Этруски. От мифа к истории

Н.Я. Марр

Ученики Н. Марра А. Аптекарь, Б. Богаевский, Н. Залесский популяризировали яфетическую теорию в той ее форме, которая сложилась в работах Н. Марра конца его жизни [3, с. 214 и сл.; 8, с. 233 и сл.; 29, с. 190 и сл.]. Однако Б. Богаевский и Н. Залесский оперировали не столько лингвистическим, сколько археологическим материалом Эгеиды и Италии. Известная схематизация относилась лишь к общей концепции, а не к рассмотрению конкретных явлений социально-политической и религиозной жизни критян и этрусков. Ученик Н. Марра М. Немировский дал серьезную разработку проблемы связей языков Кавказа и Средиземноморья [67, с. 36 и сл.; 68].

Работы Н. Марра и его учеников были крупным шагом в развитии советской этрускологии и лингвистики, ныне успешно выявляющей этрусско-кавказские языковые контакты.

Многие годы проблемой происхождения этрусков занимался В. Бранденштейн. Уже в первой своей обобщающей работе он выступил решительным сторонником восточного происхождения этрусков [133, с. 37 и сл.]. Рассматривая этрусскую гаруспицину, он находил в ней общие черты с вавилонской гепатоскопией. Изучая этрусское искусство, он обнаружил в нем урартийские мотивы. Вслед за Ф. Шахермайером В. Бранденштейн отрицал тезис об образовании этрусского языка из смешения языка пришельцев-тирренов с языком местных обитателей – умбров. Индоевропейские элементы этрусского языка он объяснял соприкосновением тирренов с индоевропейцами на востоке. В этрусском языке он находил тюркизмы. На этом основании он пришел к выводу, что во II тысячелетии до н. э. предки этрусков обитали в Центральной Азии. Оттуда они перебирались на северо-восток Малой Азии, где из скотоводов превратились в морских разбойников. Переселение этрусков в Италию В. Бранденштейн датирует 900–800 гг. до н. э.

В своих работах, вышедших уже после Второй мировой войны, В. Бранденштейн отходит от «тюркского тезиса» и самым тщательным образом исследует весь языковой материал, сближающий этрусков с Малой Азией. Ему принадлежат наиболее фундаментальное исследование тирренской надписи на Лемносской стеле и сопоставление ее материала с этрусской лексикой [134, стб. 1909–1937]. Видя в тирренах «бродячий народ» древней Эгеиды, В. Бранденштейн отказывается от поисков его прародины и праязыка этрусков, отмечая, однако, близость тирренского языка к протохаттскому.

Французские ученые, за редким исключением, были сторонниками восточного происхождения этрусков. Среди крупных французских этрускологов первой половины XX века первым можно назвать А. Пиганьоля. Помимо специальных работ, ему принадлежит статья, в которой он высказал свое особое мнение по интересующему нас вопросу [309, с. 329 и сл.]. Между датой Геродота переселения лидийцев (XI в. до н. э.) и появлением в Италии первых этрусских памятников (VIII в. до н. э.) – глубокая хронологическая пропасть, заполнить которую в силу своего понимания фактов пытались все сторонники восточного происхождения этрусков.

А. Пиганьоль не решился подтягивать хронологию древнейших этрусских гробниц к XI в. до н. э., как это делали О. Монтелиус, Ф. Шахермайер и другие его предшественники, а, напротив, снизил ее к 675 г. до н. э., ко времени, когда Малая Азия, наводненная киммерийцами и скифами, как будто созрела, для того чтобы выбросить часть своего населения на запад. Местом этрусского «исхода» французский исследователь считает северо-восточный угол Черного моря, страну полумифических кователей железа – халибов. В Средиземноморье они облюбовали район, богатый рудой, будущую Тоскану, и там обосновались. Отождествляя халибов с вполне реальными урартийцами, А. Пиганьоль видел в Урарту прототипы этрусских памятников: котлы, украшенные протомами в виде грифонов и «сирен», канделябры с декором «звериного стиля», каменные столбики фаллического типа, а также свойственную этрускам практику ирригации, культуру виноградарства, погребальные склепы, окруженные каменными скамьями, высокие подии этрусских храмов и даже тот тип кораблей, который поздним римским авторам был известен как «камары».

Археологические следы этрусков в Италии, предшествующие 675 г. до н. э., а также упоминание их греками в более раннее время А. Пиганьоль объясняет пиратскими набегами наподобие норманнских. Выделяя в этрусской религии элементы, которые носят печать вавилонского происхождения, А. Пиганьоль, однако, не приписывает их целиком древним халдеям, но учитывает возможность переработки вавилонских традиций бродячими халдеями, которыми был наводнен запад во II в. до н. э. Очевидность приведенных А. Пиганьолем восточносредиземноморских черт этрусской культуры, просвечивающих, как он образно выразился, «сквозь наброшенные на Этрурию греческие одеяния», не сделала достаточно убедительным его объяснение поздней даты их переселения. Французский исследователь не смог согласовать свою гипотезу с тем достаточно очевидным обстоятельством, что переселение, если бы оно имело место в VII в. до н. э., не могло бы остаться не замеченным греческими колонистами, обосновавшимися в Южной Италии и в Сицилии уже в VIII в. до н. э.

Иное объяснение времени и обстоятельств появления этрусков в Италии дал С. Ферри [184, с. 497 и сл.], который выделил в топонимике и этнонимике древней территории Этрурии два слоя. К древним топонимам, прежде всего названиям городов, он присоединил этнонимы, либо дошедшие в римских преданиях, например рутулы и каски, либо могущие быть восстановленными по топонимам: от Агиллы – агуллы, от Сованы – суаны и т. д. Соответствия этим легендарным и производным этнонимам он отыскал в этнонимике Дагестана и Грузин: рутулы, агуллы, сваны и т. д. Переселение рутулов, агуллов, сванов в Италию, характеризуемое в этническом отношении как «туско-сабинско-расенское», С. Ферри отнес к середине II тысячелетия до н. э. Второе переселение «этрусо-этрусское» из Анатолии он датирует началом I тысячелетия до н. э. Следы этих переселений итальянский ученый видит также в предании позднего автора Иоанна Лида о двух Тарконах: одном – прибывшем до грека Эвандра и втором – появившемся в Италии после Эвандра. В работах С. Ферри мы не находим ни ссылок на труды Н. Марра, постулировавшего этнические передвижения с территории Кавказа двумя волнами, ни каких-либо попыток привлечения лингвистического материала предполагаемой родины переселенцев – Кавказа и Анатолии.

Поддерживает гипотезу С. Ферри грузинский историк и лингвист Р. Гордезиани [15, с. 76 и сл.]. В отличие от С. Ферри, он оперирует широким лингвистическим материалом, как этрусским, так и кавказским, прежде всего картвельским. В этрусском языке он выделяет не два, а четыре слоя, соответствующие четырем переселениям в Италию. Кавказско-пеласгское переселение Р. Гордезиани связывает с появлением апеннинской культуры и датирует началом II тысячелетия до н. э.

Массимо Паллоттино

В середине 50-х годов XX в. появилось капитальное исследование М. Паллоттино, в котором были рассмотрены все теории происхождения этрусков и предложено новое решение этрусской проблемы [281]. Убедительно показав, что переселение целого парода в Италию не могло быть одновременным финикийской и греческой колонизациям, М. Паллоттино отрицает возможность такого переселения и в более раннюю эпоху, независимо от направления, в котором оно происходило. По его мнению, этруски сформировались в Италии из смешения элементов различного этнического, происхождения, главным образом местных. Для М. Паллоттино не существовало принципиального различия между виллановцами и этрусками. Виллановцы – это протоэтруски, а строители камерных гробниц – те же виллановцы, но «преображенные» торговлей с финикийцами и греками. Этрусский язык в том виде, в каком он представлен надписями, М. Паллоттино считал всецело продуктом италийского лингвистического развития.

Этот же тезис независимо от Паллоттино выдвинул и Ф. Альтгейм [111]. С его точки зрения, этруски – чисто италийское явление. Как народ они сформировались в Италии и добились преобладания во всех сферах культурной и религиозной жизни. Формирование этрусков как этноса Ф. Альтгейм пытается проиллюстрировать на примерах населения Мантуи и Рима, включивших разнородные по происхождению этнические элементы. Надо заметить, что в названных городах этруски выступили уже как сложившийся этнос. Смешение населения в ходе колонизации этрусками Италии – явление иного плана, чем этрусский этногенез.

Теории формирования этрусков в Италии придерживался и А. Пфиффиг. В его лаконичном изложении она выглядит следующим образом: «Этруски ниоткуда не приходили. Но это не значит, что они являются автохтонным населением и древнейшими обитателями Тосканы. Это так же верно, как то, что, к примеру, ниоткуда не пришли французы и что они не являются автохтонным населением» [305, с. 7]. Если понимать А. Пфиффига правильно, проблема формирования должна в качестве предварительной части включать рассмотрение этнических компонентов, из которых складывался искомый народ, в примере с французами – кельтов, германцев и т. д. Но ни сам А. Пфиффиг, ни другие сторонники теории формирования этрусков этого не делают, хотя и допускают, что среди предков этрусков были выходцы из Эгеиды.

В нашем понимании, проблема формирования – это прежде всего изучение формирующих этнических компонентов, применительно к этрускам – пеласгов и тирренов, прибывших в Италию согласно традиции в разное время, но живших некоторое время бок о бок, пока они не образовали этрусский этнос. Во избежание путаницы мы должны предупредить, что греческие авторы называли тирренами как древнейших обитателей Эгеиды, так и этрусков. Мы же будем употреблять термин «тиррены» лишь применительно к обитателям Эгеиды и жителям Италии до 700 г. до н. э. После этой даты для нас в Италии не будут существовать ни тиррены, ни пеласги, а лишь этруски.

Пеласги. У нас нет оснований жаловаться на отсутствие литературных сведений о странах, расположенных к западу от Балканского полуострова. Произведения греческих мифографов и историков пестрят названиями народов как местного происхождения, так и пришлых. Но едва ли не каждая попытка нанести их на историческую карту встречает почти непреодолимые препятствия. Затруднительно указать территорию, занимаемую тем или иным народом, поскольку традиция фиксировала прежде всего этнические перемещения. Остается неясным точное время переселений, поскольку древние авторы, как правило, пользовались относительной хронологией – до или после Троянской войны. Не меньшие трудности перед исследователем ставит присущая традиции путаница в названиях племен, отражающая как разные версии источников, так и отсутствие ясного понимания родства между различными народами.

Чтобы представить объективную картину древнейшего этнического состояния полуострова, необходимо привлечь не только литературные и лингвистические, но, где это возможно, и археологические данные. Таким образом можно составить определенное представление о латинах, умбрах и др. Но при этом останутся этнические группы, само существование которых служит предметом спора. Это прежде всего пеласги, еще недавно изгоняемые со страниц научных трудов с тем же безжалостным постоянством, с каким, если верить античной традиции, их гнали с мест первоначального обитания.

У. Виламовиц-Меллендорф считал пеласгов «условным этнографическим термином, соответствующим более позднему обозначению “варвары”» [376, с. 144]. Э. Мейер пришел к выводу, что пеласги хотя и реальный, но «незначительный народец», занимавший на карте догреческого мира место неизмеримо меньшее, чем это можно заключить из античной традиции [259, с. 28 и сл.; 111 и сл.]. По мнению Э. Мейера, местами обитания пеласгов были лишь Фессалия и Крит. Расселение же их по другим регионам Восточного и Центрального Средиземноморья не связано с этническими и миграционными процессами, а является чисто литературным феноменом. Считая предлагаемое решение пеласгийского вопроса окончательным и не подлежащим пересмотру, Э. Мейер высказал мнение, что после его работы имя пеласгов, «висящее, как фантом, вскоре погрузится в объятие ночи, и о нем вспомнят, может быть, через тысячи лет» [259, с. 111].

Э. Мейер, как вскоре выяснилось, оказался плохим пророком. Название пеласгов вовсе не исчезло со страниц научных трудов, хотя концепция о пеласгах как о «незначительном народце» оказала влияние на исследователей первой половины XX в. Некоторые из них несколько «расширили» область расселения пеласгов. Так, Ф. Шахермайер «отдал» пеласгам помимо Фессалии и Крита Эпир, Аттику, Аркадию, Троаду, Халкидику, Лесбос, но считал ошибочным мнение об их поселении на о-вах Самофрака, Лемнос, Имброс, Хиос, Самос и в Малой Азии (кроме Троады) [335, с. 227 и сл.].

Не меньшая часть ученых, продолжая линию У. Виламовица-Меллендорфа, вовсе отрицала этнолингвистическую реальность пеласгов. Так, Г. Берве видел в пеласгах, равно как и в лелегах и тирренах, лишенные исторического и лингвистического смысла названия, под которыми «греческая традиция объединяла различные народы и названия доисторической эпохи» [123, с. 20].

Наряду с двумя вышеуказанными тенденциями в 40—50-е годы XX столетия выявилась тенденция всемерного расширения ареала расселения пеласгов. В последних готовы были видеть этнос, занимавший широчайшие пространства – от Армении на востоке до Испании на западе – и повсюду оставивший свои топонимические следы. Лингвистическую науку охватила вспышка «пеласгомании», сопоставимая по своим масштабам лишь с этрускерией в XVIII в. Наиболее ярко выраженным образцом этого направления, если не сказать аномалии, была четырнадцатитомная работа П. Сантанджело «Основы науки о происхождении языка и его древней истории», в которой пеласгийский язык трактовался как праязык племен кочевников-пастухов, занимавших берега Средиземного моря, его острова, Европу и часть Азии [337]. Другие лингвисты также отыскивали следы пеласгийского этноса за пределами территории, очерченной сведениями античной традиции. Греческий ученый Я. Томопулос отнес к области поселения пеласгов Албанию, а албанский язык представил в качестве потомка пеласгийского [348]. А югославский ученый М. Будимир, опираясь на данные топонимики и ономастики, высказал предположение о существовании народа пеласгов [106]. Следы языка пеласгов М. Будимир находил в топонимике и ономастике Италии, Анатолии, Иллирии, Кавказа и Сирии.

Одновременно с М. Будимиром лингвистическими поисками начал заниматься В. Георгиев, выделивший в греческом языке более ранний слой иного индоевропейского языка, в то время как другие ученые, и прежде всего П. Кречмер, предпочитали говорить о множественности слоев в неиндоевропейском языке древнейших обитателей Эгеиды, предшественников греков. Этот древний индоевропейский язык В. Георгиев первоначально обозначал как «праиллирийский», но затем стал называть его «пеласгийским». В отличие от Я. Томопулоса, отождествлявшего пеласгийский с праалбанским языком, В. Георгиев счел его стоящим где-то между албанским и армянским языками, но ближе всего к хеттскому языку. Впоследствии, исходя из хеттской основы, В. Георгиев стал интерпретировать этрусскую лексику, не добившись, однако, успеха (см. ниже).

Использование В. Георгиевым при создании пеласгийской концепции богатейшего лингвистического материала анатолийского мира обеспечило ей такую популярность, какой не получила ни одна из прежних пеласгийских гипотез. Некоторые ученые заявили о себе как о последователях В. Георгиева. Другие приняли его концепцию с некоторыми оговорками. Так, Л. Гиндин, считая «чисто индоевропейское происхождение пеласгийского языка в целом доказанным», не отрицал возможности существования в топонимике Балканского полуострова реликтов языка неиндоевропейского происхождения [12, с. 23 и сл.; 13, с. 44 и сл.]. В более поздней работе он предложил выделить в пеласгийском языке три слоя: 1) доиндоевропейский (эгейский); 2) индоевропейский пеласго-фракийский; 3) индоевропейский = анатолийский [14, с. 45 и сл.]. Эту последнюю точку зрения принял В. Нерознак [69, с. 216].

Краткое рассмотрение пеласгийского вопроса в историографическом плане должно облегчить нам ориентацию в сведениях античной традиции. Впервые название «пеласги» появляется у Гомера. В «Илиаде» фигурирует «пеласгийский Аргос» как обозначение Фессалии [Hom. II. II, 681]. Это упоминание находится в той части «Каталога кораблей», где речь идет о владениях Ахилла. В другом месте поэмы Гомер заставляет Ахилла взывать к «пеласгийскому Зевсу» Додоны и заодно характеризует любопытные особенности культа в этом святилище [Hom. II. XVI, 233–235]. Эпитет «пеласгийская» Гомер прилагает к Ларисе, одному из фессалийских городов [Hom. II. II, 840]. Гомер знает о пеласгах на Крите, где они обитали вместе с этеокритянами, кидонами, ахейцами и дорийцами [Hom. Od. XIX, 177]. Пеласги были, согласно Гомеру, жителями Малой Азии, судя по тому, что они выступали союзниками Трои (Hom. II. X, 429].

Гомеровские сведения о пеласгах позволяют рассматривать их как народ, занимавший Фессалию, часть Малой Азии и часть о-ва Крит. Об обитании пеласгов в Аттике, на Пелопоннесе, в Италии Гомер ничего не сообщает. Следует ли из этого, что появление пеласгов в вышеназванных регионах у последующих авторов – результат их генеалогических и филологических конструкций? Подобное заключение, принадлежащее Э. Мейеру, не выдерживает критики. Ведь задачей Гомера не было описание этнической карты тогдашнего мира. И если, согласно поздним авторам, пеласги населяли более обширные территории, чем по Гомеру, то это не означает, что они ошибались или называли «пеласгами» какой-либо другой народ.

У беотийского поэта Гесиода (VIII–VII вв. до н. э.) эпоним пеласгов «Пеласг» выступает как автохтон и отец аркадянина Ликаона [Hes. frg. 43–44]. Австрийский ученый Т. Лохнер-Хюттенбах считает гипотезу о проживании пеласгов в Аркадии спекуляцией и пытается выявить вызвавшие ее причины [255, с. 101].

Во-первых, аркадяне относились к древнейшему народу, жившему на земле еще до появления на небе луны, поэтому они должны происходить от такого древнего прародителя, каким считался Пеласг. Во-вторых, согласно Т. Лохнеру-Хюттенбаху, на Пелопоннесе находился Аргос, который был ошибочно отождествлен с Аргосом пеласгическим, т. е. с Фессалией. Эти доводы не кажутся убедительными. Пеласг не был самым древним мифическим героем, которого можно было бы выбрать в прародители аркадянам, а Аргос был расположен не в Аркадии, а в Арголиде, поэтому вряд ли здесь могла произойти путаница. Видимо, у Гесиода и последующих авторов были основания связывать аркадян с пеласгами. При этом не обязательно именно поэма Гесиода должна была послужить источником для мнения о пеласгийском происхождении аркадян. Очевидно, существовали какие-то предания, которые связывали Аркадию с пеласгами. Не исключено, что часть пеласгов во время дорийского переселения попали в Аркадию и оттуда могли передвинуться в Италию. Это давало основания поздним авторам называть италийских пеласгов аркадянами.

У позднеримского автора Зенобия имеется поговорка, которую он отыскал у Алкея и Гелланика. Она касается города Питаны (в Эолии), испытавшего переменчивость судьбы. Из комментариев к поговорке явствует, что Питана сначала была завоевана пеласгами, а потом освобождена эритрейцами [FHG I. Hell. frg. 115]. В одном из фрагментов стихотворения Алкея [Alc. frg. 121, 6] пеласги также упоминаются в какой-то связи с эолийцами. Из отрывка неясно, идет ли речь об эолийцах Фессалиии или Малой Азии [255, с. 102]. Но, поскольку в поговорке Алкея отражены события в Малой Азии и захват эолийского города Питаны, надо думать, что и второй отрывок этого автора также повествует о малоазийских эолийцах и соответственно о малоазийских пеласгах.

Первым греческим историком, писавшим о пеласгах, был Гекатей Милетский (около 546–480 гг. до н. э.), который считал их древнейшими эллинскими обитателями Фессалии. Перечисляя ее города, Гекатей называет Кранон, расположенный в Фессалии пеласгийской [FHG I. Нес. frg. 112]. Гекатею было известно также о пребывании пеласгов в Аттике и изгнании их оттуда афинянами [FHG I. Hec. frg. 362]. Однако в его отрывках из «Землеописания», касающихся Италии, пеласги не упоминаются.

Современник Гекатея Акусилай Аргосский называет Аргоса и Пеласга сыновьями Ниобы и Зевса [FHG I. Acus. frg. 11]. Братские отношения, в которые поставил Акусилай Аргоса и Пеласга, заставляют думать, что он придерживался версии обитания пеласгов на Пелопоннесе.

Среди авторов, писавших о пеласгах до Геродота, были драматурги Эсхил (525–456 гг. до н. э.) и Софокл (496–406 гг. до н. э.). В трагедии «Просительницы» Эсхил рисует обширное пеласгийское царство, охватывавшее на юге Аргос (в Аркадии), на севере – всю Фессалию и Халкидику (до р. Стримон), на северо-востоке – Додону и область пеонов [Aeschyl. Suppl. 250–254]. Во главе этого мифического царства стоял Пеласг, сын Палайхтона. Этого Пеласга, равно как и его подданных, Эсхил считал не варваром, а эллином. Софокл в «Инахе» (судя по ссылкам Дионисия Галикарнасского [Dion. Hal. I, 25, 4]) говорит о тирсенах-пеласгах, помещая их в Пелопоннесе.

Ни у кого из древних авторов пеласги не упоминаются так часто, как у Геродота. Геродот, считая, что свое название тиррены получили в Италии [Herod. I, 94], чтобы не впасть в противоречие, должен был, где это возможно, исключить тирренов из этнической карты Восточного Средиземноморья и заменить их другим народом. Этим можно объяснить появление в ряде мест его труда пеласгов вместо тирренов. Так, он говорит о пеласгах Лемноса, снарядивших корабли для нападения на Аттику и похищения там женщин [Herod. IV, 145; VI, 136].

В то же время в тексте Геродота имеются многочисленные сведения, которые не могут рассматриваться как результат замены тирренов пеласгами.

Как уверяет Геродот, ионийцы были пеласгийского происхождения [Herod. I, 56]. Это надо понимать в том смысле, что они были потомками автохтонного варварского населения, в отличие от пришедших позднее дорийцев. Согласно другому месту труда Геродота, ионийцев называли «пеласгами и эгиалеями» [Herod. VII, 94]. Конкретизируя эту мысль, он сообщает, что Эллада первоначально называлась Пеласгией [Herod. II, 56]. Полемизируя с Гекатеем, по сообщению которого пеласги были изгнаны афинянами из зависти за умение хорошо обрабатывать землю, Геродот излагает другую версию этого рассказа [Herod. VI, 137]. Пеласги явились, для того чтобы построить акрополь, и в плату за труды получили землю у подножия Гиметта. Изгнаны они были, по словам самих афинян, за нападение на девушек, которые ходили за водой.

А.И. Немировский (1919–2007), российский историк Древнего Рима и этрусской культуры

Геродот считает пеласгов «варварским народом» [Herod. I, 58], т. е. они не были эллинами. Переходя к вопросу о языке пеласгов, Геродот отказывается дать на него точный ответ, но все же приходит к выводу, что скорее всего они говорили на особом варварском наречии, не похожем на язык соседей [Herod. I, 57]. Это заключение делается на основании того, что современные Геродоту пеласги, жившие севернее тирренов (тирсенов), в Крестоне, и те, которые основали Плакию и Скиллак на Геллеспонте, отличались от афинян и других соседей по языку.

Этот параграф вызвал ожесточенные споры среди современных исследователей из-за двух редакций текста: рукописной, в которой назван Крестон, и в цитатах из Геродота у Дионисия Галикарнасского, где вместо Крестона назван италийский город Кротон (Кортона). Если принять редакцию Дионисия Галикарнасского, Геродот имел в виду пеласгов и тирренов Италии, если рукописную, то речь идет о пеласгах и тирренах фракийского побережья.

Для нас принятие той или иной версии имеет особое значение. Если мы согласимся с Дионисием Галикарнасским, нам придется считать Геродота первым историком, знающим об обитании пеласгов в Италии. Но в любом случае остаются трудности, поскольку Геродот нигде не сообщает ни о пеласгах в Италии, ни о тирренах в Восточном Средиземноморье. Более того, выходцами из Эгеиды в Италии для него являются одни лишь лидийцы, которые, приняв имя своего предводителя Тиррена, в этой стране стали называться тирренами [Herod. I, 94].

Решению этого спорного вопроса помогает труд Фукидида. Описывая население п-ова Акте, он указывает, что там обитали пеласги из тирсенов, которые когда-то жили на Лемносе и в Афинах [Thuc. IV, 109, 4]. Таким образом, для Фукидида тирсены – более широкое этническое понятие, чем пеласги. Благодаря Фукидиду мы можем уточнить и другое место Геродота. Сообщая о Пеларгике (или, согласно части рукописей, Пеласгике), Фукидид понимает под ним не стену, а участок, что явствует из запрещения там селиться [Thuc. II, 17, 1]. В главном, однако, Фукидид согласен с Геродотом: пеласги – это древнейший народ Эллады, предшественники эллинов, давшие им свое название [Thuc. I, 3, 2].