Для кого встаёт солнце. Доблестным предкам посвящается

– Хозяин! – послышался за спиной крик, и Натан обернулся.

У порога соседней хорумины стоял Яков. Он сообщил, что у них всё уже готово к завтраку и ждут его. Что после принятия пищи вся группа готова выехать в последнее, оставшееся в зоне их ответственности село, но путь неблизкий, и предстоит ещё, до наступления ночи, достигнуть Вырьева, потому следует поторопиться. Натан поспешил и, наскоро позавтракав, снова окунулся в определённые ему Соломоном заботы.

К полудню, где-то среди лесной глухомани, они отыскали прижавшееся к речке село и приступили к своей, ставшей уже привычной, работе. Снова поднялся рёв уводимой животины, причитания и стоны селян, рассерженные крики дружинников и новоявленных сборщиков. Натан ожидал, развалившись на сиденье повозки, не имея никакого желания приближаться вплотную к тому, что успело изрядно надоесть за прошедшую неделю. Он сидел, переводя взгляд с всё увеличивающегося стада, изъятого у недоимщиков, на такую же пополняющуюся группу угоняемых на продажу должников, и размышлял о суетности бренной жизни. Ещё вчера эти люди пребывали в своей размеренном, уединённом мирке в полной уверенности, что так будет до самого скончания их счастливого века. Они спозаранку выгоняли на пастбища своих тучных коров и овец, гнули спины, ковыряясь на пашне, кичились благополучием перед своими менее удачливыми соседями и завидовали тем из ближних, у кого потолще животы и побольше меди в мошне, но взошло солнце, возвестив начало очередного дня, и всё благополучие кануло в небытие. Все эти люди лишились многого или всего: кто-то, помимо накопленных денег и всех семейных украшений, большинства скотины, кто-то всего, что было в доме и дворе, а кто-то, коих всегда было немало, и свободы. Уводили тех, кто помоложе, а то и совсем ещё детей, лишь бы те смогли осилить долгие переходы к невольничьим рынкам. Разумеется, конечной части пути достигали не все, кости и косточки многих гонимых на юг и запад невольников усеяли обочины русских и иных дорог, но даже от доли выживших продавцы имели немалый навар. Нередко продавали целыми семьями, и тогда опустевшие дворы выставлялись на продажу, хотя после посещения сёл нынешними сборщиками ни у кого из оставленных в селении крестьян средств к выкупу не оставалось. В таких случаях дома просто жгли, предоставив хлопоты по убережению соседних строений от огня на плечи самих соседей, и оставляли за спиной пожарища. Неожиданно мысли юноши прервало восклицание:

– Куда прёшь, скотина безмозглая! – прокричал один из сборщиков, нагоняя приблизившегося к повозке Натана оратая.

Он в два прыжка настиг крепкого, с небольшим брюшком мужика и повис у него на плечах всем своим худосочным телом, давая возможность подбежать поближе торопящемуся вслед дружиннику. Тот, недолго думая, одним ударом сшиб пахаря наземь, так, что следом за ним рухнул и не успевший спрыгнуть с него еврей. Оба быстро вскочили, и мужик заорал во всю глотку, обращаясь к юноше:

– Помилуй, боярин! Дай слово сказать! – прокричал он, изо всех сил противясь старавшимся оттянуть его прочь людям.

– Оставьте его! – приказал Натан, усмехнувшись простодушной лести оратая.

Он прекрасно понимал, о чём сейчас заведёт речь этот толстяк, но ему вдруг захотелось развеяться от мрачных мыслей, скрасить тот будничный ужас, которым переполнен сейчас воздух этого несчастного селения. Освобождённый от цепких объятий мужик шагнул к повозке, но остановился, не решаясь приблизиться ещё. Он потянулся рукой к голове, собираясь стянуть шапку привычным движением, но вспомнил, что она, сбитая с него в борьбе, валяется где-то рядом, и отдёрнул руку обратно, уже падая на колени.

– Помилуй, боярин! – снова начал он. – У меня ведь семья! Вон они, рядом, посмотри! Всю живность у нас отобрали, опустошили сундуки и закрома – чем нам кормиться, как выжить, прежде чем заработаю на хлеб!

В глазах Натана промелькнуло разочарование. Мужик не сказал ничего нового из того, что он слышал прежде в посещённых им сёлах, и юноша отвернулся, не желая больше выслушивать того, что так наскучило в последнее время. Пахарь, поняв, что его вот-вот прогонят с глаз важного господина, завопил громче прежнего:

– Не губи, мил человек, оставь хотя бы корову, а взамен забирай дочь! Смотри, какая она у нас справная!

Его жена, окружённая стайкой малых детей, вытолкнула вперёд девочку постарше, совсем худую, в драном платке и выцветшем, не по росту коротком сарафане. Оглядев её, Натан рассмеялся.

– Какая же она справная? – сказал он, решив поторговаться, чем-то занимая время. – Даже две таких не окупят вконец отощавшей коровы!

– И не сумлевайся, боярин! – продолжал гнуть своё мужик. – Это она с виду такая заморышная, а так она у нас двужильная, за двоих здоровых баб работает! А что тощая – так то не беда! Её денёк другой откормить, так она такой ладной станет, что денег не токма что за корову, за четыре выручишь! Такой товар на любом рынке не задержится – в убытке не останешься!

– Эта худоба не то что до Тавриды – до Киева не дойдёт, какой мне с неё навар! – возразил Натан, прекрасно понимая, что в данном случае, как и со всеми юными девицами, продавец в накладе не останется.

Продолжая куражиться, он взглянул на опустившую голову девочку, на её теребящие подол руки, и вдруг рассмотрел вышивку, что шла по самому низу её простенького сарафана. Мелькнул знакомый узор, и юноша, вдруг изменившись в лице, подозвал девочку ближе. Та послушно приблизилась и замерла, не решаясь поднять взгляд. По склонённому лицу её полились слёзы, они частыми каплями оросили ручки, продолжавшие трепать подол, и Натан рассмотрел узор явственнее. На посеревшей, когда-то выбеленной материи знаки красных берегинь перемежались с разделёнными вчетверо синими ромбами с точками посредине, означавшими плодородное поле. Над каждым ромбом повёрнутые к берегиням курочки, а над всем этим, сливаясь в единую строку, нависали знаки огневицы. Не было нужды сверять этот узор с тем, что был вышит на хранящемся у него рушнике – они один в один повторяли друг друга! Сейчас Натан смотрел на девочку уже совсем другими глазами и даже нашёл определённое сходство между ней и его названной сестрой. Что-то ёкнуло в груди, и он без тени улыбки, совсем другим тоном произнёс:

– Хорошо! Беру взамен коровы!

Он готов был оставить её и так, вместе с той, настолько ценной для этой семьи коровой, но, глядя на родственников этой несчастной, понял, что наслаждаться свободой ей в любом случае недолго, что, оставшись без средств к существованию, её при первой возможности продадут заезжим купцам или кому-нибудь ещё, посулившему за неё ломаный грош!

Отвлёкшись от мрачных мыслей, Натан заметил, как дружинник, оттолкнув прочь мужика, схватил за руку девочку, готовый отвести её к согнанным в кучу невольникам, и остановил его окриком:

– Постой, не туда! Она не на продажу, оставляю при себе!

При этих словах к нему подскочил всё тот же ожидавший рядом сборщик и зачастил:

– Хозяин предпочитает девочек? Зачем не сказал сразу! Вместо этой худобы подберём хоть две, да таких славных…

– Незачем! – перебил его Натан, внезапно покраснев. – Беру её в услужение, и только! Мне в Вырьеве дядя дом присмотрел, так что…

Он вдруг подумал, что совсем не обязан отчитываться перед этим ашкеназом, который к тому же находился в его подчинении, и несколько грубо крикнул приобретённой только что служанке:

– Чего медлишь? Забирайся в повозку!

Обратная дорога заняла весь оставшийся день. Пока они, втроём с Яковом, тряслись на ухабах, следуя впереди растянутой на вёрсты колонны, Натан отмалчивался, отвечая односложно на все реплики и вопросы своего помощника. Когда они, наконец, оставив полон и скот у городских стен под надёжной охраной, въехали с изъятым имуществом в Вырьев, на утомлённую заботами землю опустилась ночь. У городских ворот их встретил Соломон в обществе двух мужчин, довольно богатых годами, но ещё совсем не старых, по виду тоже евреев. Он обнялся с племянником и сказал с нескрываемой гордостью:

– Я знал, что ты справишься! Неделю принимал плоды трудов твоих в Киеве, и вот теперь поспешил сюда, торопясь встретить тебя с последним оброком.

– Я тоже рад тебя видеть, дядя, но не стану скрывать: тяжело дались мне эти успехи!

Соломон внимательно посмотрел в глаза Натана и ласково похлопал его по щеке:

– Всё понимаю, мой мальчик! – сказал он. – Но так уж устроен мир: чтобы чего-то достичь, нужно с чем-то расстаться. И неважно, с чем: золотой монетой, затраченными усилиями или пустой иллюзией – только так мы достигаем успеха! Но хватит философии – обозом с деньгами и прочим добром займутся вот эти достойные мужи, а мы с тобой едем в терем, что я купил для тебя у одного гойского купчины. Как только я приметил этот дом, его дела покатились под гору, и он был счастлив уступить его даже за ту жалкую сумму, что предложил ему я!

– Я теперь не один, дядя! – заявил Натан и подозвал приобретённую в селе девочку.

Та подошла, и Соломон, оглядев её внимательно, спросил:

– Как твоё имя?

– Анфиса! – сказала та и поклонилась в пояс.

– Сколько тебе, Анфиса?

– Скоро шестнадцать, – отвечала девушка, несколько удивив обоих.

– Надо же, а я принял тебя за ребёнка! – сказал Соломон, переглянувшись с Натаном. – Должно быть, из-за темноты.

– Совсем нет, дяденька! – заверила та. – И белым днём мне дают меньше. Это из-за моей худобы и малого роста, а между тем я уже совсем взрослая и по хозяйству управляюсь не хуже любой бабы! Умею и готовить, и в доме прибраться, и ткать, и…

– Достаточно и того! – заявил мужчина, не желая больше выслушивать девичью трескотню.

Затем он повернулся к племяннику и одобрительно заметил:

– Молодец, правильно поступил! Я ведь всю прежнюю прислугу из дома выгнал – нечего путаться под ногами тем, кто служил чужим господам. Так что на первых порах эта пигалица тебе как нельзя кстати, а там и других слуг наберёшь!

Он ещё раз взглянул на Анфису и довольно улыбнулся. «Эта сгодится не только по хозяйству! – подумал он. – Тем лучше: чем раньше племянник познает женщину, пусть и гойскую, тем быстрее выбросит из головы Рахиль!» Две повозки двинулись в глубь города по освещаемым одной лишь луной улицам и вскоре остановились у ворот забора, за которыми возвышался терем, в ночной мгле ничем не отличавшийся от других соседних. Их, с зажжённой свечой в руках, встретил соломонов слуга и сразу провёл на второй этаж, прямо к располагавшимся спальным покоям.

– Определи, где переночевать служанке, – приказал ему Соломон, кивнув в сторону девушки. – Да перенеси наши вещи и смотри не оставь что-нибудь в темноте!

Поздним утром, когда солнечные лучи вошли в полную силу, Натана разбудил дядя.

– Вставай! – сказал он, сильно тряся его за плечо. – Мне скоро уезжать, но хотелось бы с тобой переговорить перед отъездом. Кстати, твоя Анфиса уже управилась на кухне, мой слуга доложил, что завтрак готов!

Юноша потянулся, сел на кровати и осмотрелся. Соломон уже вышел, и взору открылась просторная опочивальня с широким, с расписной рамой окном и непривычно высоким потолком. Рядом с кроватью расположился столик с небольшим зеркальцем на нём и прибором для письма, у стены напротив – два окованных по углам сундука и совсем небольшой на их фоне его дорожный, с личными вещами.

Натан выглянул в окно и снова приятно удивился. Со второго этажа открылся примечательный вид на городскую площадь. В отсутствие базарного дня она почти пустовала – лишь немногие из разодетых в богатые одежды горожан праздно шатались по ней. Иногда появлялись торопливо шагающие ремесленники, всякого рода слуги и Бог весть кто, но они быстро исчезали, скоро пересекая небольшое пространство, свободное от построек. Всю площадь обступали добротные, в два, а то и три этажа узорчатые терема, тут и там виднелись купеческие лавки с пристроенными к ним складами, а над всем этим, обильно освещая небо и землю, зависло яркое летнее солнце. В дверь постучали, и в покои с тазиком и кувшином в руках вошла Анфиса. Её появление было столь неожиданным, что Натан, застигнутый в одном лишь исподнем, застыдился. Он всегда стеснялся своего отнюдь не богатырского сложения и сейчас, будучи полуголым, интуитивно прикрылся руками, на что девушка хмыкнула, пряча улыбку, и звонко произнесла:

– Меня слуга твоего дяди послал! Пора умываться и к столу, я его уже накрыла!

Юноша, всё ещё стесняясь, наскоро умылся, облачился в одежду и вышел, с интересом оглядываясь вокруг. В столовой его уже ждал Соломон. Он сидел за столом, не притрагиваясь к расставленным перед ним кубку и наполненным мискам. Увидев Натана, дядя указал на пустующее место во главе стола и коротко бросил:

– Садись!

Натан сел и снова окинул взором роскошную светлицу.

– Не знаю, какими словами выразить мою благодарность тебе, дядя! – воскликнул он, не в силах сдержать восхищения.

– Пустое! – усмехнулся тот и обернулся к своему слуге, ожидающему рядом, неподалёку от топчущейся на месте Анфисы.

– А ты не торчи здесь зря, поспеши покушать на кухне и запрягай экипаж – после завтрака выезжаем!

– Куда ты торопишься, дядя? – спросил Натан, не ожидая от того столь скорого убытия. – Побудь со мной и отдохни, мне так много есть что рассказать тебе!

– Надо спешить! – сказал Соломон потускневшим голосом, вдруг обнаруживая накопившуюся усталость. – Чтобы преуспеть в чём-то, надо постоянно действовать, а прожигать время, теша брюхо, – удел гоев, но не нас! Ты хорошо поработал, племянник, и, разумеется, это далеко не последнее дело, которое я на тебя возложу, но об этом после.

Он отпил из кубка, взял ложку и склонился над миской, занявшись едой, и юноша последовал его примеру. Через какое-то время, уже достаточно насытившись, они поднялись из-за стола и вышли в небольшой, но уютный дворик с двумя яблоньками и грушей, под которой устроена была небольшая скамейка. Оба неторопливо пересекли пустое пространство и опустились на неё, наслаждаясь покоем, и наконец Соломон, вздохнув, нарушил молчание:

– Вижу, как ты устал, мой дорогой племянник, – сказал он. – Нелегко пришлось тебе в этой поездке?

Соломон ещё со вчерашней встречи заметил, что Натана гнетёт что-то, и сейчас задал вопрос, заранее догадываясь, какой ответ прозвучит из его уст.

– Нет, эта поездка совсем не стоила мне труда, но… – задумчиво начал юноша и вдруг продолжил уже совсем другим, зазвеневшим невысказанной болью голосом: – Но знаешь, дядя, разве это справедливо, когда людей лишают всего нажитого из-за того только, чтобы вернуть тех, кто, призванный защищать их, не смог защитить даже себя? Когда лишают свободы всех, у кого не нашлось нужной суммы или состояния, когда людей продают, словно скот, и глумятся над ними, не боясь гнева людского и Божьего?

– Какое же ты ещё дитя! – усмехнулся дядя и, слегка призадумавшись, вновь заговорил: – Я много раз объяснял тебе, что никакой гой не стоит переживаний человека. Ты скорбишь, что с этими недоумками пришлось обращаться, словно со скотом? Но они и есть скот, и не более того!

Натан опустил недовольный взгляд, и дядя понял, что не пришло ещё время настаивать на том, что так очевидно было для него самого. Он приобнял племянника и с лаской в голосе пожурил:

– Эх ты, горе от собственного ума! Поменьше тебе нужно задумываться о всякой глупости, и жизнь будет проще и успешнее!

Соломон поднялся и прошёлся вдоль скамьи, подбирая нужные слова. Наконец он снова повернулся к племяннику, и тот встал с места, не находя возможным сидеть, когда к нему обращается дядя.

– Да сиди ты! – воскликнул Соломон.

Он положил свои тяжёлые, крепкие руки на плечи Натана и, заставив того опуститься на скамейку, сам сел рядом.

– Вот ты всё переживаешь о справедливости. Ну давай рассмотрим эту проблему с точки зрения самих гоев! Ты ведь помнишь, с тобой, кроме евреев, собирали оброк бирючи и гриди – младшие дружинники князя! Разве кто-то из них печалился, верша своё дело? Ручаюсь, ни один из них и не подумал отказываться от возложенного, напротив, усердствовал в заботах, ввергающих его же сородичей в нищету и рабство! Не задумывался, почему? Да всё из той же справедливости! А как иначе? Ростовщик живёт умом и риском: он может потерять, когда заёмщик возжелает не возвращать своего долга, может потерять при бунте, когда чернь грабит его в первую очередь, и при обычном разбое. Он всегда изворачивается, вынужденный просчитывать риски, и ломает голову, как вернуть отданное в долг, наказав того же зарвавшегося должника! Купец рискует, вкладываясь в товар, и когда бредёт с караваном, преодолевая зыбучие печки, дремучие леса, бурные реки и полное опасностей море! Те, кто мнят себя сильными мира сего, правят, не зная, когда и как наступит их последний час: полягут ли в бою, сгинут от ножа в своих же покоях или сдохнут в конвульсиях, отравленные на пиру! И все они щедро осыпают монетой воинов – тех, кто, рискуя своей жизнью, оберегает от большинства напастей. Но разве ремесленник или пахарь меньше них нуждаются в защите? Разве, кладя в бою жизни врагов и свои, не их в первую очередь обороняет дружина? А что же чернь? Она, пребывая в спокойствии, копя своё состояние и жир в брюхе, только и думает, как прижать из того, что предназначено другим! Не удивительно, что её периодически встряхивают, беря за самое горло, действуя с жестокостью, но иначе не выбить из них того, что причитается по праву! И не думай, что только мы виной всех их несчастий. Те же светлые князья дерут со своего народа в три шкуры так, что на их фоне бледнеют все те деяния, что сотворили мы, возвращая причитающееся нам! Посмотри, какой поток рабов устремляется с Руси, как только реки освобождаются ото льда! Ведь всё это – славяне, продаваемые прежде всего славянами! Неважно: за долги взяты эти люди или в бою, во время разорения соседнего княжества! Славяне сами с превеликим удовольствием полонят и продают друг друга, наживаясь при любой подвернувшейся возможности, так зачем тебе скорбеть о том, что совсем не печалит их самих! Скажу больше: князьям даже выгодно, когда их подданные, не жируя, испытывают лишения, когда видят, как уводят в колодках тех, кто совсем недавно проживал рядом! Таким народом легче управлять! Только на страхе и нищете черни держится благополучие и крепость мощных государств!