Век мой, зверь мой. Воспоминания

Ту ночь я провела на полу подле колес (постельки все еще не было) колясочки Шурика, прижимая мокрый от пота и слез лоб, все еще горящий стыдом, к стальным спицам изо всех сил: чтобы еще больнее было и чтобы остыли – и лоб, и стыд.

На следующий день я написала письмо твоей матери, прося временно не рассчитывать на меня из‑за предстоящих экзаменов. И в университет решила до экзаменов не ходить. Было трудно, тоскливо, но я несла не без храбрости тяжесть собственной казни. Как подумаю о тех днях, я и теперь так же отчетливо слышу удары твоего сердца, которые сбили меня с толку, когда я прижалась щекой к твоей грудной клетке. И так же отчетливо вижу упрек на личике и в светлых глазах как бы не узнавшего меня сына… Годы проходили, менялась жизнь, множилась, ширилась, забывалось одно, уступая место другому, но удары твоего сердца я буду считать в течение пятидесяти лет… и не всегда считать, может быть, но всегда прислушиваться к ним до самого последнего, 126‑го удара в минуту, который замер под моими омертвевшими пальцами, сжимавшими твою узкую, уже неживую руку. Было 3 часа и 40 минут пополудни. Было воскресенье. В то утро прилетела из Парижа повидать тебя, помочь мне Лени Бальтази, и я к ее груди прижала в тот день мое отчаянье. За это, я знала, что буду благодарна ей до гроба – до моего, конечно, ведь я была старше ее на двадцать лет! (Но оказалось, что до ее – она умерла месяц тому назад, в августе 1987-го, когда я просматривала эти страницы.) Еленакиму, Лениму, как я называла ее, подражая пушкинскому подражанию байроновскому посвящению гречанке: «Zoemu – жизнь моя – я люблю тебя». По-гречески, помнится, кажется, правильно: «Zoemu sos agapos»30.

Мы познакомились в начале осени 1921-го, поженились в Вене, когда я вернулась из Ленинграда, в июне 1926-го, а эти пять лет перегружены были, как подводы русских дачников в старину, перевозившие все нужное. Неизвестно, какой силой держался на этих подводах хозяйский скарб, походивший на пивную пену над баварскими кружками. На шаткой и ненадежной массе матрацев, корзинок, чемоданов, сундучков, картонок качалась наша кухарка или нянька. Первую, флегматичную финку, удерживала, очевидно, сила земного притяжения; вторую, мамину няню, – всепожирающее честолюбие. Отвоевав у кухарки место на подводе, она лезла на гору с помощью подводчиков, швейцара, старшего дворника, досужих прохожих и, устроившись, смотрела на бренный мир с высоты: «Совсем другое дело на всех вас сверху глядеть! Букашки!»

На такой переполненной кружке брожения удерживалась и я кое-как в те ленинградские годы. Было голодно, холодно, темно, иногда страшно, часто трудно, но и весело глядеть на мир сверху и со стороны, как няня.

Вот почему, мой незабвенный друг, я всегда твердила, а ты протестовал, что до нашей встречи в 1921 году вся твоя жизнь была сплошным привольным детством, какое детям больших городов и во сне не снилось, а уж подавно нам – выброшенным революцией из детской прямехонько в наш новый удел – голод, холод. Ты любил оглянуться назад, вспомнить детство с братьями, а мне о своем разговаривать было не с кем, вспоминать трудно – так глубоко я засунула уцелевшие лоскутки. Твои двадцать с лишним лет без меня вызывали во мне что-то похожее на ревность, а то я вдруг обвиняла себя, как покинувшая своего ребенка мать, обиды, горести, болезни (ведь все это было у тебя – без меня). Двадцать один год без меня! И главное: ничто в той твоей жизни, кроме молодой, страстной любви к русской литературе и интереса к русской революции, не позволяло предвидеть моей роли в ней. А в моей даже таких предзнаменований не было, если не считать названия города, в котором мы встретились: я спутала его на экзамене с Ваграмом, запомнив только его австрийское имя – Аграм. Уже поселившись в нем, нашла в одном из стихотворений Бунина строфу, где «худой измученный цыган» плетется по одесскому лиману с тоскливой думой о родине: «Ты далеко, Загреб». Что цыган мог случайно, проездом, родиться в Загребе, что приличной рифмы или ассонанса к «хлебу» Бунин не нашел – верю, но что цыган мог тосковать по этому чиновничьему, типично австро-венгерскому в те далекие времена, чинному городу – не только не поверила, вслух рассмеялась31.

– Детство в Сиске я любил – вы правы; дети счастливее в маленьких городах, где все свое, хорошо знакомое, где каждая улица и берега реки, и все сады продолжение вашего сада, и во всех домах ты свой. Двадцать один год моей жизни уместились бы в нескольких строчках. Когда мне было два года, моему детству был нанесен двойной удар – рождением близнецов и смертью моей семилетней сестры Веры. Третий удар – когда мне было десять лет: отправка в гимназию в Беловар32 (в Сиске гимназии еще не было). Три года медицинского факультета; плеврит – год в Давосе; переход на юридический… все это мало, конечно, но у Толстого было ненамного больше, чтобы написать «Детство» и «Отрочество»33.

Я подумала о моем детстве, куцем, уродливо урезанном, как хвост добермана; о пути, пройденном от Екатерининского канала в Петербурге34 до этого Загреба-Аграма, а вслух сказала:

– И это все?

– Как все? – Ты удивился. – По-вашему, мало? Мне двадцать один год! Конечно, я старше своего возраста, но…

Я перебила:

– В двадцать один год мы все старше своего возраста…

Ты пожал плечом:

– Все зависит не от частоты меняющихся вокруг нас кулис и даже виденного и пережитого, а как видел и переживал.

– Да, пожалуй, но все-таки двадцать один год райской безмятежности, мне кажется, долго и немного скучно. Как Адаму должно было быть до яблока познания. Или зла? – Вопрос добавила осторожно, чтобы не выдать своей неуверенности, какое оно было, то яблоко познания – философское или катехизическое?

– А вы, если бы были Евой, как бы себя рассматривали: познанием или злом?

– Скорее познанием. За почти столько же лет я прожила длинную человеческую жизнь.

– Не прожили, а подавно не пережили – невидимая рука передвигала вас на шахматной доске. Были трудности, и немалые; обиды, страх, лишения, но мне почему-то кажется – не обижайтесь – все стекало с вас, как вода с булыжника.

– Булыжника? Чтобы не сказать: гуся? (В глубине души я действительно обиделась: он явно считал меня поверхностной.) Гуся? Я угадала, сознайтесь.

– Угадали, – сказал он с обворожившей меня улыбкой, – впрочем, кто знает, стекает ли она быстрее с гуся, чем с гладко отшлифованного камня? Гусь тряхнет крыльями и сух, а булыжнику и этого усилия не нужно.

Тот наш первый, молодой словесный поединок состоялся осенью 1921 года, наша встреча наедине в сентябре 1922-го, а теперь сентябрь 1978-го – больше двух лет одиночества, вместо одной жизни на двоих (помнишь, бывало, говорили мы в Яне, когда начали нашу новую, деревенскую жизнь: «Теперь она у нас одна на двоих!»). А покинул ты меня 20 июня 1976 года, за десять дней до пятидесятилетия с того дня в Вене, когда я стала твоей женой. Все эти числа я тут привожу, чтобы не заблудиться: память у меня насильница, деспот, зря я пыталась справиться с нею, и если я хоть изредка не напомню себе и другим – тем, кому под руку попадутся эти мои сбивчивые воспоминания, – заблудимся, как в лабиринте зеленых стен Ленотрского паркаa или в африканских джунглях без проводника. А календарь – что, если не проводник? Я уже два года в Женеве по настоянию друзей, и урна твоя тут, и мое место в ней обеспечено. Пишу я эти воспоминания, чтобы и веку моему, и тебе до смерти остаться верной, – жить с вами! – с тобой, ушедшим, и веком, проходящим мимо и оставившим меня в стороне. А писать мне тяжело (тяжелее было бы только не писать!); и с языком нелегко: ведь почти никогда по-русски не разговариваю, а и подвернется случай – большинство, как я: мысленно переводят с того иностранного языка, на котором как раз до того говорили, или читали, или слушали радио, телевидение – все равно. Ошибся Е. И. Замятин, жалевший, что не знал достаточно хорошо ни одного иностранного языка. Да один всего и нужен, чтобы писать, остальные помеха. Язык, на котором написала первое слово на первой белой странице, определит за тебя. У меня в тот день вырвались первые строки по-русски. Дала бы мне судьба времени дописать! а где уж там просить ее о времени для правки, для работы над языком. Теперь уж мне сам Бог велел торопиться, и я буду бежать, как марафонский гонец, и добегу до цели! донесу, что велено! и, может быть, как он – упаду замертво. И неплохая концовка – с последним словом многолетней рукописи упасть лбом на нее, как средневековый летописец.

Продолжая попытку установить календарный порядок, хоть эту главу закончу с датами. Очутилась я в Загребе с первым мужем – бывшим полковником гвардейского стрелкового полка – и шестимесячным сыном, после долгих мытарств, так же случайно, как попала в эмиграцию, как не осталась в Польше или Константинополе35, не была направлена с сотнями русских беженцев в Бизерту, Брест, Грецию36. Как не бросила с полковником якорь в незабываемой Которской бухте, не застряла в Сараеве, Земуне, Софии, Белграде, Варне37 – ведь все было случайно в той жизни. А этот сокращенный перечень этапов – не пункты туристических проспектов из модных теперь заманчивых меню: «Voyage à la carte»38, а хождение по мукам. И выжила. Правда, одна из нас трех в той утлой лодке. Может быть, ты был прав, что все стекало с меня, как вода с булыжника? Но по мере того, как жизнь добавляла нагрузки, появились и во мне трещины, царапины, даже раны, даже обиды. Интересно – что может сделать с каменным зуавом под мостом на Сене39 сильно прибывающая вода, или Ниагара с камнем? Смоет? Про Ниагару не знаю, а зуав все еще стоит, стою и я… «Ты говорила, каменные мы, нет, мы сильнее камня – мы живые»b 40. Но и осажденные в Ленинграде, хоть малая часть выжила. Сестру мою насмешницу, тридцатисемилетнюю, эту неуемную груду жизни, восковой куклой в Алма-Ате с самолета сняли навстречу сыну-подростку, не видавшему ее два года41.

А в ваш дом я попала не волной воображения, не ураганом истории, а провинциальной хроникой уличных происшествий. Иду по главной, узкой, старинной улице Загреба – Илице (такое у нее название), гордо толкая впереди себя нарядную детскую коляску, подаренную мне соседкой – американкой, приехавшей в Европу рожать незаконное дитя, а дитя без году неделю прожило, так что американочка по глупости и молодости даже обиделась: «Зачем я зря мучилась?» У Шурика коляски не было, на прогулку, за покупками, на уроки в чужие дома носила его на руках, жалея себя и немного стыдясь: «Как нищенка», и тяжелый был Шурик в то время, отчего – не пойму: оба голодные.

Иду, качу колясочку, как вдруг за моей спиной что-то очень уж близко и отчаянно трезвонит трамвай, и без того грохочущий и трескучий, словно сшитый из тонких листов железа, и рельсы расхлябаны. (Такой он и оказался, как я после узнала.) Кто-то крикнул испуганно, я обернулась – вижу: пересекает рельсы, чуть ли не под самым трамваем, старичок с козлиной бородкой. Я бросилась к нему, успела схватить за рукав, дернула, и он упал между рельсами и тротуаром. И в ту же секунду трамвай остановился, совсем рядом с нами – и по сей день не пойму, как он нас не раздавил. Что в собравшейся толпе говорили, я не понимала, языка еще не зная, но видела, как одни качали головой укоризненно, а другие одобрительно. Я распрощалась с ничего не понимавшим старичком и пошла, проталкиваясь к тому месту, где оставила коляску, но ее там не было. Я металась в панике, бросаясь во все стороны, спрашивала, но одни немецкого не знали, другие втесались в толпу с опозданием. Я еле сдерживала слезы; как вдруг вижу – идет от угла улицы пожилой человек – высокий, весь в черном, словно с похорон – волоча позади себя колясочку с Шуриком. Передавая ее мне, он сказал что-то сердито, по-хорватски. Я переспросила по-немецки. Держа одной рукой коляску, как бы боясь, что я упущу ее вторично, он прочитал мне немецкую нотацию, что это, мол, очень трогательно, фрейлейн, и даже похвально «чужого старика спасать, но вам доверен чужой ребенок, и ваш долг прежде всего о нем подумать. Вы оставили коляску на скате, извольте посмотреть, как улица на углу опускается, буквально вливается в поперечную улицу и площадь. Еле догнал колясочку. Мог налететь автомобиль, лошадь, да и просто могла перевернуться, катясь с тротуара». Я благодарила его виновато и растроганно, со всей экспансивностью моей натуры, осыпая его последними запасами моего оскудевшего за годы войны немецкого словаря. И «данке шён», и «данке бестенс», и «аллерхерцлихст»42, а в свое оправдание не очень умно объяснила: «Ребенок не чужой, а мой собственный, и старый господин не чужой, а русский адмирал, совершенно глухой – он не слышал трамвайных звонков, да еще и рассеянный: горя у него много! Представьте себе, больше тридцати лет был женат, и все горевали оба, что детей нет, а в эмиграции, под старость, жена родила ему дочку, сошла с ума и на днях умерла. Здесь, то есть в вашем сумасшедшем доме, Стеньевац называется, кажется? Должно быть от стенаний? А старик совершенно без средств, где-то у чужих людей ютится – крошечную дочку нянчит, впроголодь живет. Только одно его держит, кроме любви к дочке, – книги. Мы все для него их добываем, где можем».

Толпа начала расходиться, а спаситель Шурика продолжал держать колясочку, слушал меня и сокрушенно покачивал головой: сколько на этих несчастных русских бед валится! И адмирал глух, и жена померла, и дочка крошечная, и есть нечего, и, наверное, нянчить старый моряк совсем не умеет, вроде этого тут невзрослого существа, которому тоже некстати Господь дитя послал. Я точно помню, что все это я прочитала на милом выразительном лице старика. Потом, как бы придумав что-то, он передал мне без слов колясочку и начал рыться в своем бумажнике. Я испугалась: «Господи, да он мне деньги, наверное, предложит?! Умру со стыда! Взять не могу, а откажусь – обидится». Я поспешно сказала: «Данке бестенс, ауфвидерзеен»43. – «Постойте, – сказал спаситель Шурика, – я хочу вам дать мою визитную карточку, а вы мне дайте, пожалуйста, ваш адрес». Мне было стыдно: мы жили в швейцарской, где я за комнатушку мыла лестницу, давала справки, где кто живет, и разносила по квартирам почту. Я не дала ему адреса, притворилась, что не слышала, повернулась и пошла. Отойдя от него, я взглянула на карточку – его звали Поверзанович, отставной полковник австрийской армии.

Сколько имен просеяло сито памяти, но это, приведшее меня в ваш дом, к тебе, мой незабвенный друг, навсегда запомнила.

Через несколько дней в окно нашего убогого жилья, чуть повыше уровня тротуара, видела: остановилась элегантная карета, вышел кучер в светлой летней английской ливрее с пелериной на плечах и в цилиндре, воткнул хлыст в какую-то дырку направо от козел, вошел в дом, постучал в нашу дверь и вручил письмо, попросив передать даме немедленно, он подождет. Чуть тут же его не вскрыла, но, к счастью, вовремя спохватилась: поймет, что дамы такой нет, есть швейцарша. «Спасибо, передам». – «Уж лучше я сам передам, ответ просили». – «Дама только что вышла». В конверте, на визитной карточке, мадам Александер спрашивала, могла ли я зайти к ним в 11.30 в среду.

В 11.30 в среду, облаченная американочкой в ее глубокий траур по младенцу-сыну – «Нужно траурное?» – «Нет, но нужно, чтобы взрослее, представительнее…» – я вошла в ваш дом по рекомендации полковника Поверзановича и была приглашена занять должность «dame-de-compagnie»a твоей младшей сестры. От нее я узнала, что полковник с угла Илицы видел, как я возилась, с трудом поднимая коляску, на ступенях подъезда номер 1 на улице Дворянина Мошинского.