Новая притча

…такое впечатленье, что лето вернулось: воздух прозрачен и звенит предчувствием дня, и кажется, что за крышами море.

Это было окончание одной смс-ки.

Времени 09.45.

Вот и завтрак, его слышно издалека, да и прислушиваться нет надобности – достаточно взглянуть на Витю. Завтрак это всегда каша, четыре вида каши. Не на выбор, конечно, а с чередованием по дням: овсяная, манная, гречневая и (самая вкусная) пшённая. А самая импозантная на сегодняшний день – овсяная. Помните, я говорил, что летом мы не закрывали балкон? Сейчас конец августа, балкон мы по-прежнему не закрываем, однако ночи уже прохладны, причём настолько, что требуют присутствия одеяла на теле. Больничное одеяло тяжёлое и колючее, для моей ноги неподходящее даже через пододеяльник, поэтому я продолжаю спать под одной простынкой. Уже пару раз просыпался от холода, но свежий воздух превыше всего! И вот по утрам я, как истинный джентльмен, круглый год спящий с открытым окном, съедаю тарелку овсяного порриджа. Ещё на завтрак обязательно дают яичко вкрутую, кусок хлеба с маслом или опцией в виде сыра и колбасы, и напиток какао.

На минутку заходит Олег Павлович приготовить к обходу снимки, которые хранятся у каждого под матрасом, и сказать кому надо срочное и важное. Мне он говорит, что моя операция дело почти решённое, и назначена на вторник. Я благодарно улыбаюсь.

Времени 10.15.

Из коридора слышится жизнеутверждающий голос, который не спутать ни с каким другим. Витя вздрагивает, остальные весело переглядываются: Костик! А вот и он сам. Худое тело с округлым животиком, жёсткие чёрные волосы, очки в толстой оправе, всегда как-то на бок, и взгляд хронического оптимиста.

– Так, – кричит он, – спим? Ничего, сейчас мы всех разбудим!

Он некоторое время оглядывается, вспоминая, к кому пришёл, потом взгляд его фокусируется на Вите, и Костик радостно вскидывает брови:

– Так! Хватит спать, работать надо!

Он стаскивает с Вити одеяло, хватает с тумбочки эластичные бинты и начинает бинтовать Витины ноги. Тот хочет поведать доктору о ночных муках, вызванных слишком усердным сгибанием колена, но Костику это не интересно. Он заставляет Витю сесть на кровати и опустить ноги вниз. У Костика своя метода: когда он занимается с пациентом (или пытает – можно и так, и так), то отвлекает его рассказами. Хотя не исключено, что рассказ только один, ибо мы уже в третий раз слушаем весёлую, позволяющую пациенту начисто забыть про боль историю о том, как на последний новый год Костик дежурил, и все напились. И в какой-то момент случилось так, что нужно было отвезти каталку с умершим пациентом в морг. Это поручили Костику, но поскольку все сходились на том, что пациенту теперь спешить некуда, весёлый праздник продолжался. А когда Костик всё же решил исполнить последний долг и вышел в коридор, то увидел сразу две каталки. Это самый загадочный момент в истории. Скорее всего, из какой-то палаты в силу каких-то обстоятельств больные вывезли одного из товарищей и оставили в коридоре. Хотя в этой версии достаточно тёмных мест, но ситуация была такова. Причём вновь прибывший по силе жизненных функций ничем не отличался от соседа, поэтому Костик выбрал ту каталку, которая была ближе. Отвёз, вернулся, и весёлый праздник продолжался. Наутро Костика подняли и сообщили, что отвезённый им пациент разбудил своими криками работников морга. Он жаловался на холод, на неожиданный перевод в другое отделение и – самое главное – на крайнюю некоммуникабельность соседей: никто с ним и разговаривать не стал. Конечно, Костик всё перепутал и отвёз не того, а тот, протрезвев в хорошо кондиционируемом помещении, захотел прояснить ситуацию.

Всё это Костик рассказывает самозабвенно и громким голосом, не забывая при этом гнуть Витино колено. Витя честно старается, но колено порядком заржавело, и в конце концов он кричит:

– Ай, больше не могу!

Костик останавливается и возмущённо смотрит на пациента, он даже назад подался от возмущения:

– Так! Чтобы я этого больше не слышал! Это я решаю, когда ты больше не можешь, понятно?

И такой у него вид, что без смеха не взглянешь. Ну, все и смеются. И я в том числе, хотя мне-то чего: когда-нибудь Костик придёт и за мной.

Времени 10.30.

Пришла мама. После операции она ходит каждый день. И до операции ходила почти каждый день. В такой каждодневности нет нужды, человек всегда приспособится, но как же мне всё-таки повезло! Вон к Вите жена приходит только по пятницам, а к одному человеку, который упал с девятого этажа – так к нему вообще никто не ходит! Профессорский обход ещё не начался, поэтому мы решаем быстренько осуществить гигиеническую процедуру, то есть поменять бельё нательное и постельное, почистить зубы и протереть меня спиртом, поэтому я всегда мужчина чистый, хотя и малость запущенный. Что сразу бросается в глаза и производит впечатленье, так это моя худоба. Я поступил сюда в количестве 96-ти килограммов, а сейчас осталось, дай бог, 70. Это на глаз, нас тут, естественно, не взвешивают. Но с другой стороны, я ведь так долго и безрезультатно хотел похудеть! Может, где-то там и было, наконец, принято моё страстное желанье, и меня избавили от лишнего веса таким вот способом. Ведь где-то там средств не различают – вот похудел я, и поставили галочку: желанье исполнено.

Когда я думаю о том, сколько пришлось маме вынести, то всякий раз не могу сдержать слёз. Чего стоил хотя бы тот врач из реанимации, который сказал ей, что мои травмы несовместимы с жизнью. А девушка из приёмного отделения прочитала из фамилии Петра только первые три буквы – Зах, решила, что это, конечно, Захаров, и так и написала в сводке, обрекая семью Петра на три страшных дня неизвестности, пока Пётр лежал без сознания.

Итак, обход закончился во всём отделении, я лежу, морально сломленный коварством профессора, а Пётр меня утешает. Опять входит Олег Павлович. Он направляется прямо ко мне, вид у него возмущённый:

– Нет, что вы делаете? Я десять дней выбиваю ему операцию, а он тут демонстрирует чудеса ловкости!

– Олег Павлович, – я пробую оправдаться, – я же не знал, что он за этим, я думал…

– Он думал! Вы должны были требовать операции, это ваше здоровье и ваше право! А вас как приучили быть просителем, так всю жизнь просителем и ходите.

Что ж, в принципе верно: наследие проклятого прошлого. Но Олег уже остыл и улыбается:

– Ладно, я вас отстоял, будет операция. Во вторник, как и намечали.

Я облегчённо вздыхаю и благодарю.

Олег кладёт на кровать историю болезни и говорит маме везти меня на рентген, а после на перевязку. В принципе, это обязанность санитара, но поскольку на эту категорию в институте дефицит, то больных на мероприятия возят, как правило, родственники и посетители. Везти нужно прямо на кровати, снабжённой колёсиками, но кровать тяжёлая и далеко не новая, и мама просто не потянет. Она раз попробовала и после отлёживалась дома со спиной, поэтому она идёт искать санитара Сашу. Саша это, конечно, персонаж. Кроме транспортировки больных по указанию врача, он обеспечивает и широкий спектр частных услуг. Не бескорыстно, разумеется. Вот и сейчас мама ловит его в коридоре, договаривается о размерах компенсации, и Саша появляется у нас в палате. Вы помните Трубадура из первого мультфильма «Бременские музыканты»? Здесь то же лицо и причёска, только Саша темнее, конкретнее и старше.

Пока мы едем, он рассказывает про своего деда, который партизанил в войну, а после был обижен коммунистами, причём делает это с таким чувством, будто война только закончилась, и дед до сих пор ходит по коридорам советской власти. Рентгеновский кабинет на другом этаже, поэтому мы едем на грузовом лифте. Поток пользователей большой, и лифт приходится ждать подолгу. В другом крыле пустили было ещё один, но у него оказалось ручное открывание дверей. Лифтёр выдержал полдня, после чего они сами же лифт сломали, и теперь он в ремонте. Эти подробности я узнаю из разговора Саши с лифтёром.

В рентгеновский кабинет, как всегда, очередь из кроватей. Есть в ней что-то неестественное, она похожа на баржи в очереди под загрузку. Саша ставит меня в конец, приветствует коллег по санитарному цеху, заходит в рентгеновский кабинет и начинает ругаться с врачом. Истово и с ходу, как бросаются в бой бойцовые псы. Иногда мне кажется, что всё это лишь часть положенного ритуала. Врач отвечает столь же истово и даже выбегает из кабинета в крайнем возмущении. Пока она бегает, Саша ведёт с коллегами оживлённый разговор о больничной системе, срывая все и всяческие маски.

Дождались. Саша завозит меня в светлый просторный кабинет, ставит под аппарат и выходит. Мне нравится в этом кабинете: здесь другой вид из окна, чисто не на показ и свежий воздух. Некоторое время я лежу один и наслаждаюсь переменой обстановки, затем появляется врач. У неё хмурый, пограничный с тревожным вид, жилетка поверх халата, неуставные брюки и во рту явно не хватает папиросы. Она показывает, как положить руку, устанавливает аппарат и уходит. Аппарат издаёт звук ожившего терминатора, врач появляется снова и просит развернуть руку. Всё повторяется. Она выходит в третий раз и говорит, что теперь хорошо бы положить ещё и вот так. Я скептически хмыкаю, и она понимает, что хочет невозможного.

– Ладно, подожди, сейчас запишу в историю.

Она записывает очень быстро и отдаёт мне историю болезни. Саша вывозит меня в коридор, в котором осталась только одна кровать, и везёт к лифту. Вдруг на ней приподнимается очень бледная девушка и кричит:

– Эй! А как же я?

Саша оборачивается на ходу:

– А тебя кто привёз, Андрюха?

– Да, Андрюха! Вы не знаете, где он?

Саша благодушно фыркает:

– Сейчас протрезвеет – придёт.

И мы сворачиваем к лифтам.

Времени 13.50.

Не заезжая в палату, едем к перевязочной. Она занята. Саша оставляет меня и идёт звать маму. От перевязочной до нас два шага, с этим мама справится, поэтому Сашины функции кончаются здесь.

Времени 14.20.

Как раз вернулись к обеду. На обед сегодня суп овощной, капуста под общим названьем солянка и напиток шиповник. В отличие от завтрака, обед никто не берёт, предпочитают своё. Естественно, никто, за исключением Вити. К нему уже пришла жена, он уже размялся домашней пищей, так что обед сейчас в самый раз.

На первом этаже есть приличный буфет, мама идёт туда и спрашивает, не нужно ли кому чего. Витина жена просит купить ей салат «эстонский».

– Эстонский? – мгновенно включаюсь я, – сейчас вернулись люди из буфета и сказали, что эстонского нет.

– Странно, всегда же был?

– Вчера в соседнюю палату положили эстонца, так родственники всё размели!

– Ну, надо же, – в её лице искреннее огорчение, – ладно, купите мне из курицы.

Мама уходит, пряча улыбку. Пётр идёт в наш туалет мыть посуду. Я рассказываю ему про жестокого Андрюху, бросающего слабых девушек, и тут в наш разговор врезается Витя. Как всегда, бескомпромиссно, сжигая за собой все мосты:

– Что, Пётр, пошёл тарелки мыть?

Пётр кивает и идёт дальше. Витя улыбается.

Времени 16.00.

Мама только что ушла, жена Вити ушла раньше. Приходили родственники к Володе, в первый раз, поэтому они долго пытались поговорить с нашим врачом, дабы что-то понять и как-то улучшить, долго курили с Володей на балконе, бегали в аптеку, в буфет, но ушли и они. День вступил в фазу, когда желание нового притупляется, и ветер перемен начинает блуждать в лабиринтах статичности мира. В такие моменты легко представить, что праздничное небо это лишь плёнка вроде фольги, разорвав которую увидишь пустоту. Так и не рвите, зачем вам? Конвенции ведь тоже не дураки писали, а жизнь всё равно полна неожиданностей!

Вот неожиданно распахивается дверь, и входит Вера. Вообще, время неурочное, посещения больных с 17 до 20, но поскольку я лежачий, то на меня есть специальное разрешение, допускающее в любое время. И уж одноразовый виртуальный пропуск всегда можно купить от 50 рублей у охранника. Вера пришла в первый раз, она проживает далеко и наведывается к нам нечасто. В её лице смешаны отчаянье и сострадание в пропорции один к двум, в руках большой синий пакет. Она подходит ко мне и целует, как, должно быть, сердобольные дамы в лазаретах целовали героев 812-го года. Я рад ей. Она непростой человек, что называется, странная, но прекрасный друг, а это дорогого стоит.

– Ну, как ты? – спрашивает она тихо, и уже по ней видно, что ответ ей известен и приводит её в содрогание.

– Я хорошо, – говорю я.

Но такой ответ её не устраивает, и она его просто не слышит.

– Ты, наверное, думаешь: но почему я? За что мне такое ужасное наказание? – она выделяет местоимения, – и я тебя в этом очень хорошо понимаю.

Здесь я останавливаю её сильным в смысле экспрессии жестом (слабым её не остановить) и говорю:

– Нет, я так совершенно не думаю.

Вера смешалась, но ненадолго, она уже вошла в образ, и так просто её не собьёшь.

– Да, я понимаю, но обычно в такой ситуации человек думает: почему я? За что мне такое? И я тебя в этом очень хорошо понимаю.

Мне уже смешно.

– Вер, – я пытаюсь скрыть улыбку, – я так не думаю. Я вообще об этом никак не думаю.

– А что же ты делаешь?

– Что делаю? Просто чувствую.

– Что чувствуешь?

– Радость.

– Радость?

Она оглядывает меня, оглядывается вокруг, словно хочет убедиться, что глаза её не обманули и всё показали правильно.

– А что же здесь радостного?

С тех пор, как пришёл в себя, я чувствую эту радость. Она чиста, как звёздная пыль, и торжественна, как парад планет. В самый первый миг я уже знал, что это послано мне во благо.

– Во благо? Ты выпал из жизни, у тебя было две операции…

– И скоро третья, – добавляю я.

– Скоро третья, и это во благо?!

Зря я так. Вера целиком живёт в своём мире, и вещи, которые находятся за его пределами, она не воспринимает. В силу этого говорить с ней очень трудно. Или очень легко. Это как посмотреть, потому что говорит всегда только она, и единственный способ принять участие в разговоре это соглашаться с ней или попросту кивать. Сейчас моё бедственное положение обязывает её слушать, и ей от этого неуютно.

– Да нет, конечно. Это я шучу, хотя действительно нет худа без добра. Ты помнишь, как я хотел похудеть, и всё не получалось? А теперь посмотри на меня: минимум двадцать пять килограммов!

– Да, ты классно выглядишь.

– Вот видишь. А ещё я лет двадцать не ходил к врачам и вот решил хотя бы сдать все анализы, да времени не находилось? А тут я сдал столько анализов, что до конца жизни хватит. А лекарства? В жизни не пил лекарств, а тут прошёл уже 2 полных курса антибиотиков, и ещё пройду…

Я вижу, как её лицо, просветлевшее было, снова хмурится:

– Ты опять шутишь?

– Вер, как тебе удобно, так и понимай, хорошо?

Она думает, потом неуверенно говорит:

– Конечно, классно, что ты в твоём положении воспринимаешь всё с юмором.

Ну, вот и славно, инцидент исчерпан, и далее наш разговор приобретает свою классическую форму. Вера рассказывает об общих знакомых, о своих непростых отношениях с мужем, о непонимании дочери. Я киваю, задаю наводящие вопросы, произвожу уместные восклицания, и мы прекрасно проводим время.

Времени 18.00.

Ужин.

– Ребят, ужинать будет кто?

Пётр берёт одну рыбу с картошкой, один напиток и относит по адресу. День превращается в вечер, солнце понемногу садится…

…садится солнце красно-золотое

и вновь летит

средь жёлтых нив волнение святое

овсом шумит…

нет ничего, и ничего не будет

и ты умрёшь

исчезнет мир, и Бог его забудет

чего ж ты ждёшь?..

Это Андрей Белый. Я не уверен за побуквенную точность, но это Белый. Мне нанесли много книг, они заняли весь подоконник. Казалось бы, читай – не хочу, но я, как правило, не хочу, потому что кровать забрала у меня и это удовольствие: слишком быстро устаю. Не травма страшна сама по себе, страшна кровать. Травма имеет тенденцию к заживлению, кровать незаметно высасывает из тебя жизненные силы. Со стороны может показаться (я сам так и думал), что вот полежал человек в гипсе месячишко, потом гипс сняли, костыли в руки дали, и он поскакал, как ни в чём не бывало. Когда мне, наконец, разрешили сесть на кровати, у меня так закружилась голова, что я схватился за простыню, чтобы не упасть, хотя падать мне было совершенно некуда. Помнится, я высидел тогда минут пять, после чего лёг с нехорошей болью в спине и впервые подумал о том, что мне предстоит. Ведь любая травма, да ещё с последующим хирургическим вмешательством, нарушает равновесие всей вашей системы, а не только определённого участка.

Времени 19.00.

Пришло сообщение от МТС: на ваш счёт поступил платёж 3000 рублей. Ничего себе! Впрочем, я, кажется, догадываюсь. Я набираю Верин номер:

– Это ты?

Она смеётся:

– Да, это я. Общайся на здоровье.

Ну, что я вам говорил?

У нас идёт обычная предвечерняя жизнь. Я пытаюсь читать, Витя съел ужин и читает, Пётр иногда выходит из палаты, иногда приходят к нему и ведут с ним несложные переговоры. Зашёл Олег Павлович, он назначил Володе определённые уколы и теперь хочет проверить, как выполняется его назначение. А никак. Олег разводит руками, закрывает глаза, поднимает брови – жест великого смирения – и идёт к медсёстрам. Минут через 15 вбегает Тамара, велит Володе повернуться, спустить штаны, и выполняет назначение.

– Зачем же вы ватку бросили? – спрашивает Володя укоризненно.

– А что такое?

– Я бы отжал, у меня и баночка специальная есть.

Тамара фыркает, хотя наверняка слышит это не в первый раз. А Володю сегодня не остановить:

– Говорят, в 15-ю положили молодую женщину. А чего не к нам?

Тамара, уже в дверях, оборачивается и с жалостью бросает:

– Господи, что вы с ней делать-то будете?

Вот так, и Тамара не без юмора.

Времени 20.30.

Ну, что там ещё осталось? В 21.00 у всех вечерний чай и закрытие на сегодня последних счетов с пищей. А пока Володя включает телевизор. Он остался в палате от Юрчика, который упал с восьмого этажа. Да, я помню, что говорил о человеке, упавшем с девятого, но это совершенно разные люди, неужели не ясно? Тот упал с девятого, а Юрчик – с восьмого! Ему было 19 девятнадцать лет, но из-за коротко стриженных белых волос и прозрачной худобы он казался не старше пятнадцати. К своему счастью, он не помнил момента падения, зато помнил, что к нему пришли друзья, и они хорошо выпили. Потом легли спать. Потом Юрчик проснулся, потому что захотел курить, и вышел на балкон. И всё. Окончательный провал до самой реанимации. В которой не обошлось без весёлого курьёза. У Юрчика на левой ноге пониже колена сквозная дырка: в реанимации просверлили ногу и вставили штифт. Но тут же выяснилось, что ногу перепутали, поэтому штифт вытащили, просверлили правую и вновь поставили штифт. Потом, когда его привезли в обычное отделение, пришёл Олег Павлович и окончательно выяснил, что ногу просверлили правильную, но не в том месте. Пришлось сверлить ещё раз. Вам, конечно, любопытно, что бывает с людьми, упавшими с такой высоты? Только давайте уточним, с какими людьми – трезвыми или пьяными? Что бывает с трезвыми, я даже говорить не хочу, а вот к Юрчику, если помните, пришли друзья. Вполне вероятно, что друзья спасли ему жизнь в тот вечер. Правда, могут возразить, что если бы они не пришли, то ничего бы и не было, но это уже софистика. Что же, прикажете теперь вообще не дружить? Ну, короче: сотрясение мозга, повреждение двух позвонков, перелом бедра. И всё.

Юрчика привезли в паре с Сашей, который пал жертвой государственной необходимости. Машина, в которой он ехал, застряла в пробке в крайнем левом ряду. Кроме Саши в ней были ещё два человека. Впереди стояла машина милиции. Стояла, стояла и вдруг молча пошла на разворот через двойную сплошную линию. Видимо, поступил тревожный сигнал о том, что кто-то кое-где не хотел честно жить. Нельзя было терять ни секунды! Однако выполнение задания чуть было не оказалось под угрозой со стороны КАМАЗа, некстати едущего навстречу. Хорошо, что водитель успел-таки свернуть влево, и в тот вечер преступности был нанесён очередной удар. Правда, КАМАЗ подмял машину, в которой сидел Саша с друзьями. Сначала собственным весом, а после ещё и прицепом. Друзья погибли. Саша, поскольку был на заднем сидении, отделался тремя переломами и удалением желчного пузыря.

Уходили они тоже вместе: Юрчика забирали в нейрохирургию, а Сашу выписывали. Я хорошо помню его в тот день, он сидел на кровати освещённый солнцем, улыбающийся, одетый в гражданское, будто сам к себе пришёл посетителем.

Да, так Володя включает телевизор. На одном канале на сцене юродствует хитрец, перед сценой сидят простые люди и от души веселятся. На другом ведущий с ледяной скорбью вещает о том, что уже давно изобретены и продолжают изобретаться альтернативные источники энергии, но в мире существует некая сила (пришельцы не исключаются), которая тщательно отслеживает этот процесс, внося в него коррективы – например, устраняет изобретателей. Можно подумать, что если, наконец, появится такой источник, то люди перед сценой перестанут быть простыми, а хитрец начнёт их уважать. На третьем показывают отечественный сериал, в котором чувствуется неплохой бюджет, но, честное слово, неловко смотреть про XIX век, в котором почти все благородные дамы были бы уместны в роли ведущих МУЗтв даже без перемены костюма, а почти все благородные кавалеры кажутся менеджерами сомнительной фирмы.

Пётр берёт электрический чайник, на всякий случай спрашивает, все ли будут чай, выключает с общего согласия телевизор и идёт за водой, а мы начинаем готовить чашки. Всё необходимое стоит у меня на тумбочке, и тумбочку эту стоит помянуть добрым словом. В ней четыре уровня: два это внутренние ящики, третий это собственно поверхность, а четвёртый приподнят над третьим на маленьком шесте, что даёт ему возможность вращаться. В тумбочке находится всё то, что мы носим с собой по больничной жизни.

Чай должен быть крепким, горячим и сладким. Чтобы соблюсти этот принцип, я кладу в чашку три куска сахара и пакетик чая с бергамотом, который останется на всё время чаепития. А тут и вода поспела. Пётр обходит каждого с кипятильником, и начинается самое хорошее время – время рассказов. Главный рассказчик у нас Пётр, а мы располагаемся вкруг него, будто солдаты у костра после дневного перехода. Горит длинная белая лампа, сообщая предметам и лицам загадочные тени, Пётр со своим лукавым видом рассказывает случай из армейской жизни, потом о зимних повадках волков, и столько покоя сейчас в нашем маленьком замкнутом мире, что по душе разливается тепло. Я, как солдат на фронте, уверен, что самое главное это закончить войну, и жизнь будет просто замечательной. Солдату и в голову не придёт, что настоящие проблемы начнутся именно в мирной жизни. Иногда в рассказ врубается Витя, как одинокий рыцарь в полчища сарацин. Я слушаю, попиваю горячий сладкий чаёк, смотрю в окно. Над огромным городом восходит огромная луна бледно-золотого оттенка.

Времени 21.45.

Сейчас будет вечерний обход, и дежурный врач спросит, на что жалуемся и не надо ли кому обезболивающий укол. Потом придёт дежурная сестра, чтобы исполнить назначения Олега Павловича. Потом впереди будет только ночь. И я начинаю ждать утра.

БИБЛИЯ ДЛЯ ДЕТЕЙ

За окном рассвет, перед окном подоконник, на подоконнике мои книги. Они пока все тёмные и одинаковые, как лица людей, едущих утром в метро, но за каждым из них своя судьба. Книг много, но сейчас меня интересуют «Страсти Христовы». Я на всякий случай изменил до неузнаваемости имя автора, но если какое-то сходство всё же останется, спешу заявить, что оно случайное и ненамеренное. Итак, назовём его Строгов. На обложке голова Христа из фильма Мэла Гибсона. Смотрели? Хороший фильм, в нём чувствуется удачный мистический фон, напряжённость сцен, солидный бюджет. Нет только одного – объяснения величия жертвы Христовой, ответа на вопрос, зачем он добровольно шёл на Голгофу через земной ад людской жестокости и непонимания?

Господи, какую чушь несут люди, когда задаёшь им этот простой вопрос: зачем Христос взошёл на крест? Или даже снизошёл до креста? Он взял на себя грехи наши; он искупил грехи людские; он своей кровью смыл грех с человечества. Ответ всегда отлетит от зубов! Но ведь эти слова могут означать одно, могут и другое, а могут и вообще ничего. Это как сказать «я тебя люблю». Естественно, у этой фразы есть свой номинальный смысл, то есть, как бы понятно, о чём речь, но конкретное значение в неё вкладывает лишь говорящий. И если задать следующий абсолютно логичный вопрос «а как он мог таким образом искупить грехи людские?», то здесь уже никакого «от зубов» не будет: ну… то есть… как это… А если вослед задать ещё один, то и вовсе без ответа останешься.

В книжке определённо прослеживаются 4 главных тезиса: