- -
- 100%
- +
Глава
Пролог
Слабый свет люстры мягко озаряет спальню, выдержанную в классическом стиле, как и весь этот огромный и чужой для меня дом. Приоткрытая дверь балкона впускает свежий воздух, но мне всё равно не хватает кислорода. И дело не в тугом корсете на свадебном платье.
Стены будто сжимаются, дыхание прерывается, а в груди затаился тяжёлый комок страха.
На мне роскошное платье цвета слоновой кости. Изящный атлас плотно облегает талию, спускаясь вниз плавными линиями, образуя подол как хвост русалки; пышные рукава закрывают плечи и руки до локтей, а дальше струятся как белые крылья.
Русые волосы уложены в объёмную распущенную волну словно у принцессы из сказки. Красивой. И бесконечно несчастной.
Мой взгляд прикован к кровати – к единственному предмету в комнате, от которого стынет кровь. Роскошное убранство, дорогие ткани… Всё это вызывает лишь отвращение. Мысль о том, что сегодня я буду спать здесь, рядом с ним, пронзает ледяным ужасом.
– Ты помнишь тот день? – раздаётся за спиной мужской голос, сопровождаемый тяжёлыми шагами.
Я вздрагиваю, медленно оборачиваюсь к нему корпусом. Перед глазами – человек, ставший сегодня моим мужем.
Слова не идут с языка, тело измучено, силы на исходе. Зачем судьба так жестока? Почему я должна стать женой того, кого не хочет сердце? Почему я должна расплачиваться за чужие ошибки?
– Помнишь, что сказала мне три года назад? – Саид приближается, голос звучит обманчиво мягко, но в нём слышна неприкрытая ненависть.
Я столько раз отказывала ему...
Мы стоим на расстоянии вытянутой руки. Заставляю себя смотреть ему в лицо, скрывая страх за маской.
Его чёрные глаза изучают меня с надменным выражением; жёсткие губы, скрытые за тёмной бородой, с презрением поднимаются:
– Хочешь, помогу вспомнить?
Он делает еще шаг вперёд.
Я опускаю взгляд, цепляясь за его костюм. Саид заполняет собой всё пространство, и только сейчас я осознаю масштаб беды.
Саид…
Он огромен.
Великан рядом со мной.
Род Булатовых всегда отличался крепким телосложением и хорошим ростом. Даже женщины.
Тело предательски дрожит. Я пытаюсь взять себя в руки, но каждый взгляд на него зажигает внутри огонь паники.
Я едва достаю Саиду до плеч. Этот человек сделал меня своей женой из мести, из-за прошлого. Что ждёт меня дальше? Смогу ли я защититься в вынужденном браке?
Его стальной взгляд и глубокий голос не сулят ничего доброго.
– «Я никогда не выйду за тебя, Саид. Ты мне не ровня», – произносит он, копируя мои слова тогда.
Я замираю, понимая, что он запомнил всё до последнего слога.
Мне некуда скрыться от его враждебности.
– Слова избалованной девчонки ничего не значат, Алия, хоть ты и растоптала мою гордость. Не смотря на свой статус, я трудился, чтобы доказать в первую очередь себе свою ценность. А теперь посмотри на себя, – он разводит руки в стороны, взглядом скользит по мне с головы до пят. – Ты говорила, что я тебе не ровня, но сейчас ты в моём доме, в моей спальне, в свадебном платье, которое я этой ночью сниму с тебя, – Саид наклоняется ближе, и от его голоса по спине бегут мурашки. – Скажи, моя сероглазка, я всё ещё недостоин тебя?
Сероглазка…
Только он так называл меня за цвет глаз. Только ему можно.
У меня нет ответа. В другой день я нашла бы слова, но не сегодня. Всё, что он скажет, будет правдой – моя жизнь теперь в его руках. Я – его пленница.
– Это было три года назад. Я… просто пошутила, – едва слышно произношу, вспоминая день, который превратил этого человека в одержимого монстра.
– Ты всегда была такой, – он протягивает руку, касается моей щеки. По коже бегут мелкие электрические разряды. – Алия, – большой палец медленно скользит по моему подбородку. – Красивая, как ангел, и чертовка внутри.
Саид резко отводит руку, и кожа горит там, где были его пальцы.
– Ты совсем меня не знаешь, зачем так говорить…?
– О, я знаю, кто ты, – скалится он, вновь пробегаясь по мне, но уже без той искры. – Теперь ты моя жена. Ты – Алия, принадлежишь мне – Саиду Булатову. Нравится тебе или нет, но ты моя до конца наших с тобой дней. Только смерть разлучит нас.
Меня охватывает дрожь. Сдерживая слёзы, я смотрю на кровать, без труда представляя в голове, чем все кончится этой ночью.
Саид замечает мой взгляд, поворачивает голову следом.
Я умру, если он возьмет меня насильно.
Словно услышав мои мысли, мужчина усмехается, а меня злит моё положение и его вседозволенность.
– Я тебе жена только на бумаге! – с ненавистью шепчу я.
Ухмылка Саида гаснет, в глазах вспыхивает опасный огонь. Одним движением он прижимает меня к себе, схватив за талию.
Я не успеваю опомниться, как Саид задаёт унизительный вопрос:
– Ты ещё невинна?
Вспыхиваю, толкаю его в грудь, пытаясь вырваться, но мои усилия против него тщетны.
– Понимаешь, о чём я?
Он игнорирует мои попытки освободиться, и это, кажется, лишь распаляет его. Пробуждает охоту на жертву.
Я все понимаю.
Ему важно знать, была ли у меня связь с кем‑то до свадьбы.
Как ему вообще в голову пришло спрашивать такое у меня? У кавказской девушки!
Да, я несколько лет жила и училась в Москве, но это не повод вешать на меня ярлык. А с другой стороны, если скажу, что у меня было много мужчин, отменит ли он брак?
Нет, Алия.
Это приведет к катастрофе куда больше, чем расторжение брака.
– Молчишь. Значит, сам всё узнаю.
Саид легко толкает меня, а я не удержавшись на ногах, оказываюсь спиной на кровати. Пробую отползти, но тяжёлое платье сковывает движения, тормозит меня.
Саид нависает сверху. Его руки хватают меня за талию, сжимают корсет, не осознавая, какую боль причиняют. Тянут вниз, подминают.
Он разглядывает меня под собой. По глазам вижу, что доволен. Так смотрит охотник, наконец дорвавшийся до желанной цели.
Саид перемещает одну руку с моей талии к груди и, прежде чем я успеваю подумать, с такой силой бесцеремонно рвёт лиф платья, что нежная ткань без труда поддается.
– Что ты делаешь?! – кричу я, прикрывая оголившуюся грудь руками.
Но он не слушает меня.
Срывает рукава с плеч, с треском уничтожает корсет, пока я, задыхаясь от слёз, пытаюсь защитить своё последнее достоинство.
Глава 1
Белоснежная ткань падает лоскутами куда-то на пол.
Саид тяжело дышит, его потемневший взгляд на миг встречается с моим испуганным, и спускается к моей груди, едва скрытой кружевами белья.
Перестаю дышать. Хочу закрыть глаза, чтобы не видеть его похотливого взгляда, но не сдаюсь. Не позволю ему увидеть мою слабость.
Когда его горячая ладонь ложится на мой живот, с губ слетает вздох. Контраст наших тел будоражит меня: его большая смуглая ладонь на моей бледной коже.
Пальцы Саида игриво скользят вдоль белья, намекая на то, что может произойти дальше. Я проклинаю себя за то, что надела это кружевное бельё невесты. Лучше бы пришла в чём‑то уродливом, чтобы у него не возникло ни малейшего желания. Но мама настояла…
Нет, я не переживу эту ночь. Лучше умереть, чем позволить ему подавить меня.
Слёзы все-таки прорываются и текут по щекам, несмотря на все попытки их сдержать. Мой всхлип привлекает его внимание. Саид отрывается от моих бёдер, ставит руки по обе стороны от моей головы, опускается так низко, втираясь в меня, что я чувствую… его твёрдость.
Он смотрит мне в глаза, не моргая. Я же сгораю от стыда, не зная, куда деться. Никто никогда не видел меня обнажённой. И уж точно я не хотела, чтобы первый раз произошёл с человеком, который меня принуждает.
– Сегодня я не буду тебя трогать, сероглазка. Я не монстр. Понимаю, что ты устала от всего, что произошло, – он грубо хватает меня за щёки, заставляя смотреть, как в темных глазах сверкают молнии. – Но только сегодня. С завтрашнего дня мы закрепим этот брак в постели! Ты будешь подо мной, пока я не утолю свой трёхлетний голод. А в прочем, не думаю, что мне когда-либо надоест. Так что, выход только один, моя Алия. Смириться и покорно принять меня.
Глава 2
События до пролога
С возвращением на Родину после учёбы в Москве каждый мой день начинается одинаково.
Наравне с остальными обитателями дома я встаю в семь утра, умываюсь и иду на кухню, чтобы помочь с завтраком. Я обожаю готовить завтраки для нашей семьи. Для меня первый прием пищи имеет свою волшебную атмосферу, когда, пропуская свежий воздух, еще не нагретый солнцем, сквозь открытые двери и окна, нарезаешь овощи и чувствуешь запах свежеиспеченного хлеба.
После завтрака я обычно иду кормить домашний скот и птиц. Здесь я часами могу смотреть на то, как милые цыплята клювами тянутся к пшеничным зёрнышкам. За что конечно получаю от мамы. Она не любит, когда кто-то долго возится с одним делом.
Мой отец разбогател на собственной ферме. С малых лет он держит крупнорогатый скот на отдельном участке, а домашняя птица у нас водится здесь на заднем дворе.
Мама, не смотря, на деньги и репутацию в обществе никогда не воротила носом, наоборот, встаёт рядом с отцом и помогает ему.
Трудно сегодня увидеть, чтобы женщина, до кончиков пальцев увешенная золотом, убиралась в хлеве или разделывала курицу.
В целом, жизнь каждого из нас расписана по часам, но иногда мои планы меняются. Например, как сегодня.
Встав на полчаса раньше, я переоделась в просторную футболку и специальные брюки, которые плотно сидят на бёдрах. Забежала в конюшню.
Изумруд, как всегда, рад меня видеть и знает, что если я пришла утром, то громко фыркать не стоит.
– Ты ж мой хороший, – протягиваю один за другим кусочки яблока, который я стащила на кухне еще вчера во время ужина.
Зная как Изумруд любит ласку, нежно поглаживаю по шее, расчесываю короткую гриву. Не помню почему я решила дать ему именно это имя, но арабский скакун с черной как ночь блестящей шерстью заставил меня подумать о чем-то драгоценном как этот камень.
– А теперь мы тихонько выйдем за ворота, хорошо?
Я имею привычку разговаривать с животными. Мне кажется, они понимают нас, даже если не могут говорить в ответ.
Выведя лошадь на улицу и слегка прикрыв за нами ворота, я умело седлаю Изумруда и даю команду. Холодный ветер тут же освежил мое лицо, заставляя слегка прищурить глаза. Тонкая футболка не совсем подходит для подобных скачек, но другого выбора нет. Не могу же я надеть бриджи с жакетом и сапоги, как те девушки – любительницы конного спорта. Особенно мне нравятся сапоги до колен. Так нравятся, что будь они у меня, я бы могла их носить даже под платьем.
Наше родовое село расположено на самой верхушке горы, поэтому прогулка с Изумрудом обычно заканчивается возле обрыва. Оттуда дороги разветвляются: одна ведёт в город, другая дальше в сёла чуть ниже.
Я люблю смотреть на чистое небо с восходящим солнцем и даю себе пару минут на размышления о своей дальнейшей жизни.
Я счастлива просыпаться в своей детской комнате, за которую изначально со мной состязалась младшая сестра Дамира, но вскоре она вышла замуж и спор решился сам собой. А комнату я обставила по своему вкусу. Благо хотя бы это мне дозволено делать.
Отец очень строг к нам.
Нас всего трое: старший брат Нияз, я, и сестрёнка Дамира.
Когда она выходила замуж, мама негодовала, что некрасиво, когда младшая обгоняет старшую. Но мне вообще всё равно. Она ещё не знает, что прожив светскую жизнь в столице, где я жила у дяди во время учёбы, замуж я не собираюсь. Не скоро, в любом случае.
Я едва успеваю перевести дух, наслаждаясь прохладой и простором, как вдруг Изумруд резко замирает. Ветер, только что ласкавший лицо, стал колким, словно предчувствуя беду. Мои пальцы инстинктивно вцепились в поводья, сердце пропустило удар.
– Тихо, мальчик, тихо, – прошептала я, гладя его по взмокшей шее. Но он не слушал: уши прижаты к голове, ноздри раздуваются, из горла рвётся сдавленный храп.
Я проследила за его взглядом увидела у самой тропы, под кустом цветущего шиповника, змею. Небольшая, серо-бурая, но её голова приподнята, и язык трепетал в воздухе, будто пробуя мой страх на вкус.
– О, Господи…
Это слово вырвалось вместе с выдохом. В ту же секунду Изумруд взвился на дыбы. Его паническое ржание разорвало утреннюю тишину.
– Изумруд! Стой! – кричу я, вцепляясь в гриву.
Но он уже несётся, брыкаясь и мотая головой. Мир превратился в мелькание: зелёные пятна кустов, синее небо, чёрная грива, мечущаяся перед глазами.
Я попыталась вжаться в седло, вцепиться в луку, но седло предательски скользнуло вбок. Мои ноги теряют опору в стременах, воздух со свистом вырывается из лёгких, когда я на миг повисла, держась лишь за гриву.
– Нет! – мой крик потонул в грохоте копыт.
В следующий миг мир переворачивается: я вываливаюсь из седла, лечу вниз…
Мысли о последующей боли догоняют меня, я даже успела подумать о маме, о том, что она скажет, когда найдёт меня с переломанной шеей.
Но удара не последовало.
Что-то твёрдое, но живое подхватило меня в тот самый миг, когда моё плечо почти коснулось земли. Чьи-то руки обхватили меня за талию и прижали к груди.
Мы покатились по траве вместе: я чувствовала, как его тело гасит инерцию моего падения, как его плечо принимает удар о землю, чтобы уберечь меня.
Вдруг все затихает.
Открыв глаза, я понимаю, что лежу на мужчине, который всё ещё удерживает одной рукой мой затылок, а другой поясницу.
Медленно поднимаю голову. Сначала вижу подбородок с бородой, затем сжатые губы, и, наконец, глаза. Чёрные, как угли, в которых я с удивлением увидела не привычную насмешку, а живую, настоящую тревогу.
– С-Саид? – выдыхаю я, пытаясь отдышаться.
Глава 3
– Ты цела? – раздаётся снизу его низкий, и на удивление, спокойный голос.
Но я чувствую, как напряжены его мышцы.
Я киваю, но тело ещё дрожит. Оглядываюсь: Изумруд в паре метров от нас, нервно топчется, всхрапывает.
Спешу встать, но не могу. Его рука на моей пояснице не дает сдвинуться. Наши тела прижаты друг к другу, и я с ужасом понимаю, что чувствую жар его кожи даже через футболку.
Я вспоминаю тот день три года назад – как смотрела на него свысока. Глупая, самонадеянная девчонка. Три года я избегала его, пряталась за столичной жизнью, за учёбой, за чужими улыбками. Тогда я думала, что Москва изменит меня, что я достойна большего. А получила лишь боль от предательства и пустоту.
И теперь, лежа в объятиях того, кому отказала, я чувствую, что мир сузился до его дыхания, до биения его сердца и моего собственного, сошедшего с ума.
– Отпусти меня, – выдыхаю я и пытаюсь отстраниться, упираясь руками ему в грудь.
– Не спеши, – усмехается он. – Ты только что чуть не разбилась. Дай себе минуту.
Даже возразить не могу.
Сердце Саида под моей ладонью бьется тяжело.
Из-за меня.
Эта мысль пугает меня больше, чем падение.
Наконец осмеливаюсь разглядеть его.
Саид изменился. Нет, не внешне. Там всё те же резкие черты, тёмные брови вразлёт, упрямый подбородок с ухоженной короткой бородой.
Но что‑то есть в этих глазах…
Раньше в них горело желание, озорство, а теперь – спокойная, почти хищная уверенность. Волосы, чуть отросшие, падают на лоб. Из одежды: деловой костюм, только уже испачканный в пыли.
Он смотрит на меня, и мне кажется, что он знает. Знает, как бешено стучит моё сердце, как горят щёки, как я пытаюсь скрыть, что его близость выбивает меня из равновесия.
– Спасибо. Если бы не ты… – шепчу, пытаясь собраться с мыслями.
– Просто повезло, – отвечает он, но в уголках губ мелькает та самая усмешка, от которой у меня когда‑то закипала кровь. От злости, разумеется. – Или судьба. Как думаешь?
Он ничего не забыл. Конечно, не забыл. Такие слова не забываются.
А теперь я здесь, в его руках, и понимаю, что ничего не изменилось – он всё ещё смотрит на меня так, как смотрел тогда. Как на свою добычу. Как просто... на свою.
Саид взглядом скользит по моему лицу, останавливаясь на губах.
– Ты осталась прежней. Такой же красивой. Такой же упрямой. Такой же… – он замолкает, и я вижу, как его челюсти сжимаются. – Чужой.
Он резко отпускает меня, и холодный воздух касается моего тела там, где только что было его тепло. Я поспешно встаю, отхожу на шаг, пытаясь привести дыхание в порядок. Мои руки всё ещё дрожат, и я прячу их за спину, чтобы он не заметил.
Саид поднимается следом за мной, и я замечаю, как его взгляд медленно, почти изучающе, скользит по моей фигуре. По короткой футболке, которая едва прикрывает бёдра. По узким брюкам, обтягивающим ноги. По моим растрёпанным волосам.
Где‑то ржёт Изумруд, но для меня существует только его взгляд: тяжёлый, изучающий, будто он рисует меня заново, по линиям лица, по дрогнувшим ресницам, по сжатым губам.
Я хочу сказать что‑то резкое, колкое как раньше, но не могу. Его пальцы сжимаются вокруг моего запястья крепко, почти до боли, и я невольно всхлипываю.
В глазах Саида загорается что-то тёмное, опасное. Я невольно делаю шаг назад.
– Что это на тебе? – голос звучит хрипло, и я понимаю: он не просто раздражён. Он в ярости. Настоящей, звериной ярости, которую он с трудом сдерживает.
– Это… удобно, – бормочу я, пытаясь натянуть футболку вниз. Бесполезно. Ткань едва доходит до середины бёдер, и я чувствую себя голой под его прожигающим взглядом.
– Удобно? – он делает шаг вперёд, и я вжимаюсь спиной в кору дерева. – Удобно, чтобы на тебя пялились все мужики в селе? Чтобы они видели твои ноги, твою кожу, твои… – он замолкает, сглатывает, и его кадык дёргается. – Ты дочь уважаемого рода, Алия. Или ты забыла об этом в своей Москве?
Знаю, что так нельзя ходить, потому и выскочила с первыми петухами. Кто ж знал, что мне встретится Булатов? И вообще, куда он едет в такую рань? На работу?
Его взгляд снова скользит по мне, и теперь в нём не только гнев – там что‑то ещё жадное, собственническое. Всё то, от чего я столько лет убегала. Он будто пытается запомнить каждую линию моего тела, каждую складку одежды, которая так мало скрывает.
– В столице все так ходят, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. – Это нормально.
– Здесь не столица, – отрезает он. – Здесь люди смотрят на тебя и видят не городскую модницу, а дочь уважаемого рода. Ты позоришь семью.
Я резко втягиваю воздух. Слова бьют больнее, чем он, наверное, думает. Потому что где‑то глубоко я знаю: он прав. Но признавать это невыносимо.
– А тебе какое дело? – выпаливаю, поднимая злой взгляд. – Ты не мой брат. Не мой отец. Кто ты такой, чтобы судить?
На секунду в его глазах мелькает что‑то похожее на вызов, но тут же гаснет, сменяясь ещё большей жёсткостью. Он наклоняется ближе, так, что я чувствую тепло его дыхания на своей коже.
– Я тот, кто видел тебя настоящей. До всех этих… нарядов. До гордости. До высокомерия. И знаешь что? – его голос становится тише. – Та Алия мне нравилась больше.
Сердце замирает.
Я хочу ответить, найти колкое слово, чтобы защититься, но не могу. Потому что в его взгляде нет ни насмешки, ни злорадства. Там жестокая, беспощадная правда, которую я сама от себя прятала.
– Ты думаешь, мне нужно право, Алия? – его голос становится тихим, вкрадчивым – таким, от которого по спине бегут мурашки. – Если я решу, что ты не выйдешь из дома в таком виде, – он замолкает, и я слышу, как его дыхание становится глубже, – ты не выйдешь. Потому что я не позволю. Даже если для этого мне придётся стоять у твоих ворот каждый день.
Смотрю в его чёрные, горячие, безумные глаза и понимаю, что Саид действительно способен на всё, лишь бы никто не смотрел на меня так, как он смотрит сейчас.
Он отстраняется так же резко, как и приблизился, закрывает глаза на секунду, словно собираясь с силами. Когда он открывает их, его лицо становится спокойным – слишком спокойным, будто он только что выключил в себе бурю.
Он делает глубокий вдох, затем медленный выдох, и поворачивается к Изумруду, который всё ещё нервно топчется в нескольких метрах от нас. Лошадь косит глазом на куст, где скрылась змея, и её ноздри раздуваются от страха.
– Тихо, дружище, – голос Саида неожиданно мягкий, почти ласковый. – Всё уже хорошо. Не бойся.
Он идёт к лошади медленными, размеренными шагами, поднимая руки ладонями вверх, чтобы показать, что он не опасен. Его голос звучит ровно, почти напевно, и я смотрю на него в изумлении. Только что он был монстром, готовым растерзать меня за неправильную одежду, а теперь он говорит с моим скакуном, как с ребёнком, успокаивая его одной только интонацией.
– Ты же сильный мальчик, – продолжает он, подходя ближе. – Ты смелый. Но сейчас нечего бояться. Смотри, – он указывает на куст, где была змея. – Её уже нет. Всё спокойно.
Изумруд дёргает головой, но не отступает. Булатов приближается ещё на шаг, не спеша, без резких движений. Он не пытается схватить поводья, просто стоит рядом, позволяя животному привыкнуть к его присутствию.
Изумруд дрожит, но не отступает. Саид медленно протягивает руку к его шее – туда, где бьётся жилка, где чувствуется жар и напряжение. Лёгкое прикосновение, и лошадь вздрагивает, но не отстраняется. Он гладит её, неспешно, с ритмом, который будто вторит дыханию животного.
– Вот так. Ты молодец, – его пальцы ласково скользят по гриве, по плечу, и постепенно Изумруд начинает успокаиваться. Голова опускается, ноздри перестают раздуваться, тело расслабляется.
Я стою, прижавшись спиной к дереву, и чувствую, как внутри поднимается странная, болезненная волна. Мне страшно, что этот человек – с его яростью и нежностью, с его угрозами и заботой – способен управлять моим сердцем так же легко, как он управляет моим конём. Мне страшно, что я начинаю это понимать.
Саид поворачивается ко мне, и в его глазах уже нет прежнего огня. Только усталая, почти грустная усмешка.
– Видишь? – он кивает на Изумруда. – Он просто испугался. Как и ты. Но я умею успокаивать тех, кто боится.
Я молчу, не зная, что ответить. Его слова висят в воздухе, как предупреждение или обещание.
Саид берёт поводья и ведёт лошадь к тропе, откуда мы приехали. Он не оборачивается, но его голос доносится до меня чётко и холодно:
– Садись и поезжай домой. Пока отец не увидел, в чём ты вырядилась, – он делает паузу, и я слышу, как его голос становится жёстче. – И в следующий раз, Алия… выбери достойную одежду. Чтоб я больше не видел этой… облипки.
Я смотрю, как он садится в свою машину, как заводит двигатель, как смотрит на меня в зеркало заднего вида, прежде чем уехать. Его взгляд краткий, но острый – говорит мне всё, что он не сказал словами.
Я подхожу к Изумруду и медленно, дрожащими руками, забираюсь в седло. Лошадь фыркает, но слушается. Я отпускаю поводья, позволяя ей выбрать дорогу домой, и думаю о том, что только что произошло.
Булатов спас меня. Успокоил моего коня. Он смотрел на меня так, будто я – единственный остров в его бушующем море.
Я злюсь на него. Ненавижу его за эту грубость, за эту собственническую наглость, за то, что он смеет указывать мне, что носить и как жить, не имея на это никакого права. Но почему-то мои руки, сжимающие поводья, всё ещё дрожат не от страха. А от того, что в его глазах я видела не просто ярость и собственничество. Я видела страх. Он боялся за меня. Он испугался, что я упаду и разобьюсь.
И от этого понимания мне становится ещё страшнее.