прежде всего и главным образом, зависят от позиции доминирующей в государстве нации, от ее терпимости, уважительности, демократичности подхода.

Что касается второго противоречия, то суть вопроса в том, что реальное наполнение прав граждан различно в зависимости от очень многих факторов, среди которых свое место занимают и факторы этнические. На первый план выходят проблемы культуры, языка, экономического положения, поскольку в первую очередь именно они определяют, в какой мере гражданин способен воспользоваться своими формальными правами. Скажем, представитель этнического меньшинства может не знать государственного языка, а этнос, к которому он принадлежит, занимает отдаленную территорию и слишком беден, чтобы обеспечить должное образование всех соплеменников. В таких условиях его гражданство оказывается чисто формальным, следить за жизнью своего государства он не в состоянии. Более того, этнос в целом может быть слишком малочисленным, слишком отсталым в культурном отношении, чтобы уметь отстоять даже самые насущные интересы своих сограждан перед лицом большинства.

Думается, в таких ситуациях формальной демократии бывает далеко недостаточно, чтобы компенсировать отсутствие реального демократизма. В Советском Союзе пытались обеспечить такую компенсацию, идя на создание различных национальных государственных образований, где меньшинства чувствовали бы себя господами положения. Правда, в этой работе допускалось слишком много формализма, да и авторитарное перерождение власти помешало ее успеху, но сам замысел был гуманен и честен.

Сейчас советскую власть упрекают в том, что, образуя различные национальные автономии, она-де способствовала этнизации общественного сознания. Пожалуй, такое обвинение фальшиво. Насколько известно, за исключением резерваций для индейцев, в Соединенных Штатах нет государственно-административных образований по национально-этническому признаку, однако процесс этнизации сознания там зашел весьма далеко, а вспышки этнических конфликтов, скажем, в Лос-Анджелесе, в Детройте и ряде других городов США заметно превосходили по силе, по масштабности все, что когда бы то ни было наблюдалось в Советском Союзе. И это вряд ли являлось случайностью. В Советском Союзе, при всей авторитарности власти, процессы демократизации общественной жизни и межэтнических отношений были глубокими. Напротив, в Соединенных Штатах, стране с многовековыми традициями парламентской демократии, демократизация общественных и межнациональных отношений забуксовала на определенном пороге. Не приходится спорить с тем, что создание в Советском Союзе национально-этнических автономий в ряде случаев благоприятствовало этнической консолидации и развитию национально-этнического самосознания. Но этот процесс имел объективный исторический характер, и, видимо, заслуживает положительной оценки то обстоятельство, что в определенную эпоху политика властей несколько его опережала: она не тормозила процесс, что сразу же породило бы нарастание националистических эмоций, а расчищала для него дорогу.

И вряд ли случайно резкое ухудшение национально-этнической атмосферы началось после того, как в России и сопредельных странах стали свертываться процессы демократизации: заметно ухудшилось положение в сфере образования, где появление платных школ знаменовало вторжение туда принципа классовости, в культурной жизни обозначилось сокращение спроса на книги и падение посещаемости театров и концертных залов при взрывном распространении идей и взглядов, считавшихся дикими еще нашими прадедами, началось внедрение психологии социального неравенства и культа богатства, при одновременном значительном откате назад в области общественных отношений, поскольку на реальную власть стала претендовать узкая прослойка нуворишей, беспощадно обирающая основную массу своих соотечественников. Очевидно, что определенную роль играли и другие факторы, в особенности приватизация.

С позиций нравственности

Вероятно, и демократизация не в состоянии решить национального вопроса, но она явственно притупляет его остроту. Дело в том, что, расширяя возможности выбора для каждой личности, она тем самым ослабляет значение этнической солидарности. Иначе говоря, демократизация создает альтернативу этой солидарности. И эффект от сопровождающего демократизацию раскрепощения личности обычно огромен. Люди, которые раньше и мечтать не могли бы о творческой либо научной деятельности, об артистической карьере, получают возможность реализовать свой природный потенциал, что, в конечном счете, способствует стремительному рывку вперед всей национальной культуры, всего общества, выходу на более высокий уровень сложности всего общественного сознания.

Насколько можно судить, демократизация общества и, как следствие, демократизация межэтнических отношений остаются наилучшим найденным историей способом подхода к национальному вопросу. Но очевидно, что такая демократизация – это определенный социальный проект, за которым не могут не стоять и определенные социальные интересы.

Казалось бы, это еще одно глобальное, тупиковое по своему характеру противоречие. Но сама история вроде бы начинает нащупывать выход из складывающейся ситуации.

Нет нужды доказывать, что это кольцо противоречий, а их перечень можно бы продолжить, немыслимо разорвать каким-то одним волевым решением, каким-либо волюнтаристским вмешательством в исторический процесс. Но вполне реально ставить задачей введение процесса демократизации национально-этнических отношений в определенные, достаточно жесткие нравственно-правовые рамки, позволяющие пресекать его экстремистские проявления. И именно в этой области выглядит достижимым некий уровень международного согласия, который позволил бы разработать, одобрить и проводить в жизнь кодекс норм межэтнических и межнациональных отношений, закрепленный в декларации, аналогичной Декларации прав человека и гражданина.

Если в результате и не удастся преодолеть нынешнюю разобщенность человечества, то рассчитывать на оздоровление в сфере национально-этнических отношений допустимо. А это позволит, в свою очередь, сделать шаг к выходу из нынешнего, сумеречного, периода человеческой истории. В это хотелось бы верить.

Глава первая. Этнос и нация

В примечаниях ко 2-му тому Сочинений И. В. Сталина сообщается, что название статьи «Марксизм и национальный вопрос» было первоначально иным. В журнале «Просвещение», где она впервые опубликована в 1913 г., статья озаглавлена «Национальный вопрос и социал-демократия». Годом позже она появилась отдельной брошюрой опять-таки с новым заголовком – «Национальный вопрос и марксизм»[5].

Автор, очевидно, гордился своей работой, и в изменениях ее названий видно, как он постепенно выпячивал ее теоретический аспект. Если первоначальным заголовком определялось, что темой исследования был подход социал-демократии к национальной проблеме, если вторым уже подчеркивалось место национального вопроса в общей системе марксистской теории, то окончательный вариант названия указывает, что в статье раскрывается марксистское понимание национального вопроса.

Так не лишенная достоинств, местами интересная, но одновременно схоластичная, начетническая статья постепенно возносилась на пьедестал выдающегося достижения теоретической мысли. Тщеславие, самооценка автора возрастали с каждым шагом вверх по иерархической лестнице. Когда же он достиг вершины, содержащееся в его достаточно скромном труде определение нации стало настойчиво внедряться в сознание народов Советского Союза. И, думается, это не прошло бесследно. Догматизм теоретических конструкций И. В. Сталина опасно совпадал со склонностью его сознания осмыслять действительность в полярных черно-белых тонах. В периоды обострения межэтнических отношений отчетливо видно, как идеологи этнических движений абсолютизируют отдельные признаки нации из определения Сталина. Вот почему освобождение от гипноза выработанной им формулировки важно не только для теории национального развития, но прежде всего необходимо для практической работы, для очищения атмосферы межэтнических отношений от ложных стереотипов.

Одним из первых марксистов, сделавших шаг в этом направлении, был крупный французский востоковед-арабист М. Роденсон. В статье «О марксистской теории нации»[6] он убедительно раскрыл слабые, уязвимые стороны концепции И. В. Сталина. Им было высказано несколько замечаний. Прежде всего, исследователь обратил внимание на то, что документация автора об образованиях национального типа «скудна». М. Роденсон напомнил, что Сталин провел в Вене два месяца, изучая с помощью Бухарина и Трояновского труды главным образом австрийских марксистов по национальному вопросу. Подобная ориентация его работы объяснялась тем, что австрийские социал-демократы активно обсуждали проблемы автономии национальных меньшинств, волнующие и русских марксистов.

«В этой полемике, – отмечал французский ученый, речь шла о доказательстве того, что автономия национальных меньшинств России не могла мыслиться без определенной территориальной базы этих меньшинств и что партия могла быть организована только на основе территориальных подразделений. Сталин счел необходимым выработать общую теорию, согласно которой территория остается, повсюду и всегда, признаком нации».

Исследователь утверждал, что, вопреки широко распространенному мнению, В. И. Ленин не слишком высоко ценил сталинскую работу. «Никогда, ни в одной из своих статей по национальному вопросу, – писал в подтверждение своего вывода М. Роденсон, – он не возвращается к сталинскому определению (нации. – В. И.). Еще важнее то, что в своих доводах он многократно занимает позицию, прямо противоположную сталинской». По мнению ученого, И. В. Сталин дал определение типа нации, характерного для Западной Европы в эпоху капитализма.

«Но схематическая жесткость его подхода имеет очень существенный недостаток, замораживая понятие, которое требуется определить, навязывая ему безупречную стройность, поистине метафизическую неизменность», – отмечал М. Роденсон.

С выводами этого ученого перекликались суждения о сталинской работе крупного южноафриканского марксиста Дж. Слово. Тезис Сталина по национальному вопросу, утверждал он, мог иметь ценность в конкретных условиях Австро-Венгерской империи после ее развала и последовавшей национальной перегруппировки и был важен при решении национального вопроса в Советском Союзе. Но его применимость в обстановке Южной Африки и даже в обстановке большей части Африканского континента, в лучшем случае, сомнительна[7].

Дж. Слово вспоминал, что в 1932 г. Коминтерн призвал коммунистическую партию Южной Африки выдвинуть такой лозунг:

«Полная и немедленная национальная независимость для народов Южной Африки. За право зулусов, басуто и других наций образовать их собственные республики. За добровольное объединение африканских наций в Федерацию независимых туземных республик».

Этот лозунг представляется ему глубоко ошибочным. По его собственному убеждению, «несмотря на культурное и расовое многообразие, Южная Африка не является многонациональной страной. Это нация в процессе становления, в процессе, который через борьбу продвигается вперед и может быть полностью завершен лишь после поражения расистской тирании. Концепция одной и единой нации, охватывающей все наши этнические общины, остается практически бесспорной целью освободительного движения».

Подчеркивая, что южноафриканский пример далеко не единичен, Дж. Слово говорил о том, как рассматривался национальный вопрос в партии ФРЕЛИМО в Мозамбике, стране с множеством различных племенных групп. Он цитировал высказывание одного из лидеров этой партии, Марселину душ Сантуша, сделанное тем в 1973 г. Тот утверждал:

«Основные условия для успешного изживания (трибализма) налицо. По общему вопросу, сформировали ли мы уже нацию в подлинном смысле слова, хочу сказать, что нация основывается на конкретной действительности. А самой важной ее чертой на нынешней стадии в Мозамбике является битва против португальского колониализма. Наша общая борьба против угнетения играет выдающуюся роль в создании национальной связи между всеми группами и культурами… Конечно, нация является продуктом истории, и ее формирование проходит через различные стадии. В этом смысле работа по конечному достижению национального статуса будет продолжаться и после независимости, хотя его основные моменты в Мозамбике уже существуют и продолжают дальше развиваться»[8].

Дж. Слово, в сущности, противопоставлял узкоэтническому подходу Сталина к проблеме нации значительно более широкий взгляд, требующий учета классовых, политических, наконец, конкретно-исторических факторов. Он замечал, что после Ленина возникла тенденция придавать основное значение культурно-лингвистическим (этническим) факторам в ущерб классовому подходу.

«Сплочение или разобщение рыхлых этнических групп, – писал Дж. Слово, – в одну или же несколько суверенных целостностей не может оцениваться на основе каких-либо универсальных формул того, что же образует нацию. Революционер знает, что на вывод влияют значительно более сложные политические соображения, чем содержащиеся в любом перечислении обычных «национальных» признаков»[9].

Столкновение двух мнений, двух подходов отнюдь не ограничивалось теорией. Для южноафриканских коммунистов, для многих государственных и политических деятелей других регионов Африканского континента определение нации имеет исключительно важное практическое значение. Вместе с тем, трудно не заметить, что от региона к региону сам этот термин начинает прилагаться к совершенно различным образованиям. Возникает вопрос: если справедлива критика позиции Сталина за узкоэтнический подход к проблеме, то не совершает ли ошибки и сам критик, называя нацией любое полиэтническое сообщество народов, пусть основывающееся на единстве экономических, политических и иных интересов? Понятие «нации» начинает выглядеть как кафтан, который в одних случаях слишком узок, в других – слишком широк.

К сожалению, Дж. Слово, указав, что сталинское определение не соответствует реальности Южной Африки, на этом прекратил его критический анализ. К слову сказать, М. Роденсон также высказал мнение, что сталинская формулировка неприменима к ситуации в арабском мире. И тоже на этом утверждении заканчивает свое развенчание сталинской работы. Таким образом, оба исследователя, решительно отвергая притязания национальной теории Сталина на универсальность, тем не менее, признают ее значимость в конкретной ситуации Европы, России начала века. Но, может быть, эта теория потому и не является универсальной, что страдает какими-то существенными изъянами? И так ли уж она применима в европейских и в российских условиях?

Внутренняя неоднородность

Сталин заявлял, что нация – это общность людей. И уточнял, что речь идет об устойчивой, исторически сложившейся общности, в основе своей – не расовой и не племенной. В подтверждение своей мысли он указывал, что нации образовывались из смешения различных народов.

Но следующего шага Сталин не делает: он не уточняет, что практически всегда такая общность внутренне неоднородна. Так, у тех или иных составляющих нацию групп степень развития национального самосознания бывает весьма различной. Эта особенность наиболее заметна у крупных этносов, занимающих большую территорию, отдельные районы которой слабо между собой связаны и экономически развиваются неравномерно. Обособленность отдельных территориальных групп иной раз становится столь значительной, что возникает реальная перспектива их превращения в независимые, самостоятельные нации. Так, англосаксонские переселенцы образовали ядра, вокруг которых сложились североамериканская, австралийская, новозеландская и некоторые другие нации.

Вместе с тем, внутри многих молодых этносов легко прослеживаются пережитки былых племенных образований. К примеру, один из крупнейших этносов Нигерии, йорубский, включает эгба, живущих вокруг города Абеокута, расселенных по территории восьми йорубских княжеств иджебу, экити, илеша, и целый ряд других подгрупп, отличающихся друг от друга диалектом, особенностями культуры, традициями. Хотя подавляющее большинство йорубов тяготеют к объединению, исламизированные йорубы в районе города Илорина, на реке Нигер, ревниво сохраняют свою обособленность.

Сходная картина наблюдается у соседей йорубов – бини. В их обществе еще недавно сохранялись глубокие следы родоплеменного уклада: мужское население разделено на возрастные классы, причем обычно их три – юноши, полноправные общинники, старейшины. В родственных отношениях явственно начало патрилинейности, когда старший сын наследует собственность, титулы, привилегии и обязанности отца; существует жесткое разделение трудовых обязанностей между мужчинами и женщинами, которым закрепляется подчиненное положение женщины. Местное название города Бенина, Эдо, дало название и языку этого этнического сообщества, относящемуся к западно-суданской группе ква.

Объединение в едином государстве, королевстве Бенин, благоприятствовало сближению родственных народов. Тем не менее давние различия между ними оказались довольно устойчивы.

Английский этнограф Р. Е. Брэдбери отмечал существование четырех крупных племенных союзов, собственно эдо, или бини, ишанов, северных эдо, в свою очередь распадающихся на четыре подгруппы, и урхобоисоко[10]. У северных эдо выделяются подгруппы, в свою очередь иногда насчитывающие десятки «независимых» племен. По наблюдениям Р. Е. Брэдбери, среди северозападных эдо от деревни к деревне имеются заметные различия в словарном составе местных диалектов.