- -
- 100%
- +
— Игнат Борисович, ну и размах! — ко мне подошел Зотов-старший, вальяжный сосед в дорогом льняном пиджаке. — Полина Сергеевна сегодня просто светится. Повезло тебе с женой, парень. Золотая женщина.
— Золотая — не то слово, Степан Ильич, — я пожал его пухлую ладонь, чувствуя легкое превосходство. — Таких больше не делают. Индивидуальный заказ.
— Это точно, — сосед хохотнул, подмигнув мне. — Но и ты молодец. Видно, в чьих руках хозяйство. Порядок везде.
Я вежливо улыбнулся, провожая его взглядом. Идиоты. Они все видят только то, что я позволяю им видеть. Они видят верного мужа, который на десять лет моложе своей «королевы» и при этом не смотрит по сторонам. Они восхищаются моей преданностью. Если бы они только знали, какой вкус у настоящего, запретного меда.
Мой взгляд невольно метнулся к Любе. Она стояла у кромки террасы, вызывающе яркая в своем алом платье. Она была как лесной пожар в середине июля — опасная, жаркая, неуправляемая. Полная противоположность Полине. Поля — это глубокое, спокойное озеро. В нем хорошо отдыхать, в нем надежно. Но Люба… Люба — это горная река, сбивающая с ног, заставляющая кровь кипеть.
Я вспомнил, как это началось пять лет назад. Я не планировал этого. Честное слово. Люба тогда вернулась из города такая… созревшая. В ней больше не осталось той ершистой девчонки, которая когда-то смотрела на меня волком. Она сама подошла ко мне в омшанике. Темнота, запах воска и её дыхание прямо в мои губы. Она прошептала тогда: «Ты ведь всегда этого хотел, Игнат. Не ври себе».
И я перестал врать. Рядом с Любой я чувствовал себя не «проектом» Полины, не удачным вложением её средств и сил. Я чувствовал себя мужчиной. Молодым. Диким. Альфой. Она дала мне то, чего Поля со своей вечной опекой и мудростью дать не могла — ощущение вседозволенности.
Я коснулся пальцами кармана брюк. Маленькая бархатная коробочка обожгла ладонь. Кольцо. Пять карат, чистейшая вода. Идеальное прикрытие. Полина любит красивые жесты, она верит в символы. Этот подарок должен был стать жирной точкой в любых её сомнениях. Если муж дарит кольцо стоимостью в новый внедорожник, разве он может изменять?
Я усмехнулся про себя. Кольцо обошлось мне «бесплатно». Пара откатов от строителей нового цеха, небольшая махинация с закупками немецких медогонок — и вот оно, доказательство моей вечной любви. Полина всегда была слишком увлечена качеством продукта, чтобы замечать качество финансовых отчетов, которые я ей подсовывал. Она доверяла мне безоговорочно. И это была её единственная, но фатальная ошибка.
Воздух стал густым, наэлектризованным. Гроза уже дышала в затылок, пригибая ветки яблонь к земле. Нужно было действовать.
Я направился к зоне барбекю, где Алеша, соседский парень, сосредоточенно ворошил угли. Он всегда казался мне придурковатым со своей вечной молчаливостью и влюбленными глазами, которыми он пожирал Любу. Полезный идиот. Он был отличной ширмой: все в деревне думали, что Люба приезжает из города ради него.
Люба стояла чуть поодаль, делая вид, что поправляет лямку босоножки. Я подошел почти вплотную, так, чтобы нас закрывала густая тень живой изгороди.
— Ты с ума сошла? — прошипел я, не глядя на неё. — Что ты наплела Нине? Какого черта она орет на весь сад про «папу Игната»?
Люба вскинула голову. Её глаза гневно сверкнули.
— А что, не папа? Тебе напомнить, чья кровь в ней течет? Мне надоело, Игнат. Надоело прятаться по углам и смотреть, как ты ломаешь комедию перед своей «королевой».
— Заткнись, Она твоя мать!— я перехватил её за локоть, сжав чуть сильнее, чем следовало. — Ты хочешь всё испортить? Сейчас? Когда мы так близки к цели?
— К какой цели, Игнат? — она вырвала руку, её голос дрожал от сдерживаемой ярости. — К тому, чтобы ты еще десять лет спал с моей матерью и ждал, пока пасека окончательно перейдет в твои руки? Нине нужен отец. Мне нужен муж.
Я посмотрел на неё, чувствуя, как внутри закипает злость. Женщины. Вечно им нужно всё и сразу.
— Слушай меня внимательно, Люба. Еще один такой прокол — и ты вернешься в свою городскую однушку без копейки в кармане. Я годами выстраивал схему. Контракты уже переписываются на «Северный Мед», счета открыты. Еще полгода, максимум год — и Полина останется с долгами и пустыми ульями. Она сама отдаст мне управление, когда поймет, что не справляется. А потом мы просто уедем. Но если ты сейчас откроешь рот — мы оба пойдем по миру. Поняла?
Люба тяжело дышала, глядя на меня с ненавистью и обожанием одновременно. Я знал этот взгляд. Она была в моей власти, и она это понимала.
— Поняла, — выдохнула она, поправляя платье. — Но кольцо… Зачем оно ей? Ты обещал мне, что перестанешь ей дарить подарки.
— Это инвестиция в тишину, дура, — я усмехнулся и коснулся её щеки тыльной стороной ладони. — Потерпи. Скоро ты будешь носить бриллианты покрупнее. А сейчас иди к Нине и закрой ей рот. Скажи, что это игра такая.
Она кивнула и быстро пошла к дому. Я проводил её взглядом, чувствуя, как возбуждение от риска пульсирует в висках. Это было похоже на игру в шахматы с гроссмейстером, где я уже съел почти все его фигуры, а он всё еще думает, что атакует.
Гром грохнул совсем рядом, заставив гостей вздрогнуть. Ветер со свистом пронесся по саду, гася свечи на столах. Пора.
Я достал телефон и быстро набрал сообщение своему человеку в банке: «Завтра в десять подтверждаем перевод транша. Всё по плану».
Убрав телефон, я взял микрофон со стойки у террасы. Все взгляды обратились ко мне. Я видел Полину — она сидела неестественно прямо, её лицо в сумерках казалось высеченным из мрамора. Она ждала.
— Дорогие друзья! — мой голос звучал уверенно, заполняя пространство сада и перекрывая шум ветра. — Сегодня особенный день. День, когда я хочу сказать спасибо женщине, которая изменила мою жизнь. Полина, любовь моя…
Я шел к ней через сад, и каждый мой шаг был пропитан ложью, которую я сам начал считать правдой. Я верил в свою непобедимость. Я верил, что эта гроза пройдет мимо, оставив меня хозяином этого золотого мира.
Я еще не знал, что Королева улья уже приготовила свое жало. И промаха не будет.
Глава 4
Ветер ударил в лицо внезапно, принеся с собой запах озона и мокрой пыли. Свечи в высоких стеклянных колбах, расставленные по столам, тревожно замигали, некоторые погасли, испустив тонкие струйки сизого дыма. Природа словно вторила тому хаосу, что творился у меня внутри, но я продолжала сидеть с прямой спиной, вцепившись пальцами в ножку бокала так, что она, казалось, вот-вот хруснет.
Игнат стоял в центре импровизированной сцены у веранды. Микрофон в его руке выглядел продолжением его самого — уверенный, властный жест. Он обвел гостей взглядом, в котором читалось самодовольство сытого хищника. Белоснежная рубашка сияла в сумерках, оттеняя его загар. Он был красив той зрелой, опасной красотой, на которую, как мотыльки, летят женщины всех возрастов.
И я летела. Пятнадцать лет летела на этот свет, не замечая, что он искусственный.
— Дорогие друзья! — его голос, усиленный аппаратурой, прокатился по саду, заглушая шум ветра в кронах яблонь. — Сегодня особенный вечер. Мы собрались здесь не просто, чтобы отметить юбилей. Мы здесь, чтобы поклониться женщине, которая является сердцем этого дома. Сердцем «Золотой соты». Моим сердцем.
Гости зааплодировали. Кто-то одобрительно свистнул. Я видела улыбки соседей, слышала шепот зависти: «Надо же, как повезло Зотовой, такой мужик, и так любит». Эти слова, которые раньше были для меня сладким нектаром, теперь казались липкой паутиной.
Игнат шагнул ко мне. В его глазах не было ни тени сомнения, ни капли той нервозности, которую я заметила днем. Он верил в свою ложь. Он жил ею.
— Полина, — он подошел вплотную, опустился на одно колено — жест, достойный финала голливудской мелодрамы. — Ты дала мне всё. Ты поверила в меня, когда я был никем. Эти пятнадцать лет стали лучшими годами моей жизни. И я хочу, чтобы ты знала: я буду носить тебя на руках до последнего вздоха.
Он полез в карман брюк и достал бархатную коробочку глубокого синего цвета. Щелчок — и на черном бархате сверкнуло кольцо. Крупный бриллиант в обрамлении россыпи камней поменьше. Оно было роскошным, вызывающе дорогим. Слишком дорогим для наших текущих доходов, которые мы якобы пускали в оборот, экономя на всем.
— С днем рождения, моя Королева, — прошептал он так, чтобы слышала только я, и ловким движением надел кольцо на мой безымянный палец.
Холодный металл обжег кожу. Бриллиант вспыхнул под светом садовых фонарей, но я видела в этом блеске не любовь, а цену молчания. Это была взятка. Дорогая, красивая взятка, которой он пытался откупиться от своей совести и усыпить мою бдительность.
«Папа Игнат купил туфли... секрет...» — голос Нины прозвучал в моей голове громче, чем аплодисменты гостей.
— Горько! — гаркнул Степан Ильич Зотов, наш однофамилец, уже успевший изрядно приложиться к коньяку.
— Горько! Горько! — подхватили остальные.
Игнат поднялся с колен, притянул меня к себе и накрыл мои губы своими. Его поцелуй был властным, требовательным. Раньше я таяла от этого напора, принимая его за страсть. Теперь я чувствовала лишь вкус дорогого алкоголя и… пустоту. Я стояла, как деревянная кукла, позволяя ему играть этот спектакль. Его руки на моей талии казались чужими. Мне хотелось оттолкнуть его, стереть этот поцелуй, смыть с себя его прикосновения, но я помнила: на нас смотрят. Я — хозяйка праздника. Я не имею права на истерику.
Я открыла глаза, не разрывая поцелуя, и посмотрела поверх плеча мужа.
Люба стояла у края стола, сжимая в руке бокал с красным вином. Её алое платье в сумерках казалось пятном свежей крови. Она смотрела на нас. В её взгляде не было радости дочери за счастье матери. Там не было даже равнодушия. Там полыхал такой черный, яростный огонь ревности, что мне стало физически дурно.
Она смотрела на Игната так, как женщина смотрит на свою собственность, которую временно дали подержать другому. Её губы были плотно сжаты, ноздри раздувались.
Игнат отстранился от меня, сияя улыбкой победителя, и на долю секунды его взгляд метнулся к Любе. Это длилось мгновение. Короткая вспышка. Электрический разряд, пробивший пространство между ними. Он словно сказал ей глазами: «Потерпи, это всё игра». А она ответила ему коротким, злым кивком.
Это был не взгляд отчима и падчерицы. Это был диалог сообщников. Любовников.
Меня замутило. Земля под ногами качнулась, и я схватилась за край стола, чтобы не упасть.
— Поля, ты в порядке? — Игнат тут же поддержал меня под локоть, заботливо заглядывая в лицо. — Голова закружилась от счастья?
— От жары, — сухо ответила я, высвобождая руку. — И от… подарка. Он слишком дорогой, Игнат. Мы же договаривались.
— Для тебя мне ничего не жалко, — громко, на публику, произнес он. — Носите на здоровье, Полина Сергеевна!
Ко мне потянулась вереница гостей. Цветы, коробки, конверты. Я улыбалась, кивала, благодарила. Мое лицо превратилось в застывшую гипсовую маску.
— Поздравляю, Полечка! Какая ты счастливая!
— Игнат у тебя золото, настоящий мужик!
— Пятнадцать лет душа в душу, это ж надо!
Каждое слово было как удар молотком по крышке гроба, в котором хоронили мою жизнь. Степан Ильич, дыша перегаром и дорогим табаком, полез обниматься:
— Ты, Полина, молодец, что тогда его к делу приставила. Я ж помню, пришел гол как сокол, а теперь? Орел! Пасеку поднял, стройку ведет. Ты за ним как за каменной стеной.
«Как за картонной декорацией», — подумала я, вдыхая удушливый запах лилий из его букета. Лилии пахли кладбищем.
Я скользила взглядом по толпе, ища Любу. Она отошла в тень старой груши и о чем-то говорила с Алешей. Парень выглядел потерянным, он что-то доказывал ей, размахивая руками, а Люба стояла, скрестив руки на груди, и с брезгливой гримасой слушала его. На её сумочке, висевшей на плече, блеснула в свете фонаря та самая заколка-краб. Улика, которую она даже не потрудилась спрятать. Ей было все равно. Она чувствовала себя настолько уверенно в моем доме, что плевала на осторожность.
Небо над нами окончательно почернело. Где-то совсем близко сверкнула молния, высветив сад мертвенно-бледным светом, а через секунду грохнуло так, что задрожали стекла в окнах дома.
— Музыку! — скомандовал Игнат, не давая гостям испугаться грозы. — Пока дождь не ливанул, мы должны станцевать!
Заиграла мелодия — тягучая, чувственная композиция, которую мы когда-то называли «нашей». Игнат подошел ко мне, протягивая руку. На его безымянном пальце блестело простое золотое кольцо — символ верности, который он превратил в пустышку.
— Потанцуем, именинница?
Я не могла отказать. Это было бы странно. Это вызвало бы вопросы. Я вложила свою ладонь в его руку, чувствуя, как холодное кольцо с бриллиантом врезается в соседний палец.
Он притянул меня к себе. Слишком близко. Я чувствовала запах его одеколона — терпкий, древесный, с нотками цитруса. Раньше я утыкалась носом в его шею и вдыхала этот аромат, как наркотик. Теперь мне казалось, что от него пахнет чужими духами. Сладкими, приторными духами моей дочери.
Мы двигались в такт музыке. Игнат вел уверенно, его рука на моей спине была горячей, властной.
— Ты сегодня напряжена, Поля, — прошептал он мне на ухо, касаясь губами виска. — Расслабься. Всё идеально. Посмотри, как все нам завидуют.
— Я просто устала, — солгала я, стараясь не смотреть ему в глаза. — Предчувствие грозы. Давление скачет.
— Ничего, скоро всё закончится, и мы останемся вдвоем, — мурлыкнул он. — Я сделаю тебе массаж.
От одной мысли о том, что его руки, которые, возможно, еще вчера касались тела Любы, будут трогать меня, к горлу подкатил ком тошноты. Я чуть отстранилась, увеличивая дистанцию.
— Не сейчас, Игнат. Люди смотрят.
Музыка сменилась. Ритм стал быстрее, агрессивнее. Игнат выпустил меня из объятий, поклонился с наигранной галантностью и тут же развернулся к толпе.
— А теперь я хочу пригласить на танец нашу красавицу-дочь! Люба, иди к отцу!
Слово «отец» он выделил с какой-то издевательской интонацией, но никто, кроме меня, этого не заметил. Гости захлопали.
— Давай, Любаша, покажи класс!
Люба отделилась от тени дерева. Она поставила бокал на траву и пошла к нему. Её походка изменилась — это была походка пантеры, выходящей на охоту. Красное платье облегало её фигуру как вторая кожа.
Она подошла к Игнату, и он подхватил её, закружив в танце.
Я осталась стоять у стола, сжимая в руке салфетку. Я смотрела. Я превратилась в зрение и слух.
Это не был танец родственников. Отчим не прижимает к себе падчерицу так, что между их телами не проскользнет и лист бумаги. Игнат положил руку ей на талию — но не так, как держал меня. Его ладонь скользнула ниже, почти на бедро, и я увидела, как его большой палец медленно, собственнически поглаживает ткань платья.
Они двигались синхронно, словно единый организм. Они знали тела друг друга. Это было видно по тому, как Люба откидывала голову, открывая шею, как Игнат ловил её взгляд. Они забыли, где находятся. Или им было плевать. Адреналин от публичности, от риска быть пойманными, пьянил их сильнее вина.
Люба положила руку ему на плечо, и её пальцы скользнули к его затылку, слегка зарываясь в волосы. Жест интимный, недопустимый. Игнат что-то шепнул ей, наклонившись к самому уху. Я не слышала слов, но видела как вспыхнули её щеки. Это был румянец не от быстрых движений, а от запретного удовольствия. Она рассмеялась — низким, грудным смехом, запрокинув голову, и на долю секунды прижалась к нему всем телом, почти повиснув на его руках. Так прижимаются к любовнику, обещая жаркую ночь, а не к отчиму на семейном празднике.
В этом жесте была такая пугающая, отработанная слаженность, что у меня перехватило дыхание. Они двигались так, словно танцевали вместе сотни раз. Они знали тела друг друга. Они понимали друг друга без слов. Это был не флирт, возникший спонтанно от выпитого вина. Это была жизнь. Параллельная, тайная жизнь, которая текла прямо под носом у «Медовой королевы», пока та считала прибыль и выбирала новые ульи.
Вокруг хлопали гости.
— Ай да Люба! Ай да молодец!
— Игнат, ну вы даете! Танцоры диско!
Эти крики доносились до меня словно сквозь толстый слой ваты. Я стояла, вцепившись в край стола так, что ногти побелели, и чувствовала, как кольцо с бриллиантом — мой «подарок» — врезается в палец, причиняя физическую боль. Оно жгло. Оно клеймило меня как дуру. Как женщину, которую купили за блестящую побрякушку, чтобы она не мешала.
Музыка оборвалась так же внезапно, как и началась. Игнат остановился, тяжело дыша, его грудь вздымалась под мокрой от пота рубашкой. Он всё еще держал Любу за руку, его пальцы переплелись с её пальцами. Он не спешил её отпускать.
И в этот момент, в повисшей на секунду тишине перед первыми каплями дождя, Люба повернула голову и посмотрела прямо на меня.
В её взгляде не было ни капли вины. Ни тени смущения. Там было торжество. Холодное, злое, безжалостное торжество молодости над зрелостью. Она смотрела на меня с вызовом, её губы искривились в едва заметной усмешке.
«Смотри, мама. Он носит твое кольцо, он живет в твоем доме, но принадлежит он мне. И всегда принадлежал мне».
Этот взгляд был красноречивее любых слов. Это был взгляд врага, который наконец-то сбросил маску, потому что уверен в своей победе. Она знала, что я вижу. И ей это нравилось.
Первая тяжелая капля упала мне на щеку, смешавшись с холодным потом. Вторая ударила по бокалу в моей руке.
— Дождь! — закричал кто-то. — Все под навес!
— Спасайте закуски!
Началась суматоха. Люди повскакивали с мест, хватая тарелки и бокалы. Ветер рванул скатерть с соседнего стола, опрокинув вазу с цветами. Сад наполнился шумом, криками и топотом ног.
Игнат, опомнившись, наконец выпустил руку Любы и бросился к навесу, командуя кейтерингом. Люба, не спеша, пошла к дому, покачивая бедрами, даже не пытаясь укрыться от дождя, который начинал лить стеной.
А я осталась стоять. Воздух вокруг меня закончился. Я хватала ртом влажную, пахнущую озоном и пылью пустоту, но легкие отказывались работать. Мир вокруг меня рушился, смываемый потоками воды, а я чувствовала только одно — как ледяная игла, вонзившаяся в сердце еще утром при виде заколки, теперь прошла насквозь, пригвоздив меня к этому месту.
Маскарад закончился. Началась война. И я знала, что первый бой я уже проиграла, даже не заметив его начала.
Глава 5
Ливень обрушился на «Золотую соту» не как благословение, а как кара небесная. Вода стояла стеной, барабанила по натянутому брезенту навеса, под который мы все сбились, как испуганные овцы. Праздничные столы с намокшими скатертями и поплывшими салатами остались мокнуть под ударами стихии — печальное зрелище, напоминающее поле битвы после поражения.
Гости, разгоряченные алкоголем и танцами, жались друг к другу, пытаясь перекричать шум дождя. Кто-то смеялся, кто-то чертыхался, стряхивая капли с пиджаков. Игнат был везде и сразу: командовал официантами, перетаскивал стулья, раздавал пледы. Он играл роль капитана тонущего корабля, который героически спасает пассажиров.
Я стояла у самой опоры навеса, чувствуя, как ледяные брызги летят мне на голые плечи. Озноб бил меня изнутри, и никакой плед не мог бы согреть этот холод. Перед глазами всё еще стояла картина: рука мужа на бедре дочери, их сплетенные пальцы, этот взгляд…
— Полина Сергеевна! — над ухом прогремел бас Степана Ильича. Сосед уже изрядно набрался, его лицо лоснилось, а галстук сбился набок. — Ну что ж погода-то делает, а? Всю малину испортила! Слушай, я тут вспомнил… Ты же обещала угостить той самой, своей фирменной. На кедровом орехе и подморе. Говорила, от суставов помогает и душу лечит. Сейчас бы самое то — душу погреть!
Он дыхнул на меня коньячным перегаром, ожидая немедленного исполнения каприза. Я посмотрела на него, потом на Игната, который в другом конце веранды что-то весело объяснял группе дам, и поняла: мне нужно уйти. Прямо сейчас. Мне нужен повод исчезнуть из этого балагана хотя бы на десять минут, иначе я просто начну кричать.
— Конечно, Степан Ильич, — мой голос прозвучал на удивление ровно, хотя связки были натянуты, как струны. — Она в омшанике стоит, в холоде. Я сейчас принесу.
— Давай я кого из молодых пошлю! — попытался он проявить галантность.
— Нет, — отрезала я, возможно, слишком резко, потому что сосед удивленно моргнул. — Там особый порядок, чужие не найдут. Я сама. Я еще раз посмотрела в сторону Игната,но он уже куда то исчез.
Я схватила большой черный зонт, стоявший у входа, и шагнула в стену дождя. Вода мгновенно промочила подол длинного платья, тяжелый шелк облепил ноги, мешая идти. Дорогие туфли на шпильке вязли в размокшей земле, но я не обращала на это внимания. Я шла быстро, почти бежала, чувствуя, как грязь летит на щиколотки.
Омшаник — зимовник для пчел — находился в самом дальнем углу сада, за густыми зарослями вишни. Это было мое святилище. Полуподземное сооружение, крепкое, пахнущее землей и покоем. Зимой там спали мои пчелы, летом я хранила там инвентарь, пустые ульи и те самые настойки, которые требовали темноты и прохлады.
Шум праздника затихал за спиной, растворяясь в грохоте ливня. Здесь, в глубине сада, было темно. Фонари сюда не добивали, лишь вспышки молний на мгновение выхватывали из темноты мокрые стволы деревьев, делая их похожими на скрюченные пальцы мертвецов.
Я подошла к тяжелой деревянной двери, обитой войлоком. Обычно я запирала её на засов, но сейчас дверь была приоткрыта на пару сантиметров. Темная щель дышала сыростью.
«Странно, — мелькнула вялая мысль. — Алеша, наверное, забыл закрыть, когда заносил рамки».
Я сложила зонт, оставив его у входа, и шагнула внутрь. Тишина здесь была другой — плотной, ватной. Шум дождя превратился в далекий гул. Пахло мышами, старым деревом, воском и той особенной, сладковатой затхлостью, которая всегда живет в омшаниках.
Я не стала включать свет. Рубильник был справа от входа, но я знала каждый сантиметр этого помещения. Мои руки сами находили дорогу. Мне нужно было пройти в дальний отсек, за дощатую перегородку, где на стеллажах стояли бутыли с настойками.
Я сделала несколько шагов по земляному полу и вдруг замерла.
В глубине помещения, там, за тонкой стеной из необрезной доски, кто-то был. Шорох. Тяжелое дыхание. Звук, похожий на всхлип.
Первая мысль была о ворах. В деревне всякое случается, а сегодня ворота нараспашку. Я нащупала рукой на полке тяжелый стеклянный графин — пустой, с гранеными боками. Оружие так себе, но вес в руке придал уверенности. Я бесшумно, как кошка, двинулась к перегородке, готовая закричать или ударить.
Но тут я услышала голос. И этот голос заставил меня окаменеть.
— ...Я больше не могу, Игнат! Не могу! — это был шепот, переходящий в истерику. Голос Любы срывался, дрожал, захлебывался слезами. — Ты видел?! Ты видел, как она на нас смотрела, когда мы танцевали? Она всё знает! Она не дура!
Я прижалась спиной к шершавым доскам перегородки. Графин в моих руках стал скользким от выступившего на ладонях пота.
— Тише, девочка, тише, — низкий, успокаивающий баритон Игната. Тот самый тон, которым он убаюкивал меня, когда у меня болела голова. — Ничего она не знает. Поля мнительная, да. Но она верит тому, что хочет видеть. Успокойся.
— Успокоиться?! — Люба, судя по звуку, ударила кулаком по деревянному столу, на котором я обычно сколачивала рамки. — Нина сегодня чуть всё не выдала! «Папа Игнат купил туфли»! Ты хоть понимаешь, что если бы она продолжила, этот спектакль закончился бы прямо там, на веранде? Я устала затыкать рот собственному ребенку! Ей пятый год, Игнат! Она хочет отца, а не «дядю», который приходит к маме по ночам, пока «бабушка» спит!
Мир качнулся. Темнота омшаника вдруг стала пульсирующей, красной. Я забыла, как дышать. Легкие сжались, отказываясь впускать спертый воздух.
«Приходит по ночам, пока бабушка спит».
Значит, это было здесь. В моем доме. В моем саду. Все эти годы. Пока я спала, уставшая после работы, пока я ездила на выставки, зарабатывая деньги на нашу «мечту».
— Потерпи, Любаша, — голос Игната стал жестче, в нем прорезались стальные нотки. — Мы столько лет терпели, осталось немного. Ты же не хочешь всё потерять из-за истерики?
— Чего ждать, Игнат?! — взвизгнула Люба. — Чего?! Пока она напишет завещание? Ей пятьдесят пять, она здорова как лошадь! Она нас всех переживет со своими пчелами и здоровым образом жизни! Ты обещал мне! Ты говорил: «Люба, еще год, и мы уедем». Прошло пять лет! Я старею в ожидании, пока ты играешь в любовь с моей матерью!
Послышался шорох одежды, затем звук поцелуя — влажный, жадный. Я зажмурилась, чувствуя, как к горлу подступает желчь.