С любовью, ваша С.

Пролог.

– Как говорится, Москва никогда не спит. А вместе с ней и я. Для тех, кто только что к нам присоединился, напоминаю, что в студии ваша Сирена, и вы слушаете шоу «После полуночи».

Резким жестом нажимаю пару кнопок на микшере, делаю глоток чёрного кофе и продолжаю чуть охрипшим после целого дня в институте голосом:

– Сегодня мы говорим о звонках, которые так и не решились сделать. Все же знают это чувство, да? Набрали номер и почти решились позвонить. Но в последний момент струсили и остались сидеть одни в тёмной комнате. У меня, к примеру, так было миллион раз. Я ужасная трусишка.

Я чуть усмехаюсь и обвожу взглядом пустую студию. В такое время тут только я, за что мой начальник называет меня сумасшедшей.

Отключаю микрофон на пару секунд, давая городу переварить сказанное, и тут же мигает пульт: входящий звонок.

– У нас следующий гость. Да, вы в эфире.

Кто-то на том конце слушает и молчит. Я знаю этот тип звонков. Ночью звонят, чтобы убедиться, что ты не один.

– Алло? Говорите громче, я вас почти не слышу.

– У тебя красивый голос, Сирена, – медленно произносит мужчина на том конце трубки, растягивая каждое слово. – Я слушаю тебя каждую ночь.

Я улыбаюсь в микрофон — привычка, выработанная за год работы. Слушатель не видит лица, но всегда слышит улыбку.

– Спасибо, это приятно. И о чём вы думаете этой ночью?

Я слышу, как он медленно выдыхает, будто отводит сигарету от губ. А может, просто тянет время.

– О тебе, Сирена. – говорит он и, прокашливаясь, добавляет. – И о том, как интересно всё устроено: вот ты живёшь, не замечаешь человека, а потом его голос начинает звучать в твоей голове каждую ночь. И однажды ты уже не можешь без него уснуть.

– Похоже на признание в любви к радио, - улыбаюсь я и наклоняюсь ближе к микрофону.

Он не смеётся. Продолжает тихо, почти задумчиво:

– Скорее к голосу. У тебя редкий тембр. Знаешь, бывают голоса, которые хочется слушать не ради слов, а ради того, как они звучат.

Я откидываюсь в кресле и смотрю на своё отражение в чёрном стекле. Губы всё ещё растянуты в дежурной улыбке, но пальцы чуть сильнее сжимают край стола. Надо вернуться к теме эфира.

– А вы сами – из тех, кто не делает звонки?

Мне на секунду кажется, что связь оборвалась. Но потом он произносит негромко, с какой-то странной интонацией:

– Нет. Я из тех, кто сначала долго слушает. А потом всё-таки набирает номер.

– И как часто вы это делаете? Звоните сюда, в прямой эфир?

– Впервые, – отвечает он. – До этого я просто… наблюдал. Слушал тебя каждую ночь.

Моё тело цепенеет, но я не подаю виду. Правила эфира: никогда не показывать, что тебя задели.

– Тогда добро пожаловать в эфир, таинственный незнакомец. Может, расскажете городу, о чём вы думаете в два часа ночи, кроме моего голоса?

Он молчит пару секунд, и я почти слышу, как он улыбается.

– Я думаю о том, что однажды ты услышишь мой голос не в трубке. А вживую. И тогда уже не сможешь просто выключить микрофон и уйти.

У меня пересыхает во рту. Я машинально тянусь к кружке с кофе.

– Это звучит как обещание, – говорю я, стараясь, чтобы голос оставался ровным.

– Это просто мысль, Сирена. Спокойной ночи.

Он кладёт трубку. Я моргаю пару раз и смотрю на пульт - лампочка входящего гаснет. В наушниках снова только я и далёкий шум дождя за окном.

– Иногда наши слушатели знают о нас больше, чем мы о них, – возвращаюсь в эфир я. – Что ж… давайте продолжим. Линия открыта, и я с нетерпением жду ваши звонки.

До конца эфира остаётся сорок минут. Я ставлю трек, откидываюсь в кресле и смотрю, как капли дождя ползут по стеклу, сливаясь в кривые дорожки. В наушниках играет что-то медленное, фортепианное, но я почти не слышу музыки. В голове крутится его голос и эта короткая улыбка, которую я не видела, но почувствовала.

Глава 1. Ты ничего обо мне не знаешь

– Пожалуйста, мы можем ехать чуть быстрее, – бросаю я на водителя умоляющий взгляд. – Я и так из-за учёбы ужасно опаздываю.

– Пробки, - пожимает плечами он. – Что я могу поделать?

Проклятый дождь не заканчивается уже несколько часов, беспощадно заливая серые улицы столицы и заставляя немногочисленных прохожих прятаться под прозрачными козырьками остановок. Я сижу на заднем сиденье старенького эконом-такси, сжимая в руках платье Лизы, и провожаю взглядом еле ползущие рядом автомобили. Вечер пятницы и центр столицы – убийственное сочетание.

– Ты даже не представляешь, как я не хочу туда ехать… – ворчу я, обращаясь к телефону, лежащему на коленях.

– Ань, ну хватит ныть, – голос Лизы звучит устало. Видимо, мой двадцатый звонок за день её изрядно утомляет. – Отец у тебя один и у него не каждый день юбилей. Так что потерпишь пару часов.

– Ты знаешь, что дело не в отце, – сжимаю губы я.

– Да-да, - отвечает подруга, – Всё дело в его ужасной новой жене. Я слышала это миллион раз. Надевай уже платье.

– Я переоденусь там.

– Серьёзно? – усмехается она, – В туалете ресторана? Вот Вера будет счастлива.

– Оно неудобное! – я двумя пальцами поднимаю красную тряпку, – Оно всё липнет… И оно слишком… дорогое. Я чувствую себя самозванкой.

– Ты чувствуешь себя самозванкой в любом платье дороже трёх тысяч, – парирует Лиза. – Просто надень его и перестань париться.

Водитель – пожилой мужчина, с густыми обвисшими усами и тяжелым взглядом – снова бросает взгляд в зеркало заднего вида, и я крепче сжимаю в руках телефон.

– Слушайте, можете отвернуться пожалуйста? – сдаюсь я. – Я переоденусь…

– Здесь такси, а не примерочная, – усмехается он, но отводит глаза и перестраивается в крайний правый ряд.

Я вздыхаю и медленно стаскиваю свитер. Серая колючая шерсть цепляется за волосы, ещё больше запутывая мою и без того не самую прекрасную прическу.

– Я серьёзно, Лиз. Я не хочу туда... Все они будут фальшиво улыбаться, демонстрировать новые бриллиантовые украшения и обсуждать свои швейцарские счета. А я буду в твоём платье, которое стоит как моя квартплата за несколько месяцев. Это унизительно.

– Это не унизительно, это жизнь. И твой отец выбрал эту жизнь, а ты в свою очередь можешь хотя бы сделать вид, что не презираешь его за это.

– Мне не нужны его деньги!

– Никто тебя не заставляет их брать, – выдыхает подруга в трубку.

– Вот именно! – я вскидываю руку, запутавшись в рукаве свитера. – Я ни копейки у них не взяла за последние два года. Ни на институт, ни на квартиру.

– Молодец-молодец, – хихикает Лиза. – Потом напишешь мемуары о том, как противостоять богатому папочке. А пока иди туда, улыбайся, съешь их люксовых канапе и свали через два часа. Я тебе позвоню, изобразим экстренную ситуацию.

– Отличный план, – я наконец снимаю свитер и остаюсь в одном чёрном лифчике из масс-маркета, который сейчас смотрится почти вызывающе просто.

Машина резко тормозит на светофоре и мой телефон с грохотом летит вниз.

– Чёрт, – качаю головой я и пытаюсь нащупать его под сиденьем.

Дверь распахивается и в салон врывается поток холодного влажного воздуха, запах дождя, дорогого парфюма и алкоголя. Я даже вскрикнуть не успеваю, как на соседнее сиденье плюхается молодой человек, насквозь мокрый.

– Какого хрена?! – ору я и прижимаю платье к груди. – Что вы творите?!

Незнакомец захлопывает дверь, отрезая шум ливня, и на секунду я слышу, как мерно тикают старые кварцевые часы на моём запястье. Мужчина поворачивается ко мне — тёмные волосы прилипли ко лбу, капли воды стекают по острым скулам, зеленые глаза смотрят с каким-то ленивым, пьяным любопытством.

– Угомонись, а… – отвечает он, стряхивая воду с волос прямо на сиденье.

– Это моё такси! Вы что, не видите? Я здесь вообще-то переодеваюсь! Выйдите!

Он бросает на меня короткий взгляд и проводит ладонью по шее.

– Слушай, расслабься. Тут и смотреть-то не на что. Так что ты вполне можешь поделиться со мной такси. На улице, если ты не заметила, дождь.

Я распахиваю глаза. Не на что смотреть?! Я опуская глаза на себя — обычный лифчик, обычная я, никаких модельных параметров, но всё же! Это просто хамство.

– Это ничего не меняет! Это моё такси, и я не обязана с вами его делить! Водитель, скажите ему!

Таксист оборачивается к нам, и я почтит уверена, что сейчас он вышвырнет этого самодовольного идиота из машины. Но незнакомец небрежно бросает на переднее сиденье пару крупных купюр.

– Поехали.

Водитель замирает на пару секунд, потом виновато косится на меня в зеркало заднего вида и... послушно жмёт на газ.

– Стойте! Никуда мы не поедем! – начинаю натягивать платье через голову я, путаясь в складках и подкладке, пытаясь одновременно прикрыться. – Если вы не выйдете, я выйду сама.

Незнакомец поворачивается ко мне всем корпусом, и я замечаю, что он действительно пьян – не сильно, но достаточно, чтобы потерять остатки воспитания, если они у него вообще были. От него пахло виски и сигаретами, дорогой смесью, которая почему-то не вызывает отвращения, а только раздражает ещё больше.

– Правда? – наклоняется он ближе. – Ну, давай, выходи. Дождь, кажется, тёплый.

– Остановите машину! – водитель чуть притормаживает, и я тянусь к ручке двери, но в этот момент незнакомец бросает водителю ещё две купюры.

– Не останавливайся, едем куда ей там надо… – он машет рукой. – А потом меня отвезёшь.

Машина резко трогается и меня отбрасывает назад. Расстёгнутое платье сползает с плеча, и я машинально прижимаю руки к груди.

– Ань, ты ещё здесь? – слышу голос Лизы откуда-то снизу.

Незнакомец вскидывает брови и ловким движением поднимает мой телефон с пола.

– Анечка занята, - бросает он в трубку и отключается.

Я выхватываю смартфон из его рук и сжимаю с такой силой, что кажется еще секунда и я сломаю его пополам.

– Расслабься, - ухмыляется он и отворачивается к окну. – И платье надень наконец-то. Замёрзнешь.

– Да как ты смеешь?! – наконец застёгиваю я платье, – Ты даже не знаешь, куда я еду!

Он неспешно поворачивает голову. В полутьме салона его глаза кажутся почти чёрными.

– Мне абсолютно всё равно, — говорит он спокойно и краешек губ чуть заметно поднимается.

Эта улыбка – наглая, расслабленная, уверенная в своей вседозволенности. Боже, очередной богатый мальчик, привыкший, что мир вертится вокруг него. Такой же, как те, что сейчас собираются в «Турандоте» и будут смотреть на меня сверху вниз.

– Ты просто кретин, – выдыхаю я и откидываюсь на спинку сиденья.

– Я знаю, – соглашается он, доставая из кармана мятую пачку сигарет. – Закуришь?

– Что?! Нет! И не смей курить в такси!

– О, какая принципиальная. Ладно, не буду, – подмигивает он, - Только ради тебя.

Он убирает сигареты и смотрит на меня чуть наклонив голову на бок. Дождь за окном чуть стих, превратившись в ровную, монотонную дробь. Впереди, в жёлтом свете фонарей, уже виднеются очертания центра.

– Так куда мы едем, принципиальная незнакомка в красном платье? – спрашивает он и наклоняется чуть ближе ко мне.

На секунду я вижу, как его взгляд меняется, а сам он чуть заметно краснеет. Или мне только кажется? В любом случае, общаться с ним у меня нет ни малейшего желания. Я прижимаюсь к окну и рассматриваю старое мамино кольцо на безымянном пальце.

– Понял, - усмехается он, – Красотка на разговор не настроена. Очень жаль, Анечка.

Моё имя он произносит нарочито медленно, растягивая по слогам. Я закрываю глаза. Раз, два, три. Вдох. Три, четыре, пять. Выдох.

Через несколько минут, которые тянутся мучительно долго, машина плавно останавливается около парадного подъезда «Турандота». Он сверкает золотом и хрусталем даже сквозь пелену дождя. Я прижимаю ладонь к шее и выдыхаю. Быстро хватаю клатч и распахиваю дверь, даже не глядя на своего непрошеного попутчика. Воздух врывается в лёгкие влажным холодом.

– Спасибо за компанию, – бросает он вслед.

– Пошел к черту! – говорю я, не поворачиваясь, и с силой захлопываю дверь.

Каблуки пронзительно стучат по мокрой брусчатке, ноги слегка подкашиваются. Холодные капли мгновенно забираются за воротник, стекают по позвоночнику, и я вздрагиваю. Главное оказаться внутри, в тепле, подальше от этого хама.

Я обхожу машину и же собираюсь сделать первый шаг на красную парадную дорожку, как вдруг сильные пальцы смыкаются на моём запястье. Рывок. Меня разворачивает, припечатывая спиной к мокрому такси. Дыхание перехватывает, когда незнакомец упирается ладонью в крышу прямо у моего виска, отрезая путь к бегству. Холод металла сквозь тонкую ткань платья обжигает лопатки, вода стекает по его лицу, скапливаясь в уголках губ. Я судорожно вдыхаю, чувствуя, как бешено колотится сердце, отдаваясь пульсацией в висках.

– Что ты... – начинаю я, но он наклоняется к самому уху. Горячее дыхание опаляет влажную кожу, и по телу против воли бегут мурашки. Запах виски и чего-то пряного, древесного забивает ноздри.

– Анечка, – выдыхает он, почти касаясь губами моего виска. — Долго будешь строить из себя недотрогу? В этом платье... и с этими горящими глазами. Притворяешься, что ненавидишь деньги, а сама едешь в самое дорогое место в городе. Лицемерие тебе не к лицу.

Я упираюсь ладонями в его грудь и толкаю со всей силы. От неожиданности он отступает на шаг назад, прямо в лужу.

– Ты ничего обо мне не знаешь! – чеканю я каждое слово и чувствую, как щёки заливает жар. – И держись от меня подальше!

Я не бегу. Я иду быстро, но с достоинством, чувствуя, как его взгляд сверлит мне спину и как дрожат колени. Только бы он не пошёл следом! Только услышав, как хлопает дверь такси, и машина отъезжает, я позволяю себе выдохнуть. Ладони сжимаются в кулаки, оставляя следы ногтей на бледной коже.

Ресторан встречает меня запахом трюфельного масла и смеси чего-то сладкого и ужасно дорогого. Огромные люстры переливаются тысячами огней, отражаясь в натёртом до зеркального блеска мраморном полу. Я одёргиваю красное платье, чувствуя, как влажная ткань противно липнет к бёдрам. Желудок сжимается в тугой узел.

– Анечка! – Вера материализуется из толпы гостей, сияя бриллиантами, как новогодняя ёлка. Её улыбка идеальна ровно настолько, чтобы считаться вежливой, и ровно настолько холодна, чтобы я не забывала о своём месте. — Какое... интересное платье. Одолжила у подруги?

Она целует воздух возле моей щеки, и я чувствую запах «Шанель» и лёгкого презрения. Меня передёргивает. Вера — женщина-статуя, высеченная из дорогого мрамора. Когда-то давно у нас была обычная жизнь: мама пекла шарлотку по выходным, отец чинил протекающий кран, а я собирала наклейки с феями. Маленькая квартира, старые обои в цветочек. Но мама умерла, а отец через год женился на Вере. И наш мир сжался, уместившись в её кошелёк. При мысли об этом в груди привычно заныло.

– Ты опоздала, – цедит Вера, поправляя безупречную укладку. – Отец заждался тебя.

– Пробки, – коротко отвечаю я, ища глазами папу. Пальцы нервно теребят край клатча.

– Так и скажи, что не хотела приезжать на юбилей к своему папочке, – раздаётся за моей спиной мягкий голос Кристины.

Кристина – моя так называемая сводная сестра. Высокая, худая, с острыми, как у матери, скулами и вечно недовольным лицом. Она обходит меня по кругу, как акула, и её губы кривятся в усмешке. У меня мгновенно потеют ладони, а по спине пробегает холодок.

– Боже, Ань, ты что, намочила подол? Это же натуральный шёлк. Хотя откуда тебе знать…

– Крис, не начинай, – тихо говорю я, чувствуя, как начинают дрожать руки.

– А что такого? – она театрально пожимает плечами. – Ты сама выбрала роль бедной родственницы. Могла бы жить с нами, носить нормальные вещи, но нет, принципы важнее.

Я встречаю её взгляд. Кровь приливает к лицу, в ушах начинает звенеть.

– Просто я не такая, как ты, – спокойно отвечаю я, хотя сердце колотится как бешеное, и меня слегка подташнивает.

– И слава богу, – фыркает она.

Я нахожу глазами отца. Он стоит у дальней колонны, окружённый мужчинами в идеальных костюмах, и выглядит... уставшим, даже постаревшим. Он замечает меня и поднимает бокал, улыбаясь краешками губ. И на секунду я вижу не мужа богатой женщины, а своего папу – того, кто катал меня на плечах и рассказывал сказки на ночь. В носу предательски щиплет, к глазам подступают слёзы, и я быстро моргаю, прогоняя их.

Я делаю шаг к нему. Каблуки стучат слишком громко, отдаваясь гулом в висках.

– Пап! – зову я, стараясь придать голосу бодрости.

Он оборачивается, отставляя бокал, и приобнимает меня за плечи. От этого простого жеста у меня перехватывает дыхание.

– Анечка, я так рад тебя видеть, – говорит он тихо, почти шёпотом, пока гости вокруг гудят светскими разговорами. – Я знаю, ты это всё не любишь.

– Разве я могла пропустить твой юбилей, – улыбаюсь я, и мой голос звучит хрипло.

– Я это ценю, милая, - кивает он и легко касается моей руки. – Как дела на учёбе?

– Справляюсь.

– Это хорошо, - произносит он, – Ты не надумала переехать к нам?

– Пап, - закатываю глаза я, – Даже не начинай! Мы это обсуждали миллион раз.

– Знаю-знаю, – он трёт переносицу, избегая моего взгляда. – Тебе не нравится Вера, но она правда не такая плохая, какой ты её себе представляешь. Она оплатила твой институт и твою съёмную квартиру. Она заботится о тебе, Анюта.

Сначала я просто перестаю слышать. Зал плывёт, голоса сливаются в один гул. Затем внутри что-то тяжело обрывается. Кровь отливает от лица, щёки и губы немеют. В ушах нарастает противный звон.

– Что... – выдыхаю я, и собственный голос доносится как сквозь вату. – Что ты сказал?

– Вера относится к тебе, как к дочери, – шепчет отец.

Мир раскалывается на тысячу осколков. Всё, во что я верила, на чём строила свою гордость, – рассыпается в пыль. Ноги становятся ватными, и я хватаюсь за край стола, чтобы не упасть. Перед глазами всё плывёт, и где-то на границе сознания я слышу звон бокалов и смех гостей. Вера, Кристина, отец – всё кружится, сливаясь в одно размытое пятно.

Неужели, все мои принципы, моя независимость – это всё ложь? Я жила на её деньги. А значит, я ничем не лучше тех, кого презирала много лет.

В голове будто что-то щёлкает. Так вот почему хозяйка квартиры — та самая странная старушка, которая показывала мне жильё пару лет назад — отказалась брать деньги. Она мялась, отводила глаза и говорила что-то про «уезжаю за границу» и «присматривай за квартирой и котом». Я тогда решила, что это судьба, что мне просто повезло. Идиотка.

– Анюта... – отец тянет ко мне руку, но я делаю шаг назад. Каблук подворачивается, и острая боль простреливает щиколотку, возвращая меня в реальность.

Я судорожно запускаю руку в клатч и нащупываю там книгу — старенькое издание «Трёх товарищей», которое я нашла в букинистическом на Тверской. Отец любил Ремарка ещё в прошлой жизни, когда мы были просто семьёй, а не декорацией к чужому богатству. Книга стоила тысячу рублей — всё, что я могла себе позволить. И сейчас этот подарок кажется мне жалким, ничтожным, таким же фальшивым, как и вся моя гордость.

– Вот, – я почти вталкиваю книгу ему в руки. Пальцы дрожат, обложка скользит. – С юбилеем. Извини, бриллиантовых запонок не купила.

– Ань...

Я приподнимаюсь на носки и сухо целую его в щёку. От него пахнет дорогим парфюмом – тем самым, который покупает ему Вера. Даже запах у него теперь чужой.

– Мне нужно идти, – голос срывается на шёпот, в горле ком размером с кулак.

– Подожди, дочка, давай поговорим...

Но я уже разворачиваюсь. Гости вокруг превращаются в размытые цветные пятна: кто-то смеётся, кто-то звенит бокалом, где-то играет ненавязчивая музыка. А я практически бегу к выходу, чувствуя, как слёзы жгут глаза.

– Анечка! – голос Веры догоняет меня у самых дверей. Она возникает из ниоткуда и хватает меня за локоть. Её пальцы холодные и цепкие, как птичьи когти. – Анечка, ну что ты, в самом деле? Останься, поужинай с нами. Я заказала твоё любимое — помнишь, ты говорила, что любишь пасту с морепродуктами?

Она улыбается почти по-матерински. Но я вижу, как скользит её взгляд в сторону отца – она играет для него, чёрт возьми. Роль доброй мачехи перед своим мужем.

– Отпусти, – цежу я сквозь зубы. К глазам подступают слёзы, и я ненавижу себя за эту слабость. Одна слезинка всё-таки срывается с ресниц и катится по щеке, солёная и горячая.

– Ну что ты, милая, – Вера гладит меня по плечу, и от этого прикосновения кожа покрывается мурашками. – Мы же семья.

– Мы никогда не были семьёй, – мой голос дрожит, но звучит твёрдо.

Я вырываю локоть из её хватки, и Вера театрально вздыхает и прижимает руку к груди, изображая оскорблённую добродетель. Отец смотрит на нас издалека, и в его глазах – беспомощность пополам с отчаянием. Но он не двигается с места. Просто стоит и смотрит, как его дочь уходит из его жизни – во второй раз за этот вечер, и в который раз за последние годы.

Я толкаю тяжёлую дверь ресторана. Дождь почти закончился, теперь это просто морось, которая оседает на щеках и смешивается со слезами. Я иду вперёд, не разбирая дороги. Каблуки стучат по мокрому асфальту, сердце гулко отдаётся в груди. В голове одна мысль: надо поскорее вернуться домой. В мою маленькую квартирку на окраине. Где старый рыжий кот спит на подоконнике, а на кухне пахнет кофе и сушёной мятой.

Но уже в следующую секунду я останавливаюсь посреди пустой улицы. Пальцы леденеют, дыхание перехватывает. Моя ли это квартира?

Всё это – оплачено её деньгами. Куплено потому, что моя мама мертва... А я просто гостья, которую из жалости пустили пожить.

Я обхватываю плечи руками. Красное платье Лизы – чужое. Квартира – чужая. Институт – оплачен чужой женщиной. Даже моя гордость теперь кажется мне чужой и фальшивой. А что тогда моё? Что у меня есть?

Прислоняюсь к фонарю и чествую, как холод забирается под мокрую ткань платья, как ноет затёкшая щиколотка, как гулко и тяжело бьётся сердце. Внезапно по спине пробегает холодок, и я чувствую на себе чей-то взгляд – тяжёлый, пристальный, почти осязаемый, – резко оборачиваюсь, но позади лишь пустая улица, мокрая брусчатка и резко отъезжающая машина такси.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.