Реитерация крови
- -
- 100%
- +
София и Ян вошли, ощущая, будто переступили порог эпох. Высокие потолки с лепниной, тёмное дерево панелей, книжные шкафы до самого верха. И среди фолиантов XVIII века и глобусов с несуществующими странами – современные холодильники для биопроб с сенсорными панелями и широкий изогнутый монитор, где в реальном времени струились данные геномного секвенирования6[6].
Виктор поднялся им навстречу из–за массивного стола. На вид – лет тридцать пять: крепкое телосложение, короткие тёмные волосы, лишь у висков слегка тронутые сединой. Но встречал их не молодой финансист. Его движения были слишком размеренными, лишёнными суеты. И взгляд… Взгляд был старым, будто он видел слишком многое и видел их насквозь, до последней клетки и тревожной мысли.
– София Валерьевна, Ян Игоревич, – его голос был низким, спокойным, без следов возраста или спешки. – Рад встрече. Прошу.
Он указал на кожаные кресла. Сам занял позицию не за столом, а в кресле напротив, устранив барьер. На низком столике уже стоял чайный сервиз из тёмного с позолотой, похоже, старого венского фарфора. Рядом – планшет с их же статьями в открытых вкладках.
– Ваша работа над стабилизацией синтетического гема впечатляет, – начал Виктор без преамбул, наливая чай. В его длинных, тонких пальцах хирурга не было ни малейшей дрожи. – Особенно попытка решить проблему через электронно–конформационные взаимодействия7[7]в белковой оболочке. Смело.
София почувствовала, как внутри всё натягивается, как струна. Он говорил не как меценат, читающий резюме. Он говорил как коллега. Более того, он видел суть там, где рецензенты ограничивались формулировкой «требует экспериментального подтверждения».
– Вы прислали нам формулу, – сказала она, опуская формальности. – Объяснение коллапса B–SYN. Откуда данные?
Виктор отпил чай, поставил чашку точно на блюдце.
– Из наблюдений. Очень длительных наблюдений. – Он перевёл взгляд на Янa. – Вы, Ян Игоревич, в своей диссертации по криоконсервации стволовых клеток костного мозга выдвинули гипотезу о точке минимальной метаболической энтропии8[8]. Блестяще. Но ошибочно.
Ян нахмурился, не отводя глаз.
– Ошибочно? Наши опыты на мышиных моделях…
– …показывали рост выживаемости на восемнадцать процентов, – закончил за него Виктор. – Да. Но вы не учли эффекта долгосрочной квантовой когеренции в цитохром–с–оксидазном комплексе9[9]. При сверхнизких температурах, которые вы используете, он вносит системную погрешность. Через сто часов хранения ваши «стабильные» клетки начнут неконтролируемо апоптозировать10[10]. Вы этого не увидели, потому что ваши эксперименты длятся сорок восемь часов. Мои… наблюдения… длились дольше11[11].
В кабинете воцарилась тишина. Он только что описал невозможное. Длительные наблюдения за криоконсервированными клетками в масштабе сотен часов с точностью до молекулярных комплексов. Такого оборудования не существовало.
– Кто вы? – вкрадчиво спросил Ян. В его голосе без примеси страха был лишь, холодный научный интерес, перевешивающий тревогу.
– Коллега, – просто сказал Виктор. – Который устал наблюдать и хочет действовать. Вы ищете способ спасти дочь. Я – способ исправить фундаментальную поломку в одной биологической системе. Наши интересы пересекаются.
Он провёл пальцем по планшету, и на мониторе позади него возникли графики, гистограммы, снимки клеток, датированные: 1912, 1947, 1978, 2005 годами. Все они показывали один и тот же феномен: клетки крови, демонстрирующие необъяснимую устойчивость к апоптозу, радиации, окислительному стрессу. И все – от разных, не связанных между собой «пациентов».
– Что это? – София прищурилась. Её мозг уже жадно анализировал данные, выисккивая подвох, артефакт, ошибку.
– Аномалия, – сказал Виктор. – Повторяющаяся с пугающей регулярностью на протяжении не менее века. Медицина списывает это на «спонтанную ремиссию» или ошибку диагностики. Я же вижу устойчивый биологический паттерн. Признак иной физиологии. Недоступной обычным людям.
Он выключил монитор.
– Вы оба стоите у края пропасти. Вы со своей синтетической кровью, не преодолевающей порог в сорок восемь часов. Я – с архивами аномалий, которые не могу воспроизвести в лаборатории. Ваш директор перекрыл вам кислород. Традиционная наука мне… не верит.
Он откинулся в кресле, и в его позе впервые проступила подлинная, вековая усталость.
– Я предлагаю сотрудничество. Вам – мои данные, мои ресурсы, технологии, опережающие ваши лет на десять. И доступ к живому носителю этой аномалии для для любых неразрушающих исследований.
– Взамен? – спросила София. Её сердце, кажется, замерло.
– Ваш ум. Ваша методичность. Ваша способность видеть не мистику, а неоткрытый закон природы. Помогите мне понять аномалию. Расшифровать её. И, возможно…
Он сделал паузу. В его старых карих глазах вспыхнула искра ненасытного, первобытного любопытства.
– …научиться воспроизводить её. Контролируемо. Этично.
Ян покачал головой.
– Вы говорите о создании сверхчеловека? Бессмертного?
– О медицинском протоколе, Ян Игоревич, – мягко перебил Виктор. – Просто очень сложном. Я не предлагаю играть в богов. Я предлагаю лечить болезнь под названием «смертность». И её частный случай – гемоглобиновую зависимость. Сначала в лаборатории. Потом – на добровольцах в терминальной стадии. Ваша дочь… – он посмотрел прямо на Софию, – могла бы стать первым кандидатом, когда метод выйдет на безопасный уровень.
Он бил точно и безжалостно. Это была не только наука. Это была надежда – конкретная, подкреплённая данными и ресурсами. Ценой вступления в сговор с тем, что лежало за пределами привычного понимания.
– Кто этот носитель аномалии? – спросила София, игнорируя эмоциональную наживку.
Виктор печально улыбнулся. Улыбка была странной – чуть отстранённой, как у человека, который слишком долго носит маску и почти забыл, как выглядит его собственное лицо.
– Пока что – я. Если вы согласитесь и будете достаточно осторожны… возможно, найдём и других. Но начинать придётся с малого.
Он встал, подошёл к книжному шкафу, вынул старый, потрёпанный том в кожаном переплёте: «De Sangvine et Vita» – «О крови и жизни». Альд Мануций, 1513 год. Вынул из него флеш–карту.
– Здесь всё, что у меня есть. Наблюдения, отчёты, данные. Аванс доверия. Возьмите. Изучите. Дайте ответ, когда будете готовы.
София взяла безликий кусочек пластика, способный изменить слишком многое.
– Ваш посыльный... – Ян с подозрением взглянул на накопитель. – Он выглядел странно. Кто он?
– Артур, мой ассистент. Гуль. Он находится на поддерживающей терапии – продукте архаичных, несовершенных наработок. Это даёт здоровье и ясность ума. Но цена – крайняя психофизиологическая зависимость.
Софию словно пронзило молнией.
– То есть это ваше паллиативное решение? Сделать ребёнка вечным пациентом?
– Именно, – спокойно ответил Виктор. – Костыль. Для взрослого – возможный. Для ребёнка в лейкемическом кризисе – путь к непредсказуемому перерождению. Я видел такие случаи. Это создание страдающего существа, не лечение.
– Иначе говоря, у вас есть своя «коллекция»? – глухо спросил Ян.
Виктор тяжело вздохнул.
– Есть опыт. И понимание, что ваша дочь заслуживает большего. Я предлагаю не продление агонии, а попытку переписать первопричину. Риск колоссальный. Но шанс – ненулевой.
– Если мы ответим отказом? – спросил Ян, поднимаясь.
– Вы сохраните флешку как память о странной встрече – Виктор пожал плечами. – А я продолжу ждать. У меня, как вы могли заметить, со временем… нет проблем. У вас – есть.
Он проводил их до двери. Когда София уже переступила порог, его голос остановил её:
– София Валерьевна.
Она обернулась.
– На фотографии в вашей лаборатории у вашей дочери очень стоическое выражение лица. Как у шведской принцессы при дворе Алексея Михайловича. Та тоже не сдавалась. И прожила долгую жизнь – Он чуть склонил голову. – Всего доброго.
Дверь закрылась.
Они снова оказались в московском переулке, под холодным бело–синим светом фонарей. В руке Софии была флешка. В голове Янa – цифры, даты, графики и глаза человека, который говорил о столетиях как очевидец.
– Он сумасшедший, – глухо произнёс Ян, закуривая первую за год сигарету. Его руки дрожали.
– Возможно, – ответила София, сжимая флешку так, что пластик едва не затрещал. – Но он знает больше и предлагает Элизе шанс.
– Ценой чего, София? – Ян выдохнул дым, глядя на неё. – Ты слышала, как он говорил? «Со временем нет проблем». Это…
– Это не наша забота сейчас, – перебила она. Её голос был стальным. – Наша забота – эти данные. Наша забота – Эля. Всё остальное – малозначимые детали. Мы всё проверим.
Быстрым шагом она пошла к машине, уже мысленно составляя план анализа. Мир вокруг трещал по швам, открывая дыры в самой ткани реальности. Но для Софии это просто означало, что появились новые, неизученные переменные. А с переменными она умела работать.
Ян бросил недокуренную сигарету, растёр её каблуком и пошёл следом. Вопрос «кто он?» горел в его мозгу. Но другой вопрос – «а если он прав?» – жёг сильнее. Они сделали первый шаг в тёмный коридор. Теперь нужно было решить, пойдут ли они до конца.
СЦЕНА 5: РУБИКОН
Квартира погрузилась в ночную тишину, нарушаемую лишь тихим гулом медицинского оборудования из комнаты Элизы и навязчивым жужжанием процессора ноутбука. На столе, среди чашек с холодным чаем, лежала распечатка данных с флешки Виктора. Страницы, испещрённые графиками и комментариями, образовали хаотичный архипелаг на тёмном дереве столешницы.
София неподвижно сидела, напряженно всматриваясь в экран монитора. Она не читала, а будто непосредственно впитывала новые данные, пропускала через внутренний фильтр, отсеивая несоответствия, искала закономерности. Её лицо в синеватом свете монитора больше походило на маску: жёсткие скулы, тени под глазами, губы, сжатые в тонкую линию.
Ян ходил по комнате из угла в угол, как тигр в клетке. В руках он сжимал распечатку с гистограммой клеточного метаболизма, датированной 1944 годом. По ней, лимфоциты неизвестного субъекта сохраняли 97 процентов активности после дозы радиации, убивающей слона12[12].
– Это невозможно, – сказал он в пятый раз, но уже без прежней уверенности. В его голосе звучала растерянность, недоверие. – Ты видишь эти кривые апоптоза? Они не просто пологие. Они… инвертированные. Клетки под воздействием смертельных доз излучения не умирали. Они сначала замедляли метаболизм, а потом… активировались. Как будто стресс был для них не угрозой, а… сигналом к перезагрузке. Такого не бывает.
– Не бывает, – согласилась София, не отрывая взгляда от экрана. – Значит, есть белые пятна, неоткрытые законы. Видишь этот протеомный анализ? – Она ткнула пальцем в строку таблицы. – Полное отсутствие маркеров клеточного старения13[13]. P16, p21, бета–галактозидаза – на нуле. При этом теломеры14[14]… они не просто не укорачиваются. Они показывают признаки наращивания. Фермент теломераза здесь ни при чём. Это что–то иное.
– «Иное» – это не научный термин, Софа! Это магия или фальсификация! А этот… Витя. Ты слышала, как он говорил о принцессе и Алексее Михайловиче? Вообразил, будто видел её своими глазами. Он либо гениальный мистификатор с доступом к технологиям, либо…
– …либо он и есть та самая аномалия, – закончила она за него, наконец, подняв на него взгляд. В её глазах горел тот самый холодный, аналитический огонь, который его одновременно будил в нём восхищение и тревогу. – И если это так, Ян, то он предлагает нам не теорию. Он предлагает образец. Живой, мыслящий, способный дать объяснения. Это не грант от министерства. Это ключ от двери, о которой мы даже не знали.
– А цена ключа? – Ян бросил распечатку на стол. – Он говорит о «контролируемом воспроизведении». О «терапии». Но что, если эта «аномалия» – болезнь? Что, если то, что он называет долгой жизнью, на самом деле – патологическое состояние? Рак? Заразное? Ты готова рискнуть Элизой, введя ей… я не знаю что, полученное от человека, который, возможно, не человек?
– Готова ли я смотреть, как она умирает, зная, что могла попытаться её спасти, но побоялась «риска»? – Её голос оставался ровным, но каждый звук был отточен как скальпель. – Наши методы исчерпаны, Ян. Институт нас закрывает. Через месяц у нас не будет даже микроскопа. У Элизы, судя по последним анализам, может не быть и месяца до следующего кризиса. Что мы предложим ей тогда? Утешительную статистику по паллиативной терапии?
Её слова повисли в воздухе. Тяжело, неоспоримо. Они были врачами. Они внутренним взором видели графики выживаемости. Они знали, как выглядит конец этого пути.
Ян подошёл к окну, уперся лбом в холодное стекло. За ним спал чужой, равнодушный город.
Мысли вихрем проносились по одному и тому же лабиринту, где каждый поворот уже был пройдён.
– Стандартная химиотерапия исчерпана. Резистентность, мутации, вторичный лейкоз. В стационаре ей давали недели. Дома – хотя бы дни без трубок. Ян тяжело вздохнул.
– Ты говоришь как он. Ты уже принимаешь его логику. «Цель оправдывает средства».
– Нет, – резко сказала София. – Я принимаю логику выживания. Единственную логику, которая имеет значение, когда речь идёт о твоём ребёнке.
– Я… Я не уверен, что в погоне за маловероятным мы потеряем себя. И её вместе с собой. Что такое этот Виктор, что он нашими руками может сделать с Элей? In vitro. Без неё.
– У нас нет времени, Ян. Но ты прав. Мы не будем играть в богов. Мы будем проверять. Шаг за шагом. С контролем. С верификацией. Если в его биологии есть опасность – мы её найдём. Если нет… мы найдём механизм. И адаптируем его.
Он хотел что–то ответить. Хотел сказать о скользкой дорожке, об этике, о том, что ещё смутно терзает его душу. Но слова застряли в горле комом беспомощной ярости на мир, на болезнь, на собственную неспособность найти иной выход.
И в этот момент тишину разорвал тонкий звук. Не громкий. Не резкий. Модулированный писк домашнего монитора Элизы. Тот самый звук, от которого у них сжималось всё внутри, даже во сне.
Сигнал тревоги. Частота дыхания: 28 и растёт. Сатурация кислорода15[15]: 92 процента и падает.
Время замедлилось, потом рвануло с бешеной скоростью.
Они влетели в комнату дочери одним движением. Элиза не кричала. Она лежала, задыхаясь, её глаза были широко открыты, полны не страха, а острого, животного недоумения. Губы приобрели синеватый оттенок. Монитор над кроватью захлёбывался красными цифрами и графиками, уходящими вниз.
«Кризис. Острый респираторный дистресс–синдром на фоне лейкостаза16[16]. Легкие заполняются», – пронеслось в голове Янa чистой, ледяной диагностической строкой. Он уже был у кровати, его руки сами нашли кислородную маску, подключили её к баллону.
– Эля, слушай мой голос, дыши со мной, – его голос, минуту назад дрожавший от сомнений, стал ровным, командным, маяком уверенности в нарастающем хаосе тьмы. – Глубокий вдох. Медленно. Вот так.
София действовала молча. Включила портативный аппарат ИВЛ17[17]на столе, готовя его. Быстрыми, точными движениями нашла в холодильнике шприц с метилпреднизолоном – ударная доза для подавления воспаления. Стерильной салфеткой протерла кожу на руке дочери.
– Ян, держи её.
Он крепче прижал руку Элизы. София ввела препарат. Девочка слабо вскрикнула. Её взгляд искал мать, умолял, спрашивал.
«Почему опять? Почему я не могу просто дышать?»
– Всё хорошо, звёздочка, всё пройдёт, – шептал Ян, гладя её волосы, и его голос ломался, выдавая ложь. Он смотрел на монитор. Сатурация: 90 процентов. 89 процентов.
– Подключай ИВЛ, – сказала София. Её лицо было каменным. Внутри бушевала буря паники, но она загнала её в дальнюю клетку сознания. Сейчас нужны руки и расчёт.
Они работали в молчаливом, отточенном симбиозе, отключая всё лишнее. Ян интубировал18[18], София настраивала параметры аппарата. Шипение сжатого воздуха заполнило комнату. Грудная клетка Элизы начала ритмично подниматься и опускаться под механическим давлением.
Но монитор не успокаивался. Частота сердечных сокращений скакала. Давление падало. Лейкостаз давил не только на лёгкие. Он вызывал системный коллапс.
Час. Они боролись час. Вводили диуретики, чтобы снять отёк. Кортикостероиды. Кардиотоники19[19]. Каждое их движение было отражением тысяч часов практики, но сегодня их опыт казался жалкой загородкой против наступающего прилива. Тело их дочери, хрупкое, гениальное биологическое устройство, отказывалось подчиняться законам, которые они так хорошо знали.
На рассвете, когда за окном посветлело грязно–серое московское небо, кризис отступил. Это затишье не было их победой, это затишье – истощившаяся в борьбе с их трио болезнь. Элиза, под действием седативных препаратов, погрузилась в тяжёлый, неестественный сон. Монитор показывал жёлтые, условно стабильные цифры. Сатурация: 94 процента (на аппарате). Частота сердечных сокращений: 110 (высоко, но не критично).
Они стояли по разные стороны кровати, покрытые потом, с пустыми шприцами в онемевших пальцах. Воздух был пропитан запахом лекарств, пота и страха. Тишина звенела оглушительно.
Ян смотрел на лицо дочери, на синяки под глазами, на капельницу, вводившую в её вену ядовитые, но жизненно–необходимые жидкости. Он видел свою маленькую девочку, которая любила звёзды и смеялась над его шутками. Которая сейчас была привязана к машине, чтобы просто дышать.
София смотрела туда же. Только видела другое. График. Пик кризиса, плато, медленный спад. И следующий пик, который, согласно всем моделям, будет выше. И следующий – станет последним. Её разум, измождённый, но упрямый уже строил вероятностные деревья. Шансы с текущим лечением: меньше 5 процентов на год. Шансы с новой, экспериментальной терапией от Виктора: неизвестны. Но неизвестность – это не ноль. Это переменная. А с переменными можно работать.
Она медленно, как автомат, отвернулась и вышла из комнаты. Прошла через гостиную, остановилась у большого окна. За стеклом город просыпался. Люди шли на работу, жили своей жизнью, в которой не было этого тихого шипения аппарата ИВЛ и запаха смерти в детской.
В её руке, сжатой в кулаке, была та самая визитная карточка. «Д–р Виктор К.». Бумага впилась в кожу.
За спиной раздались шаги. Ян вышел, прислонился к косяку. Его лицо было серым, изможденным, вполне отражающим внутреннюю опустошённость. Вся его осторожность, все моральные дилеммы были сожжены в горниле только что пережитого часа. Остался лишь пепел.
София не обернулась. Она смотрела на первые, жидкие лучи солнца, пробивавшиеся через смог.
– Он прав, – сказала она. Голос был тихим, монотонным, безэмоциональным. Констатация факта, как запись в протоколе. – Наши методы исчерпаны. Его предложение – единственный логичный шанс. Для нас. Для неё.
Ян молчал. Он смотрел ей в спину. На ее силуэт, на короткие светлые пряди, на напряжённые плечи. Он ждал, что внутри него поднимется протест, страх, что–нибудь. Но поднялась только леденящая пустота. Пустота и мысль, от которой не было спасения: Она уже умирает. Всё, что мы делаем сейчас – это продлеваем агонию. Известными методами.
– А если цена будет чудовищной? – спросил он. Это был уже не вопрос, а эхо его прежнего «я», которое он ощущал, как отдаляющийся берег прежних ориентиров.
София обернулась. В её глазах не было огня убеждения. Там была глубокая, бездонная темнота решимости, достигшее дна отчаяние и понимание.
– Я понимаю тебя.
Она протянула руку с визиткой, будто передавая эстафету. Или приговор.
Ян посмотрел на карточку. Потом – в сторону комнаты дочери, откуда доносилось ритмичное шипение аппарата. Он увидел в памяти её улыбку. Услышал её слова: «Это просто ещё одна переменная в уравнении».
Он взял визитку. Холодный, плотный картон. Затем взял руку Софии. Она была холодной, как металл.
Ян ничего не ответил.
Он просто стоял, сжимая её руку в своей. Понимая, что равновесие их мира только что рухнуло. Опоры – наука, этика, привычный порядок вещей – ушли из–под ног, оставив их одних в холодной невесомости.
За окном окончательно рассвело. Наступил новый день. День, в котором больше не существовало «до» и «после». Было только «теперь». И путь вперёд – в туман, где ждал Виктор, его данные и возможность спасения, пахнущая серой и ладаном, старыми книгами и холодным железом.
Глава 2: Цена переменных
СЦЕНА 1: ГРЯЗНОЕ ЛЕКАРСТВО
Отделение детской онкологии, Городская клиническая больница №75.
Ян Коваль, врач–реаниматолог, 42 года.
Январь. Серое небо за окном режет глаз.
–––––
Тимур, мальчик восьми лет, лежал в боксе номер семь уже четыре месяца.
Диагноз: нейробластома четвертой стадии, метастазы в костный мозг и лимфатические узлы. Три линии химиотерапии провалились. Таргетная терапия дала ремиссию на шесть недель – ровно столько, чтобы родители успели поАверить. Теперь опухоль росла снова, и протокол предписывал паллиатив: обезболивание, увлажнение слизистых, разговоры о принятии.
Ян заходил в седьмой бокс из смутно объяснимого личного интереса. Тимур был пациентом Корсакова, пожилого усталого онколога, который давно перестал различать, уходящих пациентов, по именам. Лев Корсаков брал дополнительные смены в частной клинике, а по ночам, случалось, Ян оставался старшим дежурным врачом.
Первая встреча произошла в три часа ночи, в конце ноября.
Ян зашел проверить инфузомат – аппарат пищал, сигнализируя о воздушной пробке в линии. Тимур не спал. В свете монитора мальчик сидел, подобрав под себя худые ноги, и собирал из одноразовых шприцев, капельниц конструкцию, отдаленно напоминающую башенный кран.
– Не спится, – сказал Ян, пережимая систему.
– Спать – время терять, – ответил Тимур, не поднимая головы. – У меня его мало.
Яну нечего было на это ответить. Он поправил капельницу, убрал воздух. Уже у двери услышал:
– А вы верите, что на Марсе будут города?
Ян остановился.
– Не знаю. Наверное, если очень захотеть.
– Захотеть мало, – Тимур, наконец, поднял глаза. Серые, спокойные, без детской наивности. – Материалов нет. И гравитация низкая. Кости атрофируются.
– Откуда ты знаешь?
– «Википедия» и канал «Космос просто». – Он помолчал. – У меня планшет сломался. Мама починит, говорит, но у неё времени нет.
Ян кивнул. Вышел.
Через два дня он принес Тимуру свой старый ноутбук – тяжелый, медленный, но с хорошей батареей и скачанным архивом видео лекций по астрофизике.
––––
Февраль сменил январь.
Тимур слабел физически – быстрее, чем ожидалось. Обезболивающие работали хуже. Он перестал вставать, потом перестал садиться. Ноутбук лежал рядом открытым на одной и той же странице – «Что с вами будет в четырёхмерной Вселенной?».
Ян заглядывал между сменами. Садился на стул у окна. Иногда молчали. Иногда Тимур задавал вопросы:
– Почему людям не страшно лететь туда, откуда нельзя вернуться?
– Потому что обратно и не хочется. Или, возможно, из любопытства – что там за горизонтом?
– А если там всё такое же, вдруг там тоже будет больно?
– Пока не добрались, наверняка ничего нельзя сказать.
Тимур кивал, словно получил исчерпывающий ответ.
–––
Седьмого февраля Ян заметил, что мальчик перестал спрашивать.
Боль заполнила собой пространство бокса, вытеснив любопытство, а затем и речь. Тимур лежал, глядя в потолок. Морфин помогал, но крал сознание – мальчик проваливался в сон на час, просыпался с тихим стоном, засыпал снова. Мать, осунувшаяся, почти прозрачная от бессонницы, и бабушка – дежурили по очереди.
Ян наблюдал. Считал.
Морфин. Тридцать миллиграммов в сутки. Сорок пять. Шестьдесят. Толерантность росла быстрее, чем метастазы. Через неделю доза перестанет работать совсем. Дальше – только седация, медикаментозная кома.
И тихая смерть через десять–четырнадцать дней.
Или…
–––
Двенадцатое февраля, два часа ночи.
Ян сидел в ординаторской, глядя на экран монитора. Открытая база данных «Эос». Документация по протоколу «Гамма–7» – экспериментальная методика индукции апоптоза в резистентных опухолях. Недоработанная. Опасная. На людях не тестировалась.
У Тимура не было шанса. Но у протокола был шанс получить данные терминальной стадии – именно те, которых не хватало для калибровки доз.
Ян смотрел на цифры.
Вероятность летального исхода при введении: 99 процентов.
Вероятность получения релевантных биомаркеров: 78 процентов.
Вероятность того, что эти биомаркеры помогут спасти следующего ребёнка: неизвестна.
Он закрыл файл. Открыл снова.
Включил чайник. Выключил.
В три часа он вошёл в палату Тимура. Бабушка Тимура спала в кресле, уронив голову на грудь. Мальчик смотрел в потолок. Зрачки были расширены, дыхание поверхностное.