- -
- 100%
- +
– Ваа-аа-арь! – восклицает Ритка радостно. – Ну ты сидишь? Держись! Я тут такое узнала!
Мы с Риткой, Смирновой в девичестве, учились в одном классе. После выпускного наши дороги разошлись. Я поступила в пед, она в мед.
Изредко с ней обменивались поздравлениями в праздники, пару раз виделись на встречах выпускников. Один раз, кажется, даже обнялись для галочки. И всё. Никакой душевной близости давно уже не осталось, только память о прошлом и редкие, сухие звонки.
И вот тебе раз...
– Привет. Сижу. А что случилось? – спрашиваю настороженно.
Она не отвечает сразу. Сначала театрально вздыхает, фыркает, а после смеется слишком звонко.
– Да ты не поверишь, что случилось! Я тебе сейчас такую историю расскажу, ты просто рухнешь! Ты же у нас Рыкова?
– Да, Рит. Фамилия мужа – Рыков, – начинаю терять интерес к разговору.
– Во! – воодушевляется она еще больше. – У нас тут, в приёмном, пару дней назад такое было! Прикинь, привезли деваху. Молоденькая, лет восемнадцати, может, двадцать. Не помню точно. Я там, знаешь, как положено, спрашивают: ФИО, адрес, с кем связаться. И она отца для связи указала. Ты только не падай! Рыкова Гордея Владимировича!
Я на секунду не понимаю смысл слов.
– И?..
– И я как услышала, так у меня уши на макушке встали! Думаю: однофамилец, наверное, твоего мужа. Ну мало ли, Рыковых? Их тьма. Но имя! Гор-де-й! Оно же редкое! — Рита почти пропевает каждую букву. – Ты же — Рыкова? У тебя же муж — Гордей?
– Рита, – останавливаю ее, чувствуя, как у меня холодеют пальцы. – Что ты хочешь этим…
– Ой, да ладно тебе, – вновь фыркает она, и по голосу слышно, как ей вкусно от всего этого. – У меня слух как у летучей мыши! К тому же, я переспросила у медсестры: «А отчество у него как?» И она мне: «Владимирович». Ну вот! Совпадает? У твоего как?
Сглатываю. В комнате становится тесно.
– Владимирович, – произношу я и сама удивляюсь, как ровно это звучит.
– Ну вот! Владимирович! – голос Ритки звенит торжеством. Она наслаждается ситуацией, пережёвывая каждую деталь. Для неё это анекдот, пикантная сплетня, достойная пересказа всем знакомым. – Я ей: «Мадам, вы не ошиблись? Рыков Гордей Владимирович? Может, другое отчество?». А она мне, эта молодая: «Нет, это отец моей дочери, вот его телефон». Я сижу, говорю девчонкам: «Прикиньте, девчонки, это, наверное, муж моей школьной подружайки!». Мы поржали, конечно. Глупость какая. Твой Гордей – он же у тебя весь такой правильный, военный, все дела, да? Не, это просто однофамилец, точно.
Я осторожно встаю. Медленно, подхожу к окну.
– Рита, – повторяю я. – Зачем ты мне это рассказываешь?
– Ой, ну что ты, – она сразу превращается в добрую знакомую, у которой, конечно, никакой задней мысли, только забота. – Мы же с тобой тысячу лет знакомы. Вдруг правда однофамилец? Поржём потом вместе. А вдруг не однофамилец… – она явно улыбается в трубку и я, будто физически, ощущаю эту липкую улыбку. – Знаешь, такие истории гуляют по отделениям. Сегодня у неё выписка, кстати. И вот тут у меня челюсть — бац! — на пол. Потому что папашка-то приехал за дочкой. Представляешь? Я лично видела, как он в холле у стойки стоял, в костюме такой…
Рита опять делает паузу, давая мне прочувствовать всю глубину её потрясения. Но у меня внутри уже нет ни потрясения, ни любопытства, только тревога, сдавливающая виски.
– Ну? Кто приехал? – хрипло тороплю ее.
– Да папаша-то правда приехал! За дочкой своей! На своей этой... ну, чёрной, большой машине! Ты понимаешь?!
– Нет. Не понимаю, – раздражаюсь на нее. – Это какая-то глупость. Ошибка.
– Да не обижайся ты! – Рита тут же теряет запал. – Я же по-дружески. Если вдруг… ну, мало ли. Ты просто проверь. Спросишь у него… как у вас вообще? Всё нормально?
– Всё хорошо, – обрываю холодно. – Не придумывай.
– Ладно. Ладно-ладно, – быстро тараторит она, будто торопится завершить спектакль до того, как публика начнёт кидать в актёров тапки. – Не берёшь в голову и правильно. Я просто… ну, знаешь, когда совпадения такие, то сложно молчать. Мне показалось забавным. Всё, всё, отстаю. Позвони, если что. Целую-обнимаю, ты там береги себя, слышишь? И нервы береги. Они у нас одни! Всё, побежала!
Гудки. Тишина.
- 2 -
Нет. Это не может быть мой Гордей.
Глупость. Сплетни. Показалось Ритке что-то.
Обхватываю себя руками. Гордей – воплощение надёжности, мой каменный утес. Военный, с безупречной репутацией. Он никогда не давал повода усомниться в нем. Никогда.
Да, в последнее время у нас были сложности, но... это временно. У всех бывают тяжелые времена.
Телефон снова вибрирует. Пусть там акции, рассылки, новости. Всё что угодно, только не Риткины сплетни.
Вибрация повторяется. Короткое, настойчивое «ж-ж». Приложение с сообщениями открывается автоматически.
Там всего одно слово, написанное Риткой заглавными буквами: «ПРИКИНЬ!»
И под ним – фотография.
Мне не нужно увеличивать изображение, чтобы узнать своего мужа. Высокий, широкоплечий, в безупречно сидящем на нем пальто. Именно в этой одежде он уходил сегодня утром из дома.
Он стоит у входа в здание, которое я узнала бы из тысячи. Наш перинатальный центр, тот самый, в котором работает Ритка.
Снимок сделан издалека, немного смазанный, но ракурс, снятый, видимо, украдкой из окна, совершенно однозначен. На изображении мой муж Гордей...
Он стоит, хмурый, поджимает губы в тонкую линию, взгляд его направлен в сторону машины. Но не это самое страшное. В руках у него розовый свёрток, который он прижимает к своей широкой груди.
Яркий, нежно-розовый свёрток одеяла.
Сердце, то, что ещё секунду назад билось тревожно и часто, вдруг резко сжимается, превращается в холодный, свинцовый комок.
Оно проваливается куда-то вниз, оставляет в груди ледяную пустоту и острую, жгучую боль, которая эхом отзывается в солнечном сплетении. Мир плывет. В дом наш пришла ужасная беда...
Варвара
Гордей
- 3 -
Мне нужен свежий воздух, но я могу только хватать ртом крошечные, бесполезные глотки. Голова раскалывается.
Всё вокруг моментально становится невыносимо ярким и давящим.
Перед глазами только фотография, на которой мой муж держит в своих руках этот розовый свёрток.
Это не просто предательство. Это разрыв реальности.
Неужели эти недели страха, волнения и борьбы за хрупкое будущее, которое могло оборваться в любой момент, были напрасны? Неужели всё, что Гордей говорил, о чём спорил, чего боялся… было ложью, прикрывающей другую, тайную жизнь?
Закрываю глаза, пытаюсь остановить этот вихрь, но вместо тишины в сознании возникает единственная, мучительная картина: лицо мужа, искажённое гневом и страхом, в тот вечер, несколько недель назад. Вечер, когда я сказала ему.
Свет в столовой был тёплым, янтарным. На столе уже стоял ужин. Гордей сидел напротив, в своей белоснежной рубашке, идеальный, как всегда: чёткий, собранный, с проницательным взглядом. Он рассказывал что-то, но я едва слышала, потому что в руках у меня была невидимая граната с выдернутой чекой.
– Гордей, – прервала его. – У меня... новость.
Он поднял бровь, смерив меня оценивающим взглядом. В нём всегда читалась готовность к любой информации.
– И?
Я сделала глубокий вдох. Репетировала эту фразу десятки раз, но произнсти ее вслух было осказывается очень сложно.
– Я беременна.
Тишина. В одну секунду тёплый, янтарный свет, казалось, погас. Гордей перестал жевать. Замер. Его взгляд не изменился: он по-прежнему был проницательным, но теперь в нём появилось что-то холодное, что-то похожее на ужас.
– Что ты сказала? – не вопрос. Это приказ повторить, отменить, опровергнуть.
– Я... Я беременна, Гордей.
Муж отложил столовый прибор. Металл стукнул о фарфор громче выстрела. Он медленно, очень медленно провёл рукой по волосам, его военная выправка начала рушиться.
– Ты же пила таблетки, – произнес он ровно, без единой эмоции. И от этого спокойствия мне стало страшно. – И ты же знаешь, что тебе нельзя...
– Я бросила таблетки, – на меня постепенно надвигалась паника. – И я была у врача. Да, риски есть, но они…
– Риски? – Гордей вскочил, стул упал на пол. – Варя, послушай меня внимательно! – Он подошел ко мне, нависая. Я же вся съежилась под его тяжелым, злым взглядом. – У тебя противопоказания по сердцу. Это не просто риски. Это чёртовы гарантии того, что тебя может не стать! Нам это прямо сказал кардиолог два года назад, когда ты в очередной раз обмолвилась о детях! Ты забыла?!
Слова мужа были пропитаны не гневом, а чистым, животным страхом, который он, человек-скала, отказывался признавать. Он не хотел, чтобы я это видела.
– Я ничего не забыла! Но медицина идёт вперёд! Мне сказали, что при постоянном контроле, если соблюдать...
– Нет! – рявкнул Гордей и отступил на шаг. Он будто возвёл вокруг себя невидимую стену. – Я против. Категорически. Я не могу позволить, чтобы ты... чтобы я... Я тебя люблю! Ты — это всё, что у меня есть. Мне не нужно это «счастье» ценой твоего здоровья!
У меня начинала кружиться голова. Эта тяжесть в груди... это не только эмоции. Это от напряжения. Но я не могла отступить.
– Ты просто не хочешь детей, Гордей! Скажи прямо!
Он оскалился. Это была не улыбка, а гримаса отвращения к собственным слабостям. Он не хотел детей. Никогда. Ему хватало его работы, его порядка, его жизни по расписанию.
– Да. И что? Это преступление? Я не хочу тебя терять! Ты не понимаешь, это не о ребёнке! Это о тебе! Я не переживу, если... – Он не закончил. Просто отвернулся к окну, обрывая себя.
– А я хочу детей! – резко встала. Ноги еле держали, но я упрямо шагнула к нему. – И я выношу его! Потому что иначе зачем вообще жить? Просто пить, есть? И умереть в одиночестве? Просто поверь мне. Я чувствую, что всё будет хороошо! И... и если что-то пойдёт не так, – я запнулась, слёзы уже душили меня, – то у тебя останется... память о нас! Частичка меня!
Гордей развернулся. Его глаза сверкнули, и в них впервые появился настоящий гнев.
– Мне не нужна такая память! Ты слышишь?! Мне нужна ты! Живая! А не этот... этот, как ты его назвала, «подарок», который может убить тебя! Это эгоизм чистой воды с твоей стороны! Ты подумала только о себе, но не спросила о моем желании. Я не допущу, чтобы ты так рисковала.
– Аборт? – произнесла холодно, и это слово повисло в воздухе, ядовитое и острое. – Ты просишь меня об аборте?
– Я требую, чтобы ты подумала о себе! – Гордей подошёл, схватил меня за плечи. – Я люблю тебя, Варя! А этот ребёнок, – он сделал паузу, — он для меня не рождённый! Не существующий! Никто.
Мы ругались до глубокой ночи. Он давил, объяснял риски, ссылался на врачей, на нашу совместную жизнь. Я плакала, замыкалась, повторяла, что не откажусь, что это мой выбор, моё тело.
В ту ночь он впервые ушёл из дома, а потом лег спать в гостевую комнату. Это была не просто ссора. Это была трещина в нашем фундаменте, через которую хлестал холодный ветер.
Гордей так и остался против. Жёстко, недвусмысленно против.
Он перестал спрашивать о самочувствии, старался не касаться моего живота, но при этом с маниакальным упорством следил, чтобы я вовремя принимала все лекарства, контролировал мой режим дня.
Это была его извращённая форма заботы, его способ контролировать риск. Он думал, что я сдамся. Я думала, что он поймёт.
Открываю глаза и возвращаюсь в реальность. Руки дрожат. В голове шумит.
Отказ Гордея от нашего ребёнка, его страх за мою жизнь, его жёсткое «мне не нужна такая память» — всё это рушится, как карточный домик, при виде этой одной, единственной фотографии.
Он не хочет ребёнка от меня, потому что боится меня потерять. Да уж...
Но при этом он хочет ребёнка… от другой. От той юной девахи, которая не имеет «противопоказаний по сердцу». От той, которая не пьет горстями таблетки.
Чувствую спазм в животе. Знакомый, резкий. От ледяного ужаса. Прижимаю ладони к животу, пытаюсь согреть его, успокоить. Горячие, обжигающие слёзы текут по щекам.
Как военный, Гордей всегда отличался чётким разделением. Чёрное и белое. Работа и дом. Долг и... любовь. А теперь? Что это за категория? Тайная семья? Или просто «следствие» его постоянных командировок?
Холодный, сжигающий всё на своем пути гнев прокатывается по венам. Как он мог? Как он мог, зная, в каком хрупком состоянии я сейчас нахожусь, зная, насколько я уязвима, продолжать изображать этот контролируемый страх за меня, пока у него...
Снова хватаю телефон. Нахожу в галерее наши с Гордеем фотографии: свадебные, отпускные. Счастливые, застывшие мгновения. Его глаза, полные… любви.
Увеличиваю фото с розовым свёртком. Гордей хмурый. Я понимаю, что эта хмурость — это не стыд. Это не вина. Это его обычное выражение лица, когда он решает проблему. И сейчас он решал проблему своей новорождённой дочери.
Дышать. Мне нужно дышать.
Я пытаюсь вспомнить советы врача о дыхательных упражнениях, но перед глазами всё плывет. Боль в груди усиливается. Я чувствовую себя так, словно меня бросили с высоты на камни, и я разбилась на тысячи осколков.
Привет, мои хорошие!
Хочу сказать вам огромное спасибо за то, что вы со мной. Читаете, спорите, переживаете за героев и делитесь впечатлениями. Ваш интерес — это топливо, на котором я пишу дальше.
Мой цикл "Сложный выбор" – это истории, где нет простых решений. Каждый герой сталкивается с ситуацией, в которой хочется и правильно, и по-настоящему, а так редко совпадает. Книги в цикле самостоятельные по сюжету, но связаны атмосферой, пересекающимися персонажами и тем самой дилеммой «сердце или разум».
Сегодня у нас новинка — история о Гордее, друге Тимура. она эмоциональная, самодостаточная и её можно читать отдельно от других книг цикла.
Ниже оставляю ссылку на первую книгу цикла:
Тимур & Алиса (Вернуть жену. Без права на прощение?) — читать https://litnet.com/shrt/HzZj
– Твоему сыну — два, а мы женаты четыре года. Значит, пока я выла в подушку, ты уже подсуетился и позаботился о наследнике, да?
– Я понятия не имел, что Настя беременна, – бросает муж резко.
– О, конечно, как удобно! Ты просто не знал, – я закатываю глаза. – Что ж. Поздравляю. Теперь у тебя есть сын. А жены больше нет.
Узнав, что у мужа есть сын от бывшей, я не стала играть в счастливую семью. Подала на развод, собрала вещи и молча ушла. Ну, или почти молча разбила его любимую тачку. Но спустя годы судьба снова столкнула нас лбами…
И, пожалуйста, поддержите книгу лайком (и парой тёплых слов в комментариях) — для автора это очень важно и помогает истории находить новых читателей. спасибо, что вы рядом. 💛
- 4 -
Я заставляю себя встать «доползти» до раковины и умываю лицо ледяной водой. Затем, опираясь на стену, добираюсь до дивана. Нужно взять себя в руки, и это требует усилий, сравнимых с поднятием мешка с цементом.
Руки дрожат так сильно, что я едва могу набрать номер.
Он ответит. Он обязан ответить. Потому что я должна проверить, насколько глубока эта ложь.
Набираю номер мужа. Приходиться сделать это даже дважды, потому что первый раз палец соскользывает. Третий гудок. Четвёртый.
Наконец, слышу голос Гордея. Родной, знакомый до боли, абсолютно спокойный.
– Да.
Сглатываю, силясь придать тону привычную, будничную интонацию.
– Гордей. А ты где?
В трубке на секунду повисает микропауза, которую я бы никогда не заметила раньше. Теперь же она мне кажется длиной в целую жизнь.
– Варь, а где я могу быть в разгар рабочего дня? На службе, конечно. День сегодня суматошный, поесть некогда даже. Что-то случилось?
На службе, конечно.
Гордей у меня в звании полковника запаса, формально числится советником при одной из военных структур.
Обеспечил себе алиби... Молодец. Интересно, куда он свою пассию со свертком отвез? Квартиру им снял? Или может уже и купил?
Закрываю глаза. И сразу вижу его хмурого, с младенцем на руках. Стоп. Остановись, Варя, так ты себя только еще больше накручиваешь.
Мне нужно дать ему ещё один шанс самому все рассказать. Шанс спасти нашу семью.
– Нет, ничего не случилось, – наигранно легко произношу в ответ. – Просто... У меня послезавтра УЗИ. Первое. Помнишь?
Это Гордей должен был помнить. Я ему все уши про это УЗИ прожужжала.
– УЗИ? Да, помню. И что? – как-то холодно и развнодушно отзывается он.
– Ты ни разу не был со мной на приеме, Гордей. Ни разу. Мне хочется, чтобы ты был рядом в такой важный момент. Нам его с тобой покажут, дадут сердечко послушать... Послезавтра в три. Ты сможешь отпроситься?
Ответ прилетает мгновенно. Жёсткий, безжалостный. В Гордее нет ни тени колебания, ни тени сожаления.
– Нет. Я же сказал: сейчас очень сложный период. Я не могу. У меня внезапный выезд, скорее всего, до конца недели. Да и зачем тебе это? Врач даст заключение, потом расскажешь. Это просто… процедура.
Процедура... Для него — это рутина. Для меня — это маленькое, хрупкое чудо, за которое я, возможно, плачу слишком высокую цену. И сейчас он врёт. Он не может отпроситься, потому что только что забрал из роддома свою дочь. Неделю его не будет... Будет молодую мамочку поддерживать?
Мой ребенок, значит, не нужен. Плевать Гордею какой он, что с ним будет, он мечтает о том, чтобы тот исчез. А здесь...
В этот момент я понимаю, что сердце мое леденеет с каждой секундой от лютой ненависти. К Гордеею, к его девке, к их ребенку. Жгучее презрение растекается по венам.
Прикусываю губу, чтобы не закричать, чтобы не разрыдаться, чтобы не выдать себя раньше времени. Хочется высказать ему все, да только нет ни малейшего желания слушать его ложь, его оправдания. Он столько боли мне причил за последнее время. Поливал душу грязью, прикрываясь любовью и заботой.
– Гордей, – зажмуриваюсь, глотаю с трудом противный горький ком в горле, стараюсь, выровнять дыхание, несмотря на дикую тахикардию. – Скажи мне честно. Ты... ты хочешь, чтобы я... чтобы этого ребёнка не было? Он тебе не нужен, да?
Снова эта микропауза. Пауза на перегруппировку. Пауза на ложь. Ну давай. Давай. Говори правду. Не щади меня.
– Варь, – вздыхает он устало, – Мы это уже обсуждали. Я тебя люблю, только тебя. И я считаю, что этот риск... он неоправдан. Да. Мне нужна только ты. Живая. Я не хочу, чтобы у меня осталась память, если ты понимаешь, о чём я.
О, конечно, теперь я его прекрасно понимала. То, как искусно он прикрывает красивыми словами свой эгоистичный страх.
Медленно, очень аккуратно опускаю телефон на диван, не нажимая кнопку отбоя. Пусть слушает тишину. Пусть думает, что я плачу.
Сердце колотится, как загнанная птица в клетке. Теперь это биение ярости. Трясет меня так, что зубы стучат.
– Ты получишь то, что хотел, Гордей. Я решу твою проблему. Проблему риска. Проблему ребёнка, – шепчу зло в пустоту.
Вскакиваю. Несусь в спальню. Судорожно вытаскиваю из шкафа старую спортивную сумку. Кидаю в неё первые попавшиеся вещи: свитер, джинсы, немного белья. Я действовую быстро, безжалостно, не давая себе времени на раздумья.
Самое главное. Деньги.
Подхожу к сейфу, который Гордей установил в стене, набираю код. Беру всё, что лежит там наличными. Гордей всегда говорил, что у женщины должны быть «заначка» и «паспорт под рукой». Он, человек порядка, всегда готовый к любой «чрезвычайной ситуации». И теперь я с ним согласна как никогда.
Перевожу взгляд на свою руку. На безымянном пальце блестит обручальное кольцо. Массивное, дорогое. Пытаюсь снять его, но палец распух из-за беременности. Приходится намылить руку. Кольцо соскальзывает, и я бросаю его на комод.
Бумага. Ручка.
Почерк неровный, почти неузнаваемый.
«Гордей,
Проблему, которую ты называл «риском», я решила. Как ты и хотел.
Но тебя за это я не прощу никогда. Никогда.
Живи дальше сам. Эгоист и кобель. Ненавижу тебя.
Прикрывался любовью, а сам просто не хотел от меня детей. Не человек чести, а сволочь.»
Сминаю черновик и пишу начисто. Оставляю записку на его подушке.
Торопливо накидываю пальто, обуваю старые, удобные ботинки. Оглядываю последний раз наш идеальный дом.
Прислоняюсь спиной к входной двери, чтобы перевести дух. Кладу руки на живот, на то место, где моё чудо, мой «ненужный своему отцу» ребёнок, живёт и развивается. Мне больно, физически больно, но его присутствие дает мне силы.
– Мама тебя любит, малыш, – шепчу глотая слезы. – Папка нам такой не нужен. У него уже есть дочь. Её пусть и воспитывает. А мы справимся. Вдвоем.
Поворачиваю ключ в замке, выхожу и захлопываю дверь за собой, отрезая прошлое.
Будущая жена офицера
Таня Поляк
- Леся, ну твою мать! – раздаётся голос майора Громова. – Ты что, Миху завалила?
- Я не виновата! Это - самозащита!
- Он помочь пришел, Леся. Он – друг мой.
- Ну извините, у него на лбу не написано, - бормочу я, вставая с этого самого Михаила.
- Охренеть, Миху вырубила, - тихо смеются в стороне парни. – Никто не мог, а девчонка смогла.
- А кто он такой? – осторожно спрашиваю у них.
- Бывший командир спецназа. Полковник. Крутой мужик.
- И что мне теперь будет?
- Думаю, теперь ты будешь обязана выйти за него замуж, - отвечает Громов.
- Не смешно.
- А кто шутит. Миха тебе такого позора точно не простит.
https://litnet.com/shrt/cYW2
- 5 -
Гордей
Пять чёртовых дней в этой дыре под названием "командировка". Формально – да, совещания, отчёты, подписи. Реально – беготня за Никой, которая решила родить в самый неподходящий момент.
Забрал её из роддома, отвёз в съёмную квартиру. Холодильник забил под завязку – мясо, молоко, фрукты. Инструкции дал: "Не звони, если не горит. Сама справляйся". И уехал. Думал, на неделю минимум хватит.
А дома тишина. Варя не отвечает. Ни на звонки, ни на смс. Последнее моё: "Варь, где ты? Позвони". Отправлено вчера в 23:47.
Не прочитано. Обиделась. Опять. Из-за этого УЗИ. Упрямая. Как маленькая, не понимает, что всё серьезно. Что её жизнь на кону. Проблемы с сердцем это же не шутки! Кардиолог два года назад чётко сказал: "Риск летальный". А она – "я хочу".
Хочу, хочу, хочу. Как будто это игрушка, а не её жизнь.
Я вхожу в дом. Ключи звякают в тишине. Может, спит. Или дуется.
Свет включаю. Всё на месте. Порядок. Её верхняя одежда и обувь, отсутствуют. Хм.
Иду в спальню. Кровать не тронута. На моей подушке лежит листок. Белый. Сложенный пополам.
Беру и читаю.
Твою дивизию!
Читаю ещё раз. Каждое слово, как удар в солнечное сплетение. Аборт? Она сделала аборт? Без меня? Без обсуждения?
Сама пошла и... Нет. Это правильно. Для её здоровья – правильно. Я же хотел. Говорил. Требовал. Но... почему ушла? Обиделась? Из-за этого? Я же ради неё! Ради нас!