Неподходящая женщина для Босса

— Да, Соня. Ее заколдовали. Это очень тяжелый, глубокий сон. Когда на человека обрушивается такая беда, душа уходит далеко-далеко — в хрустальные лабиринты, чтобы починить то, что разбилось. Ей нужно время, чтобы собрать силы.

— Но она... она может заблудиться? — Соня всхлипнула, и по ее бледной щеке скатилась крупная прозрачная капля. — В лабиринте темно. Если она не найдет выход, она... никогда не вел... вернется?

Она задала тот самый вопрос, который камнем лежал на сердце у всех в этом доме. Вопрос, от которого взрослые прятались за закрытыми дверями кабинетов и спасительными формулировками врачебных консилиумов.

— Заколдованной принцессе нельзя заблудиться, если у нее есть маяк, — твердо и уверенно сказала я, глядя прямо в ее заплаканные глаза. — В таких сказках всегда есть одно древнее правило: чтобы человек сумел найти обратную дорогу из темного сна в наш мир, на границе должен стоять страж.

— Ст-р-раж? — повторила она, затаив дыхание.

— Самый преданный и храбрый. Тот, кто держит огонь. Страж не плачет от страха, страж не прячется под кровать. Он учится быть сильным. Он каждый день подает знак: «Я здесь. Я жду тебя. Дорога открыта». И принцесса в своем сне слышит этот зов. Чувствует тепло. И шаг за шагом идет на свет.

Слезы полились по щекам Сони ручьями, но ее маленькое личико вдруг напряглось, утрачивая детскую беспомощность. Она сжала кулачки так, что побелели костяшки.

— Я... я буду ст-р-ражем! — выкрикнула она звонко, с отчаянным, переливающимся рычанием, захлебываясь слезами. — Я буду дер-р-ржать огонь! Я не буду бояться букв! Я скажу ей, куда идти!

Она прижалась лбом к пергаментному экрану, сотрясаясь от рыданий, но это были уже не те мертвые слезы оцепенения, которые выжигали ее изнутри три недели. Это был прорыв плотины. Живая, очищающая гроза, смывающая застарелый кошмар.

Я обняла ее за худенькие плечи, притянула к себе, позволяя выплакаться на моем плече, и тихо гладила по спине, шепча бессмысленные, убаюкивающие слова.

И в этот момент, подняв взгляд поверх головы девочки, я замерла.

Двойные дубовые двери малой гостиной были бесшумно приоткрыты. В узком проеме, наполовину скрытый тенью темного коридора, стоял Глеб.

Неподвижный. Огромный. Скрестив руки на груди, он опирался плечом о косяк. В золотистом отсвете нашего маленького театрального экрана его лицо казалось высеченным из темного базальта, но в глазах... Там застыло такое глухое, оглушающее потрясение, словно кто-то только что выстрелил ему прямо в грудь, а он забыл упасть.

Сколько он стоял там? Пять минут? Десять? Слышал ли он про лабиринт, про хрустальную башню, про стража?

Наш взгляд скрестился через полумрак комнаты. На секунду воздух между нами словно натянулся, завибрировал струной. Ни он, ни я не сделали попытки отвести глаза. В его темных зрачках полыхнуло что-то дикое, острое — смесь боли, сопротивления и внезапного, почти пугающего узнавания.

В коридоре послышались мягкие шаги, и чары мгновенно рассеялись.

Глеб плавно, словно растворившись в полутьме, отступил назад, исчезая из проема ровно за секунду до того, как у двери появилась Надежда.

— Софья, — негромко, но строго произнесла экономка, заглядывая в комнату. — Полдник готов. Теплые творожники и ягодный морс остывают. Мойте руки и идите в столовую.

Соня отстранилась от меня, торопливо вытирая мокрые щеки тыльной стороной ладони. Она шмыгнула носом, взглянула на меня сияющими сквозь слезы глазами и потянула за рукав:

— Полли, пойдем со мной! Там твол... творожники с малиной, они очень вкусные, правда!

Я мягко улыбнулась, проводя пальцем по ее растрепанной челке:

— Нет, Совенок, иди сама. Стражу нужно как следует подкрепиться перед вечерней вахтой. А я пока соберу наши тени и уложу их спать в коробку, чтобы они не растеряли свои сказки до следующего раза. Беги.

Она помедлила секунду, словно проверяя, не исчезну ли я, пока она ест, но потом решительно кивнула:

— Я быст-р-ро!

И убежала, вприпрыжку догоняя Надежду по коридору.

Дверь закрылась.

В гостиной воцарилась абсолютная, плотная тишина. Я шумно выдохнула, чувствуя, как с плеч свинцовой тяжестью оседает усталость. Работа с чужим горем всегда забирает кусок собственной души — его не восстановить никакими гонорарами.

Я опустилась на пятки перед столиком и потянулась к тумблеру фонаря, чтобы выключить свет.

— Не выключайте.

Низкий, чуть хрипловатый голос прозвучал из темного угла комнаты так неожиданно, что я едва не выронила картонный силуэт дракона.

Сердце глухо ухнуло вниз.

Я медленно повернула голову.

Глеб стоял у закрытого окна, растворившись в тени тяжелых штор. Я была уверена, что он ушел вместе с Надеждой, но он остался. Он стоял там все это время, в темноте, не издав ни единого звука.

Он шагнул вперед, выходя в слабый конус янтарного света, струившегося от пергаментного экрана. Без пиджака, в темно-синей сорочке с расстегнутым воротом, он казался еще крупнее, еще монументальнее.

— Вы напугали меня, Глеб Валерьевич, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и насмешливо, хотя пульс предательски колотился в висках. — Любите подкрадываться в темноте? Это новая опция для владельцев заводов?

Он не улыбнулся. Подошел ближе, остановившись у противоположного края ковра. Взгляд его темных глаз скользил по моему лицу — цепко, тяжело, словно он пытался прочесть текст, написанный на незнакомом ему языке.

— Зачем вы это сделали? — спросил он тихо.

— Что именно? Нарушила правила противопожарной безопасности с помощью фонарика на батарейках?

— Вы повесили на шестилетнего ребенка ответственность за жизнь матери, — отчеканил он, и в его голосе прорезались знакомые жесткие ноты командира, привыкшего препарировать чужие ошибки. — Сделали ее «стражем». Если Лера... если моя сестра не выкарабкается, Соня решит, что это она плохо держала огонь. Вы понимаете, какой груз на нее взвалили?

Я медленно поднялась с пола, отряхивая брюки. Мы снова стояли друг напротив друга: метр шестьдесят пять против его почти двух метров гранита. Но отступать я не собиралась.

— А что предлагали ей вы, Глеб? — спросила я, глядя ему прямо в переносицу. — Стерильную палату? Молчаливых охранников? Британскую гувернантку, которая учит держать вилку, пока мать умирает на аппаратах? Вы хоть понимаете, что страшнее всего для ребенка в такой ситуации?

Желваки на его выбритых до синевы щеках каменели, но он молчал, слушая.

— Бессилие, — тихо, с нажимом продолжила я. — Когда взрослые шепчутся по углам, отводят глаза и врут: «Все будет хорошо, детка, иди поиграй». Она чувствовала себя брошенной и абсолютно бесполезной. А когда у человека появляется задача — пусть даже сказочная, пусть иллюзорная, — у него появляется точка опоры. Она больше не жертва трагедии. Она боец. Она защищает маму.

Глеб тяжело выдохнул сквозь зубы.

Он сделал шаг вперед — еще один, сокращая разделявшее нас расстояние до опасного минимума. Теперь от него пахло холодным осенним ветром, дорогим табаком и горьковатым цитрусовым парфюмом. Воздух между нами стал густым, теплым и тревожным.

— Вы говорите так, будто сами прошли через это, — произнес он глухо, не сводя с меня глаз.

— Все мы через что-то проходили, — уклонилась я, чувствуя, как по коже бегут мурашки от его близости. — Просто одни строят вокруг себя бункеры из бетона и денег, а другие предпочитают оставаться живыми. Даже если это больно.

Уголок его рта едва заметно дрогнул — не усмешка, скорее болезненная судорога.

— Живыми быть невыгодно, Полина. Слишком высокие риски. Слишком большие издержки при банкротстве.

— А вы перестаньте оценивать людей как складские запасы руды, — парировала я, вскинув подбородок. — Глядишь, и дышать станет легче.

Мы замолчали.

В гостиной снова повисла тишина, она вибрировала от странного, тягучего напряжения, которое нарастало с каждой секундой. Взгляд мужчины напротив медленно скользнул вниз — по моим губам, по открытой шее — и снова вернулся к глазам. В нем вспыхнуло то самое темное, неодолимое пламя, которое мужчины его породы привыкли гасить усилием воли. Но сейчас воля давала сбой.

— Вы абсолютно не подходите для этого дома, — произнес он очень тихо, и его низкий тембр отозвался дрожью где-то глубоко у меня в животе. — Слишком много шума. Слишком много цвета. Вы мешаете.

— Так увольте меня, — выдохнула я, не делая ни шага назад. Вызов повис в воздухе, острый, как лезвие бритвы. — В чем проблема?

Глеб медленно поднял руку. На мгновение мне показалось, что он коснется моего лица — его пальцы зависли в нескольких сантиметрах от моей щеки, отдавая сухим, обжигающим жаром. Мое дыхание сбилось. Я замерла, не в силах пошевелиться, разрываясь между паническим желанием отшатнуться и необъяснимой, пугающей тягой податься навстречу этому теплу.

Рука опустилась на деревянную рамку ширмы театра теней. Пальцы сжали полированное дерево так, что оно едва слышно скрипнуло.

— Проблема в том, Полина, — произнес он с глухой, вибрирующей хрипотой, глядя мне прямо в душу, — что без вашего балагана здесь опять наступит мертвая тишина. А я не позволю Соне снова замолчать.

Он резко отпустил ширму, развернулся и пошел к выходу.

У самой двери он бросил через плечо, уже вернув голосу привычную холодную сталь:

— Закончите здесь — жду вас в кабинете. Нам нужно обсудить график ваших визитов на следующую неделю.

Дверь за ним тихо защелкнулась.

Я осталась стоять посреди темной комнаты, чувствуя, как дрожат колени, а щеки пылают так, словно я провела час у раскаленной печи.