- -
- 100%
- +
Глава 1
Ветер поднимался с моря медленно, будто не решаясь тревожить старый дом. Он скользил по утёсу, касался тёмных каменных стен, проникал в узкие щели оконных рам и едва заметно шевелил тяжёлые портьеры в пустых залах. Где-то в глубине поместья отзывался тихий скрип – словно дом, уставший от времени, переворачивался во сне.
Родовое поместье Монтрэйн возвышалось над побережьем Корнуолла уже не одно столетие. Его стены, сложенные из тёмного камня, потемнели от дождей и ветров; плющ оплетал башни, точно удерживая их от падения в море. С южной террасы открывался вид на Атлантику – суровую и беспокойную. Волны разбивались о скалы с глухим рокотом, и казалось, море разговаривает с домом на языке, понятном только им двоим.
До ближайшей деревушки Полперро было несколько миль пути, но жители редко поднимались к поместью. Дом существовал обособленно – в собственном времени, в своём ритме.
Внутри стояла особая тишина.
Лестницы отзывались приглушённым скрипом, галереи хранили портреты предков, чьи взгляды будто следили за каждым движением. В воздухе смешивались запахи воска, морской соли и старых книг. В библиотеке пахло пергаментом и сухими травами, в столовой – полированным деревом, в длинных коридорах – холодным камнем, от которого тянуло сыростью.
Иногда Элеоноре казалось, что дом помнит больше, чем люди, живущие в нём.
Она любила бродить по винтовым лестницам, открывать двери в комнаты, давно утратившие своё назначение, подолгу сидеть в библиотеке при свете лампы или подниматься на башню, чтобы наблюдать, как море меняет цвет вместе с небом. Шерсть ковров мягко пружинила под шагами, перила оставались прохладными даже летом. Рыжие пряди вспыхивали в отблесках заката, когда она задерживалась у окон, а зелёные глаза внимательно скользили по деталям – по трещинам в рамах, по изгибу перил, по линии горизонта за стеклом. В её взгляде читалась сосредоточенность, несвойственная возрасту; тишина была ей ближе шума.
Родителей Элеонора почти не помнила – лишь обрывки ощущений: тембр голоса, тепло руки, запах табака и морского ветра. Всё остальное принадлежало дому и тётушке.
Миссис Монтрэйн управляла поместьем уверенно и сдержанно. Серебристые волосы всегда были аккуратно убраны, движения – точны, взгляд – ровный, без поспешных колебаний. Она не отличалась внешней ласковостью, но забота ощущалась в мелочах: в мягких одеялах у кровати, в чашке тёплого молока по вечерам, в книгах, которые появлялись на прикроватной тумбе словно вовремя.
Иногда тётушка звала Элеонору на веранду. Они рисовали молча, разделяя редкие, почти хрупкие минуты близости.
– Ты так похожа на свою мать, – однажды сказала она негромко. – Такая же внимательная… и любознательная.
В её голосе не звучало упрёка – лишь осторожность.
Тётушка не ограничивала её – по крайней мере, не так, как принято обращаться с детьми. И всё же в доме существовало одно место, которое не вписывалось в эту свободу.
Южное крыло.
О нём не говорили. Туда не вели гостей, не устраивали приёмов, и даже слуги, проходя мимо закрытых дверей, понижали голос. Казалось, сам дом сторонился этой части – будто не желал вспоминать, какой она была прежде.
Элеонора знала это с детства. Не как запрет – как правило, не требующее объяснений.
Однажды, ещё ребёнком, она попыталась заглянуть туда. Тогда тётушка впервые сжала её руку чуть крепче обычного.
– Туда не нужно ходить, Элли. Поверь мне.
К разговору больше не возвращались.
Но такие слова запоминаются сильнее всего.
В тот вечер дождь барабанил по витражам, и свет ламп дрожал в отражениях стекла. Когда миссис Монтрэйн ушла в свои покои, Элеонора задержалась у окна. За стеклом ночь смешивалась с дождём.
В отражении за её спиной на короткий миг возникла фигура.
Высокая.
В зелёном платье – темнее тех, что носила она.
С тем же поворотом головы.
Элеонора резко обернулась.
Коридор был пуст.
Лишь ветер прошёлся по галереям, и где-то в глубине дома негромко хлопнула дверь.
В ту ночь ей приснился сон.
Она шла по длинному коридору южного крыла. Стены казались чужими, будто дом едва заметно изменился. Впереди – дверь.
Та самая.
Рука коснулась холодной ручки, металл отозвался ледяной гладкостью, и дверь открылась.
За ней простирался огромный зал, наполненный светом. Музыка звучала мягко и торжественно, пары кружились в танце, голоса переплетались. Воздух был тёплым, пах свечным воском и чем-то знакомым, почти забытым. Пол скользил под шагом, ткань платья касалась запястья, подол слегка цеплялся за паркет.
Но в тени стоял кто-то.
Он смотрел на неё.
Зелёные глаза.
Она попыталась различить лицо – и по зеркалам, украшавшим стены, медленно пробежала тонкая линия, словно стекло дало трещину.
Музыка оборвалась.
Свет погас.
Сон исчез.
Утром Элеонора проснулась резко – словно кто-то тихо произнёс её имя.
И прежде чем вспомнила сон, подумала о двери.
Глава 2
Утро выдалось серым и тихим.
Туман, поднявшийся с моря, медленно стелился вдоль утёса и проникал в сад, смягчая очертания аллей и деревьев. Поместье растворялось в молочном мареве, сливаясь с пейзажем – неподвижным, почти бесцветным.
Дом ещё не наполнился голосами, и в этой ранней тишине ощущалась размеренность, близкая к утешению.
Сон не исчез.
Он затаился.
Образ больше не стоял перед глазами так отчётливо, как ночью, но и не растворился в дневном свете. Отблеск зала, музыка, приоткрытая дверь – всё это сохранялось глубоко внутри, как отдалённое эхо, различимое лишь в полной тишине.
Из окна спальни не было видно ни океана, ни линии горизонта – только светлая пелена, за которой угадывались тёмные силуэты скал. Элеонора задержалась у зеркала дольше обычного. Отражение выглядело спокойным, почти безмятежным; однако в глубине взгляда таилась настороженность.
Она надела простое утреннее платье – светлое, из плотного хлопка, с длинными рукавами. Ткань мягко легла на плечи, прохладный воротник коснулся шеи. Затем спустилась вниз.
В чайной комнате царил полумрак. Тёмные деревянные панели, старинные часы с кукушкой, медный чайник на подогреве – всё оставалось на своих местах. В доме уже чувствовалось движение: приглушённые шаги, негромкие голоса со стороны кухни, мягкий звон фарфора.
Завтрак подали без спешки. На столе появился свежий хлеб, ещё тёплый, масло в керамической маслёнке, чай в тонком фарфоре. Элеонора села у окна и ела без спешки, соблюдая привычную сдержанность. В такие часы дом начинал жить – негромко, но уверенно, как заведённый механизм.
Миссис Монтрэйн вошла позже. Строгое тёмное платье подчёркивало её прямую осанку, серебристые волосы были аккуратно убраны. В движениях не было поспешности – лишь привычка к порядку.
– Сегодня туман не скоро рассеется, – заметила она, занимая место напротив. – Прогулки у утёса лучше отложить.
– Да, тётушка, – ответила Элеонора.
Разговор не требовал продолжения. Между ними давно существовало негласное понимание – уважительное, сдержанное, не переходящее границы.
После завтрака Элеонора вышла в сад.
Он был просторным, разбитым на несколько террас. Узкие гравийные дорожки вились между подстриженными кустами и клумбами, уходя к старым деревьям. Гравий тихо похрустывал под подошвами. Даже в тумане сад сохранял чёткую структуру – каждая линия, каждый поворот были выверены.
У одной из аллей работал садовник. Он аккуратно подрезал кусты, двигаясь сосредоточенно и размеренно. Услышав шаги, приостановился и почтительно склонил голову.
– Доброе утро, мисс.
– Доброе утро, – ответила Элеонора и прошла дальше.
Вдали, на другой дорожке, она заметила тётушку. Миссис Монтрэйн шла неторопливо, внимательно осматривая аллеи, будто мысленно проверяла порядок.
Элеонора хотела подойти, но остановилась. Этот утренний обход принадлежал тётушке, и нарушать его не следовало.
Она вернулась в дом.
Коридоры были тихи, наполнены рассеянным светом из высоких окон. Воздух здесь казался чуть прохладнее, чем в саду. Элеонора шла без спешки, позволяя себе двигаться привычными маршрутами.
Проходя мимо южного крыла, она невольно замедлила шаг.
Дверь выглядела так же, как всегда: тёмное дерево, потускневшая металлическая ручка, едва заметные следы времени на панели.
Ничего необычного. И всё же здесь воздух ощущался плотнее. Не настолько, чтобы это назвать переменой – лишь настолько, чтобы остановиться.
Ей показалось, что тишина за дверью отличается от остальной тишины дома. Глубже. Глуше.
Она сделала шаг ближе – и остановилась, словно пересекла невидимую черту.
Это не было страхом.
Скорее ощущением, что стоит подойти ещё – и что-то начнёт происходить.
Элеонора чуть помедлив отвела взгляд и продолжила путь.
Но ощущение осталось.
Не тревога.
Не сомнение.
Ожидание.
Глава 3
После того сна южное крыло не отпускало Элеонору.
Она сама удивлялась этому. Сны приходят и уходят – оставляют после себя смутный осадок и растворяются в дневном свете, уступая место привычным делам. Но этот – нет. Он не таял, не распадался на обрывки. Он держался цельно, будто был не видением, а воспоминанием, по ошибке оказавшимся в её памяти.
В нём всё было пугающе ясно.
Она помнила не только свет зала и движение танца – она помнила ощущения, которые не могла придумать: как открывает ту самую дверь, как мягко скользит под подошвой пол, как музыка отзывается в груди, как ткань касается запястий, когда она поднимает руки, и как тёплый воздух, наполненный свечами и чужими духами, обволакивает лицо. Порой ей казалось, что во сне она не просто наблюдала – она действительно танцевала. И не один раз. Слишком уверенно тело подхватывало ритм, слишком свободно шагало туда, где, по всем законам, она ещё никогда не была.
Самое странное заключалось в том, что сон не пугал её. Он притягивал.
Не как запрет или опасность – а как место, в котором всё было знакомо. И именно это тревожило сильнее: знакомое должно иметь источник, а Элеонора никогда не бывала в южном крыле поместья.
Не сразу и не резко – скорее исподволь, как мысль, к которой не возвращаются намеренно, но которая сама находит дорогу, – южное крыло стало возникать в паузах между делами, в тишине коридоров, в мгновениях, когда взгляд скользил по дому без цели. Раньше такого не случалось. Оно существовало как часть поместья – закрытая, отдалённая, почти неосознаваемая. Теперь же словно приблизилось – не в пространстве, а в её внутреннем ощущении.
Прошло несколько дней.
Дом жил обычной жизнью, и Элеонора старалась придерживаться распорядка. По утрам она садилась за пианино в малой гостиной. В эти ранние часы дом ещё не наполнялся голосами, и музыка звучала особенно чисто. Она играла медленно, не торопясь, повторяя знакомые пьесы, следя за осанкой и положением рук – так, как её учили. Потёртый лак на тёмном корпусе инструмента тускло отражал свет, клавиши отзывались мягко, чуть приглушённо – всё это было частью её детства и не требовало усилий.
Позднее, когда солнечный свет уже уверенно ложился на пол, приходил учитель – мистер Уитмор, человек лет шестидесяти, сдержанный и неизменно аккуратный. Он преподавал Элеоноре языки и историю и знал её с малых лет. Занятия проходили в библиотеке при открытых ставнях. Французская речь звучала размеренно, вопросы и ответы следовали один за другим, но она ловила себя на том, что слова не задерживаются в памяти. Внимание ускользало и снова возвращалось к дверям, мимо которых она проходила каждый день и которые вдруг перестали быть просто дверями.
Это беспокоило её сильнее, чем она позволяла себе признать.
К полудню миссис Монтрэйн пригласила её к чаю.
В обеденной было светло. На столе стоял фарфор, лёгкая выпечка, тонко нарезанный хлеб. Полдник был привычным, почти ритуальным, и потому тётушкин голос прозвучал особенно отчётливо.
– Элли, сегодня мне необходимо уехать, – сказала она чуть более оживлённо, чем обычно. – В деревню. Вернусь лишь к ужину.
Элеонора подняла взгляд. Тётушка редко покидала поместье, и каждый такой выезд ощущался как лёгкий сдвиг в установленном порядке.
– Конечно, тётушка.
– И, если будет настроение, закончи акварель с видом на башню. Мне хотелось бы повесить её в гостиной, – добавила миссис Монтрэйн.
Когда карета скрылась за поворотом аллеи, дом будто ослабил напряжение.
Слуги негромко переговаривались на кухне, из пекарни тянуло запахом свежей выпечки, по коридорам разливалась прохладная апрельская свежесть.
Элеонора впервые за долгое время почувствовала себя предоставленной самой себе.
Она старалась занять день привычными делами.
Рисовала в саду, сидя на низкой скамье у клумбы, и краем глаза наблюдала, как садовник неспешно высаживает цветы, осторожно расправляя корни и приглаживая землю ладонями. Под пальцами земля казалась влажной и тяжёлой, воздух пах молодой зеленью.
По дороге обратно в дом она встретила экономку, миссис Беннет. Та остановилась, вежливо поклонилась и поинтересовалась, хорошо ли спалось мисс Элеоноре и не чувствует ли она усталости после утренних занятий. Элеонора ответила спокойно, поблагодарив за заботу.
Позднее, проходя по галерее, она замедлила шаг.
Взгляд вновь скользнул в сторону южной части поместья. Она не могла бы сказать, что именно притягивало её. Ей захотелось подойти ближе.
Не чтобы открыть дверь и не ради нарушения запрета – лишь приблизиться, убедиться, что это чувство лишено основания. Она подумала, что могла бы хотя бы взглянуть в высокие окна, различить очертания за пыльным стеклом, если там вообще можно было что-то различить.
Она постояла, прислушиваясь к ощущению, будто воздух вокруг стал плотнее, а пространство между ней и дверью сократилось.
И в этот миг снаружи донёсся звук колёс – далёкий, но отчётливый.
Элеонора вздрогнула и отступила. Мысль рассеялась так же внезапно, как возникла.
Тётушка вернулась.
В обеденной было тепло и светло. На столе уже стоял ужин и аккуратная стопка писем. Миссис Монтрэйн выглядела спокойно, но в её движениях чувствовалась собранность.
– Элли, присядь.
Элеонора подчинилась.
– Сегодня я получила письмо, – продолжила тётушка, беря один из конвертов. – Через месяц в порт прибудет корабль семьи Хариссон. Их летнее поместье находится неподалёку отсюда.
Имя прозвучало весомо.
– Элли, как ты знаешь, наши семьи когда-то были очень близки. До того как Хариссоны обосновались в Лондоне, их летнее поместье было для них почти главным. Они часто бывали в Корнуолле.
Элеонора слушала, не перебивая.
– Твой отец, Реджинальд Монтрэйн, был не только землевладельцем, – продолжила тётушка ровно, – но и человеком деловым. Он поставлял древесину со своих угодий для верфей Хариссонов – хорошие леса ценятся, когда речь идёт о кораблях.
– Виконт Генри Хариссон был его близким другом и партнёром. Их связывали не только соглашения и поездки – они общались семьями. Ты и их сын, лорд Эдгар Хариссон, виделись в детстве, но ты была слишком мала, чтобы помнить его.
У Элеоноры дрогнуло что-то в груди – не страх и не смущение, а ощущение внезапно найденной связи, словно часть её жизни обрела очертания.
– После смерти твоих родителей многое изменилось, – сказала миссис Монтрэйн тише. – Дела Хариссонов выросли. Им понадобилось быть ближе к столице, и вскоре они отбыли в Лондон.
Она ненадолго умолкла.
– Насколько мне известно, твой отец и виконт Хариссон когда-то надеялись, что их дети объединят семьи. Сейчас, когда время пришло, его сын выразил желание встретиться с тобой. Его намерения, полагаю, ясны.
Элеонора не ответила сразу.
Щёки её потеплели, и она опустила взгляд, заставляя себя сохранить спокойствие. Её воспитывали как леди, и мысль о браке никогда не казалась пугающей. Но до этой минуты она существовала лишь как отдалённая возможность. Теперь обрела имя и лицо – и, что удивительно, не отталкивала.
Внутри поднималось тихое, ясное волнение. Не восторг и не страх – скорее предвкушение.
– Я подумаю, тётушка, – сказала она наконец. – И буду рада встретиться с лордом Эдгаром Хариссоном.
Миссис Монтрэйн кивнула.
Позже, когда дом стих, Элеонора долго не могла уснуть.
Она лежала в кровати, при свете лампы дочитывая книгу, но строки расплывались перед глазами. Мысли возвращались к разговору – к имени отца, к словам о прошлом, которое существовало для неё лишь в рассказах и обрывках памяти.
Реджинальд Монтрэйн.
Она почти не помнила его. Память сохранила лишь ощущение: надёжное присутствие, тепло, уверенность.
И всё же мысль о том, что он когда-то думал о её будущем, желал для неё лучшей доли и видел её жизнь не замкнутой в стенах поместья, неожиданно тронула её.
Имя прозвучало неожиданно весомо.
– Элли, как ты знаешь, наши семьи когда-то были очень близки, – сказала миссис Монтрэйн. – До того как Хариссоны обосновались в Лондоне, их летнее поместье было для них почти главным. Они часто бывали в Корнуолле.
Элеонора слушала, не перебивая.
– Твой отец, Реджинальд Монтрэйн, был не только землевладельцем, – продолжила тётушка ровно, – но и человеком деловым. Он поставлял древесину со своих угодий для верфей Хариссонов – хорошие леса ценятся, когда речь идёт о кораблях.
– Виконт Генри Хариссон был его близким другом и партнёром, – добавила она. – Их связывали не только соглашения и поездки. Они общались семьями. Ты и их сын, лорд Эдгар Хариссон, виделись в детстве, но ты была слишком мала, чтобы помнить его.
У Элеоноры дрогнуло что-то в груди – не страх и не смущение, а ощущение внезапно найденной связи, будто часть её жизни, прежде скрытая, обрела очертания.
– После смерти твоих родителей многое изменилось, – сказала миссис Монтрэйн тише. – Дела Хариссонов выросли. Им понадобилось быть ближе к столице и вскоре они отбыли в Лондон.
Она ненадолго умолкла.
– Насколько мне известно, – сказала она наконец, – твой отец и виконт Хариссон когда-то надеялись, что их дети смогут объединить семьи. Сейчас, когда время пришло, его сын выразил желание встретиться с тобой. Его намерения, полагаю, ясны.
Элеонора не ответила сразу.
Она почувствовала, как теплеют щёки, и тотчас опустила взгляд, заставляя себя сохранить спокойствие. Её воспитывали как леди, и мысль о браке никогда не казалась ей чем-то чуждым или пугающим. Но до этой минуты она существовала лишь как отдалённая возможность. Теперь же обрела имя и лицо – и, что удивительно, не отталкивала.
Внутри поднималось тихое, ясное волнение. Не восторг и не страх – скорее предвкушение.
– Я подумаю, тётушка, – сказала она наконец уверенно. – И буду рада встретиться с лордом Эдгаром Хариссоном.
Миссис Монтрэйн кивнула.
Позже, когда дом стих, Элеонора долго не могла уснуть.
Она лежала в кровати, при свете лампы дочитывая книгу, но строки упрямо расплывались перед глазами. Мысли возвращались к разговору с тётушкой – к имени отца, к словам о прошлом, которое существовало для неё лишь в рассказах и обрывках памяти.
Реджинальд Монтрэйн.
Она почти не помнила его. Иногда ей казалось, что память сохранила лишь ощущение: надёжное присутствие, тепло, уверенность. И всё же мысль о том, что он когда-то думал о её будущем, желал для неё лучшей доли и видел её жизнь не замкнутой в стенах поместья, неожиданно тронула её.
Если между ним и виконтом Хариссоном существовала договорённость, если это было не просто делом, а выражением дружбы и доверия, – в этом было что-то утешающее. Словно её жизнь не начиналась с пустоты, а продолжалась из заботы, заложенной задолго до неё.
Она вспомнила прогулки с леди Кларой Левенворт.
Они не раз выходили к дальним тропам, откуда в ясные дни можно было различить очертания другого поместья – светлого, утопающего в зелени. Клара рассказывала, что сад Хариссонов особенно красив весной: широкие аллеи, цветущие деревья, открытые террасы. Они обсуждали это без особого значения – как обсуждают красивые места, не думая, что однажды они могут стать частью собственной судьбы.
Теперь же эти воспоминания вдруг обрели иной смысл.
Элеонора погасила лампу и закрыла глаза. Волнение, поселившееся в груди, было тихим и светлым. Не страхом и не восторгом – скорее чувством связи и благодарности за то, что мир, казавшийся таким замкнутым, вдруг начал раскрываться.
С этой мыслью она наконец уснула.
Глава 4
Месяц спустя.
День выдался ясным и прозрачным – с тем особым светом конца мая, когда море кажется спокойнее, чем есть на самом деле. Воздух был наполнен солью и молодой зеленью, утёсы, освещённые солнцем, казались почти светлыми, а внизу, у камней, вода поблёскивала холодным стеклом.
Элеонора шла по тропе вдоль края утёса. Рядом с ней легко ступала леди Клара Левенворт – подруга с самого детства, единственный человек, рядом с которым Элеонора могла позволить себе говорить чуть свободнее, чем это было принято.
Клара была ровесницей Элеоноры – живая, наблюдательная, с длинными тёмными волосами, которые она часто собирала небрежно, и тёплыми голубыми глазами, в которых всегда светился интерес к жизни. В отличие от Элеоноры, в ней было больше непосредственности: она быстрее говорила, чаще смеялась и не боялась озвучивать мысли, которые другим пришли бы в голову лишь потом.
Семья Левенворт жила ближе к Полперро. Их достаток, как и у многих корнуоллских домов, был связан с землёй и местными разработками – долями в добыче руды и теми вложениями, которые годами делали имена устойчивыми, а дома – независимыми. Девушки выросли вместе: уроки, прогулки, разговоры о будущем и воображаемые балы – всё делилось на двоих.
– Посмотри, – сказала Клара, замедляя шаг и указывая в сторону моря.
На линии горизонта, там, где светлая вода сливалась с небом, показались паруса.
Не резко и не сразу – они проступали из воздуха: белые, уверенные, медленно увеличиваясь и приобретая форму. Судно шло ровно и сдержанно.
Элеонора остановилась.
Ветер поднимался с моря, касался её лица, трепал ленты шляпки, наполнял прохладой лёгкое прогулочное платье. В груди возникло знакомое, едва ощутимое сжатие – ожидание, которому пока не находилось имени.
– Это они, – сказала Клара тише. – Хариссоны.
Элеонора кивнула, не отрывая взгляда от далёких парусов.
– Говорят, их поместье сейчас в полном порядке, – продолжила Клара. – И сад там чудесный. Хотя они не появлялись здесь почти десять лет. Представляешь?
Она лишь едва заметно кивнула, всё ещё не отрывая взгляда от парусов.
– Вы ожидаете их визит завтра? – спросила Клара.
– Да, – ответила Элеонора, и сама удивилась тому, как тепло прозвучал её голос.
Она ещё какое-то время смотрела на корабль, пока паруса не начали теряться в светлом мареве. Ей хотелось удержать это мгновение – точно в нём скрывалось нечто важное, ещё не названное. Клара тоже молчала, и это редкое молчание казалось особенно значимым.
На следующий день дом Монтрэйн был оживлён.
С самого утра слуги двигались быстрее обычного: в гостиной обновили цветы, расправили портьеры, протёрли полированное дерево, так что в нём вспыхивали отражения света. В воздухе пахло воском и свежей зеленью, а где-то в глубине дома – тёплой выпечкой, приготовленной к чаю.
Элеонора позволила служанке помочь ей с причёской. Волосы уложили аккуратно, так, чтобы ни одна прядь не выбивалась из-под лент, в этом ритуале было что-то успокаивающее, почти привычно-защитное. Она надела платье из ткани, за которой тётушка ездила месяц назад: изящное, с высокой линией талии, подчёркивающей стройность фигуры. Ткань была мягкой, благородной, цвет – спокойный, оттеняющий её светлую кожу и рыжие волосы.
Прежде чем спуститься, Элеонора задержалась у зеркала на лишнее мгновение – не из тщеславия, а проверяя себя: достаточно ли ровен взгляд, не слишком ли заметно волнение. Её учили скрывать чувство прежде, чем оно успеет выдать себя.
Когда она вошла, разговор уже шёл.
Свечи горели ровно, отражаясь в полированном дереве мебели. У чайного столика стояли трое мужчин, рядом, чуть в стороне, бесшумно стоял слуга с подносом, ожидая знака.