- -
- 100%
- +
— А теперь, — сказала Алиса, когда масса загустела, — самое главное. Добавляем то, что сделает мыло не просто чистым, а желанным.
Она достала с полки баночки: сушеную мяту, чабрец, горсть сосновых иголок, растертых в порошок, и маленький горшочек с медом.
— Мята — для свежести, — объясняла она, высыпая травы. — Чабрец — для силы. Хвоя — от болезней. А мед — чтобы пахло.
— И это... все? — Флора смотрела, как серая масса на глазах темнеет, впитывает зелень.
— Все. Теперь разольем по формочкам. У тебя есть?
Флора принесла деревянные плошки, те, что для выпечки. Алиса зачерпнула мыло, разлила.
— Застынет дня через три. Потом вынимай, режь на куски, суши в тени. И будет тебе мыло.
Через неделю в людской пахло мятой и хвоей. Мыло получилось твердым, темным, некрасивым но, когда Алиса намылила руки, пена пошла густая, белая, и Флора ахнула.
— Господи... это же...
— Это простое мыло, — сказала Алиса. — Дешево. Сердито. Но в столице за такое золотом платят.
— А мы? — Флора не дышала. — Мы... продавать будем?
— Будем, — кивнула Алиса. — Когда научимся делать хорошо. Когда запасы наладим. Когда...
Она не договорила. Флора уже примеряла, как поедет в столицу, как покажет товар на ярмарке, как выручит серебро на новую печь.
Алиса улыбнулась.
Зубной порошок
Зубы у местных были плохие. Алиса заметила это еще по прибытии — желтые, стертые, с черными дырами, из которых пахло гнилью. Зимой, когда еда стала скуднее, а травы свежей не стало, все только усугубилось.
— Почему не чистите? — спросила она как-то у Пахома.
— Чем? — удивился тот. — Раньше золой терли, да она горькая. А так — и так сойдет.
— Не сойдет, — отрезала Алиса. — Потом выдирать придется. Или сдохнешь от жара, когда зуб сгниет.
Пахом побледнел.
— Что делать?
— Принеси уголь. Из березы, самый мелкий. И соль. И мяту сушеную.
В тот же вечер Алиса сидела в кухне, растирая уголь в ступке. Лева, которому надоело наблюдать, ушел греться к печи.
— Соль — чтобы чистило, — бормотала она, ссыпая черный порошок в миску. — Уголь — чтобы белило. Мята — чтобы свежо было.
— И все? — спросил Михай, который зашел погреться и теперь смотрел на ее эксперименты с сомнением.
— И все. Пробуй.
Она насыпала щепотку на влажную палку, обмотанную тряпицей, протянула ему.
Михай долго смотрел на черную кашицу, потом сунул в рот. Пожевал, сплюнул.
— Горько.
— Зато чисто. И дышать свежо.
Он принюхался к своему дыханию. Помолчал.
— А ведь и правда.
Через месяц порошок был в каждом доме. Кто-то ворчал, кто-то отплевывался, но зубы чистили. Даже Спиридон, который поначалу отмахивался, пришел за новой порцией.
— Старая кончилась, — буркнул он, пряча глаза. — У вас еще есть?
— Есть, — улыбнулась Алиса. — Для тебя — всегда.
Вода
Самым страшным было не мыло и не зубы. Самым страшным была вода.
Алиса заметила это еще осенью: после дождей люди болели. Животом, жаром, слабостью. Особенно дети. Флора носила мальчика то к знахарке, то к Велене, но тот все равно хворал.
— Вода, — сказала Алиса, когда в очередной раз увидела, как бабы набирают из ручья мутную, пахнущую тиной жидкость. — Вы же не кипятите.
— А зачем? — удивилась та. — Вода как вода.
— В которой микробы, — вздохнула Алиса. — Ладно, идем.
Она велела Пахому принести большой чугунок, песок, мелкие камни, уголь и кусок плотной ткани.
— Будем воду чистить, — объявила она.
Мужики смотрели на нее, как на сумасшедшую. Но слушались.
Алиса показала, как проделать в днище чугунка дыры, как уложить слоями: сначала ткань, потом уголь, потом песок, потом камни. Как лить воду сверху и ждать, пока она стечет вниз, чистая, прозрачная, без запаха.
— Это же... колдовство, — выдохнул Пахом, глядя, как мутная жижа превращается в прозрачную влагу.
— Это чистота, — поправила Алиса. — Пейте теперь эту. И кипятите.
К зиме у каждого двора стоял свой чугунок-фильтр. Бабы уже не ходили к ручью — набирали снег, топили, чистили, кипятили.
***
Каменный Лог таял.
Алиса стояла на крыльце, щурилась от яркого солнца и слушала, как с крыш падают капли. Лева сидел на перилах, грел пузо на солнце и довольно жмурился. Кот после столичных приключений был особенно доволен жизнью.
Флора бежала через двор, размахивая руками, как мельница крыльями.
— Вы гляньте, что на полях! Это вы, барыня? — выдохнула Флора. — Вы вчера ходили тут с посохом... Земля родить будет! Люди сыты будут! Это ж...
Алиса спустилась с крыльца, пошла за ней. То, что она увидела, заставило ее замереть.
Поля, которые еще неделю назад были мерзлой землей с остатками прошлогодней травы, зеленели. Не кое-где — везде. Молодая, сочная, ярко-зеленая трава пробивалась сквозь остатки снега, росла прямо на глазах.
Алиса посмотрела на свои руки. Посох, который она теперь не выпускала, чуть светился в солнечном свете.
Лева подошел, потерся о ноги. Посмотрел на нее своими зелеными глазами. В них читалось: «Ты — моя. И этого достаточно».
— Пойдем, — сказала Алиса. — Людей собирать. Весна пришла.
***
Вечером, когда все разошлись, Алиса вышла на крыльцо.
Луна светила ярко, заливала двор серебром. Вдалеке ухал филин, пахло талым снегом и весной.
Она достала амулет, который нашла утром под подушкой. Маленький, серебряный, с выгравированным знаком — два переплетенных круга.
Записка прилагалась: «Жди. Я вернусь. В».
— Влад… — прошептала она, прижимая амулет к груди. — Что ты со мной делаешь? Почему даже тень твоего имени заставляет сердце биться чаще?
Лева, сидевший у ее ног, недовольно фыркнул.
— Ревнуешь? — тихо рассмеялась Алиса, наклоняясь, чтобы погладить его по мягкой шерсти.
Кот отвернулся, но она знала — он просто притворяется обиженным.
— Дурак ты, Лева. Я люблю вас обоих — по‑разному, но одинаково сильно.
Лева дернул ухом, но так и не обернулся.
Алиса спрятала амулет под платье, туда, где билось сердце. И, бросив последний взгляд на лунную дорожку, ведущую к лесу, шагнула в тепло дома.
Ночь обещала быть долгой… но теперь она не боялась ее одиночества.
От автора:
Дорогие друзья!
Спасибо всем тем, кто лайком или комментарием показал интерес к истории Алисы и ее друзей. Разумеется, при такой активности я сконцентрируюсь именно на этом проекте.
Вас ждет долгая и увлекательная история и, самое главное, ежедневные проды за исключением редких выходных и форс-мажоров.
ГЛАВА 2: ПЕРВЫЙ ПОЦЕЛУЙ
Он вернулся через три дня.
Алиса узнала об этом от Левы. Кот вдруг вскочил и забегал вдоль камина, где дремал после обеда, навострил уши и метнулся к двери. Не зашипел, не зарычал — замер, принюхиваясь.
— Что там? — спросила Алиса, откладывая книгу.
Взгляд Левы выразительно обратился к Алисе, говоривший многое без слов: «Он близко».
Быстро выйдя на крыльцо, девушка увидела фигуру всадника, появившуюся у ворот поместья. Высокий стройный силуэт выделялся суровым величием на фоне весеннего пейзажа
У ворот стоял всадник. Черный конь, черный плащ, серебряный знак на груди. Влад спешился, бросил поводья подбежавшему Пахому и пошел к ней.
Он не бежал. Он шел спокойно, ровно, как ходят люди, которые умеют ждать. Но Алиса видела — в глазах его горел огонь. Взгляд мужчины задержался на Алисе, поглощая ее образ целиком. Глаза пылали особым блеском, теплым и страстным, как язычок свечи в темноте.
Он остановился в двух шагах. Смотрел на нее так, будто видел впервые. Или в последний раз. Алиса задрожала, встретив этот магнетический взгляд. Сердце учащенно забилось, тело сковал приятный трепет ожидания.
— Вы... — начал он.
— Барыня! — заорал Пахом от ворот. — Коня куда?
— В стойло! — крикнула Алиса, не оборачиваясь. — И чтоб накормили!
Пахом понятливо исчез.
Они остались вдвоем. И Лева, который сидел на крыльце и внимательно наблюдал.
— Пойдемте, — сказала Алиса. — К пруду, в сторону реки. Там никого.
Голос женщины звенел легкой неуверенностью, вызвавшей желание защищать и беречь. Глубокий смысл каждого слова пульсировал ожиданием взаимного откровения, позволяя принять новую реальность, возникшую между двумя одинокими душами.
***
Пруд еще не до конца растаял. У берега лежал лед, но в центре уже плескалась темная вода, отражая вечернее небо.
Они стояли на мостках, глядя на закат.
— Зачем вы вернулись? — спросила Алиса.
Влад повернулся к ней, и впервые за долгие годы его лицо выдало то, что он так тщательно прятал — не страсть, а почти детскую растерянность, будто он стоял на краю обрыва и не знал, шагнуть ли вперед или отступить.
— Я пытался вытравить вас из мыслей, как ересь. Загружал себя работой — допросами, отчетами, бесконечными проверками, — хотел утомить разум до беспамятства. Но вы… вы оказались упрямее любой ведьмы. Проникали в сны, шептались в шорохе бумаг, мерцали в отблесках свечей. И каждое утро я просыпался с чувством, будто совершил предательство. Не перед орденом — перед вами. Потому что оставил. Потому что не знал, вернетесь ли вы ко мне.
— Это называется…
— Любовь, — перебил он резко, но голос дрогнул, выдавая внутреннюю борьбу. В его глазах мелькнула горечь. — Да, я знаю. Ирония в том, что я, человек, привыкший разделять мир на черное и белое, теперь тону в оттенках серого. Влюбился в ту, чьи способности должен был считать угрозой… в ту, кого по всем правилам должен был… — он запнулся, сжал кулаки, — опасаться.
Алиса прищурилась, изучая его, словно пыталась прочесть между строк то, что он не решался произнести вслух. В ее взгляде было не только удивление — в нем читался страх.
— Страшно не то, что вы влюбились, — произнесла она медленно, почти шепотом. — Страшно, что вы это признали.
— Вот именно, — усмехнулся он безрадостно. — Потому что теперь обратного пути нет. Ни для вас, ни для меня. Я, инквизитор, который сжег десятки ведьм, теперь сам оказался во власти того, что должен был искоренять. И это… — он на мгновение закрыл глаза, словно борясь с чем‑то внутри, — страшнее любого костра. Я боюсь не огня и не меча. Я боюсь потерять вас.
Алиса замерла. В тишине было слышно лишь их дыхание — неровное, сбивчивое, как пульс перед ударом.
— Вы всегда учили других распознавать обман, — сказала она тихо. — Но теперь сами оказались в ловушке.
— Да, — кивнул он. — И хуже всего то, что я не хочу из нее выбираться.
Он протянул руку, коснулся ее щеки. Пальцы были холодными, но прикосновение обожгло.
— Я не умею быть другим, — сказал он. — Я не умею говорить красиво, не умею ухаживать, не умею обещать вечную любовь. Но я умею одно: защищать. Я умру за вас. Я убью любого, кто посмеет вас тронуть. Я буду рядом, пока вы позволяете.
— А если не позволю?
— Тогда уйду. И буду ждать за горизонтом.
Алиса смотрела в его серые глаза и видела в них то, чего не видела ни в одном мужчине. Не страсть даже — одержимость. Чистую, ледяную, бескомпромиссную.
— Поцелуйте меня, — сказала она. В ее глазах читалось что‑то большее, чем желание — вызов, отчаяние, последняя попытка ухватиться за что‑то настоящее в этом безумном мире.
Он не стал ждать второго приглашения.
Сначала — едва ощутимое прикосновение пальцев к ее щеке. Нежное, как воспоминание, как след тени на стене. Но уже в следующее мгновение его ладони сжали ее плечи — резко, почти до боли, словно он боялся, что она и правда исчезнет, растает, как дым.
Его губы были холодными от ночного ветра, но поцелуй обжег, как огонь — не обжигающий, а всепоглощающий, как пламя, в котором сгорают все запреты. Он целовал ее сначала медленно, бережно, будто она была хрупким цветком, способным рассыпаться от неосторожного дыхания.
А потом все изменилось.
Нежность переросла в страсть, бережность — в отчаянную жажду. Он целовал ее жадно, глубоко, теряя контроль, запутывая пальцы в прядях ее волос, притягивая ближе, еще ближе, так, чтобы между ними не осталось ни малейшего зазора. Их дыхание стало тяжелым, прерывистым, смешивалось в одном ритме, сбивчивом, как бегство от чего‑то неотвратимого.
Она отвечала так же — не сдерживаясь, не думая о последствиях. Вцепилась в его плащ, смяла ткань в кулаках, прижалась всем телом, словно пытаясь слиться с ним воедино. Ее пальцы скользнули по его груди, задели пуговицы мундира, задержались на шее, где под кожей неистово бился пульс — такой же бешеный, как ее собственный.
Где‑то далеко, за гранью сознания, мелькнула мысль: «Это ошибка. Это опасно. Это не должно было случиться».
Но ни он, ни она уже не могли остановиться.
В этом поцелуе было все: боль прошлого, страх будущего и то самое, невыразимое, что бывает только раз в жизни — когда два одиночества наконец находят друг друга. Когда все клятвы, все запреты, все границы стираются в пламени одного мгновения.
Их сердца бились в унисон — громко, отчаянно, как два крыла, пытающиеся взлететь. И в этом ритме не было ничего, кроме них двоих — только тепло ее ладоней, вкус поцелуя и ощущение: наконец‑то дома.
Лева на берегу демонстративно отвернулся и принялся вылизывать лапу.
Когда они оторвались друг от друга, дышать было нечем.
— Я с ума схожу, — выдохнул Влад.
Он уткнулся лбом в ее лоб.
— Что мы будем делать?
— Жить, — сказала Алиса. — Просто жить. И любить друг друга. А там посмотрим.
Он усмехнулся.
— Вы необыкновенная.
Они пошли назад, держась за руки. Лева бежал впереди, не оборачиваясь — обиделся.
— Ваш кот меня не любит, — заметил Влад.
— Он всех любит, кроме тех, кто мне нравится.
— Значит, я ему нравлюсь?
— Значит, он ревнует.
Влад рассмеялся — впервые, кажется, за много лет.
Алиса смотрела на него и думала: «Боже, какой же он красивый, когда смеется».
***
Вечером в людской был пир.
Влад сидел рядом с Алисой, и все видели, как она на него смотрит — с той тихой, почти затаенной радостью, от которой у нее светлели глаза. Флора подмигивала, Пахом одобрительно крякал, Спиридон хмурился, но молчал, нервно постукивая пальцами по краю стола.
Только Лютобор не пришел. Сказался больным и сидел в своей комнате, глядя в стену невидящим взглядом. В голове снова и снова всплывала картина: ее улыбка, обращенная не к нему. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. «Глупо. Глупо было надеяться. Она всегда была слишком яркой для такого, как я». Он вспоминал, как однажды осмелился подарить ей букет из сухоцветов — она поблагодарила, улыбнулась, но потом забыла его на крыльце и его сожрала коза. Как символично.
Михай тоже не пил. Сидел в углу, точил нож и не поднимал глаз. Лезвие тускло поблескивало в свете лучины, а он водил по нему точильным камнем — раз, другой, третий, — монотонно, будто отсчитывая удары собственного сердца. В груди ныло, как от старой раны. Он знал, что не имел права ревновать — она никогда не давала ему надежд, — но все равно было больно. «Я мог бы защитить ее лучше. Я бы никогда не позволил ей дрожать от страха. Но она выбрала его — человека огня и пепла, а не меня, человека стали». Он резко провел камнем по лезвию — раздался пронзительный скрежет. Несколько человек обернулись, но Михай не заметил.
Алиса видела их обоих. И чувствовала, как внутри что‑то ноет — не торжество, нет, а странная, щемящая жалость. Она знала, каково это — любить и не быть услышанным. Знала, как обжигает надежда, как медленно умирает вера в чудо. И от этого ее радость казалась ей чуть ли не предательством.
— Все хорошо? — спросил Влад, заметив, как ее взгляд то и дело скользит к углу, где сидел Михай, и к дверям, за которыми скрывался Лютобор.
— Все хорошо, — ответила она, поворачиваясь к нему и заставляя себя улыбнуться. — Все будет хорошо.
Она верила в это. Очень хотела верить. Но где‑то глубоко, под слоем уверенности, шевелился страх: а если их боль однажды обернется чем‑то большим? Местью? Ненавистью? Разрушением?
Ночь обещала быть долгой. И очень интересной.
Но не для всех — для кого‑то она уже стала бесконечно длинной и темной.
ГЛАВА 3: НОЧЬ И УТРО ПОСЛЕ
Они едва успели добраться до ее комнаты. Влад резко прижал Алису к прохладной стене узкого коридора, покрывая ее губы горячим, требовательным поцелуем, от которого у девушки подкосились ноги. Чувствуя твердую поверхность стены спиной, она судорожно хваталась за широкие плечи возлюбленного, наслаждаясь теплом его тела, крепостью мышц и острым ароматом, витающим вокруг него — смесью запаха костра, железа и чего-то неопределенного, личного, загадочного.
Переступив порог спальни, они замерли в кромешной тьме, прерываемой лишь мягким мерцанием камина и рассеянным лунным светом, льющимся из окна, окрашивающим комнату призрачным серебристым свечением.
Влад сбросил тяжелую ткань плаща, снял рубашку, обнажая сильное, гибкое тело, покрытое множеством старых боевых шрамов, напоминающих карту побед и поражений. Вид его потряс Алису — он воплощал собой нечто дикое, прекрасное и бесконечно притягательное.
— Ты... — начал он, сделав шаг вперед, испытывая очевидную внутреннюю борьбу, желание удержать себя в пределах приличий. — Больше не могу терпеть.
— Замолчи, — прервала она, притягивая его ближе. — Раздень меня.
Опытные пальцы легко управлялись с одеждой, снимая слой за слоем ткани, обнажая белоснежную кожу. Взгляд мужчины остановился на фигурке Алисы, осветившейся серебристым светом луны, переливающейся игрой теней и бликов.
— Ты такая прекрасная, — прошептал он, пораженный ее совершенством. — Будто явление из сна, который я боялся потерять.
— Я настоящая, — отозвалась она, прижимаясь теснее. — Здесь и сейчас. И я хочу тебя.
Мужчина поднял ее на руки, перенеся на просторную постель. Все остальное происходило инстинктивно, подчиняясь древнему ритму страсти, свободной от условностей и запретов.
Влад был настойчив и бережен одновременно, словно боролся сам с собой, балансируя между потребностью контролировать и остротой желания обладать ею немедленно. Алиса отвечала страстно, впитывая каждое его движение, покусывая плечи, царапая спину, выкрикивая его имя в моменты наивысших ощущений.
И вдруг, в одну из пиковых секунд близости, Алиса ощутила мощный энергетический всплеск, сопровождаемый яркой вспышкой света, исходящего откуда-то изнутри.
Посох, прислоненный к стенке в дальнем углу комнаты, загорелся ослепительным сиянием, наполнив пространство энергией волшебства. Лева, расположившийся у двери, мгновенно преобразился, приняв облик крупного волка, возвысившегося грозно и угрожающе, защищая хозяйку.
Воздух вибрировал, наполняясь звуком звенящего напряжения, распространяя сладкий аромат и электрические разряды, напоминающие молнии.
Влад застыл, широко раскрыв глаза, пораженный видом необычайного явления.
— Что это такое? — спросил он растерянно.
Следующая волна эмоций захлестнула Алису, заставив закричать от удовольствия, боли и полного восторга, ощущаемого в каждом атоме тела.
Посох продолжал сиять, словно маленький солнечный шар, передавая магическое послание любви и связи.
Волчий вой эхом отразился от стен комнаты, подчеркивая мистичность события.
Минуты тянулись долго, прежде чем вспышка энергии стихла, уступив место обычному существованию.
Оставшиеся в темноте, оба любовника тяжело дышали, тесно сплетенные, волосы влажные от пота, кожа горячая и восприимчивая к каждому прикосновению.
Камень на шее Алисы слабо пульсировал, отражая ритм биения сердца.
— Что это было? — повторил Влад вопрос.
— Это моя магия, — ответила она спокойно. — Она просыпается, чувствует связь, отклик на нашу страсть, на саму жизнь, на то, что возникло между нами.
Влад помедлил немного, затем привлек ее ближе, крепче прижимая к своему телу.
— Я никогда не встречал подобной тебе, — признался он искренне. — Такого чувства я больше нигде не испытываю. Я люблю тебя.
— Я тебя тоже, — согласилась она, радуясь открытости их сердец.
Так они уснули, тесно обнимая друг друга, сливаясь в единое целое, объединенное любовью и магией.
***
Алиса проснулась от холода. Рука, нащупавшая место рядом с собой, нашла только пустоту и остывшую простыню. Она открыла глаза. В комнате никого не было. На подушке лежала записка. Небрежно сложенный клочок бумаги, придавленный ее же гребнем.
«Уехал по делам. Вернусь. Жди. В.»
Алиса прочитала три раза. Потом четвертый.
— Вот сукин сын, — сказала она вслух.
Лева, дремавший в ногах, поднял голову и посмотрел на нее с выражением «я же говорил».
— Молчи, — огрызнулась Алиса.
Она села, натянула простыню, подошла к окну. Во дворе было пусто. Только свежие следы копыт вели от ворот в сторону леса.
— Уехал, — повторила она. — Даже не попрощался.
Лева спрыгнул с кровати, подошел, потерся о ноги. Утешал.
— Все нормально, — сказала Алиса, гладя его. — Он вернется. Сказал же.
Кот посмотрел на нее с сомнением.
Утро выдалось морозным, прозрачным и абсолютно пустым.
Алиса вышла во двор, натянув теплый платок поверх головы, пряча шею от ледяного ветра. Двор встретил ее привычной повседневностью, но атмосфера изменилась, стала иной.
Михай колол дрова. Работая механически, вкладывая в удары топора столько злобы и разочарования, что щепки разлетались мелкими осколками в разные стороны, точно маленькие звезды в космосе.
Алиса приблизилась незаметно, останавливаясь за широкой спиной парня.
— Михай, — тихо обратилась она, стараясь привлечь внимание мужчины.
Тот сделал еще пару ударов, увеличивая темп, демонстрируя крайнюю степень раздражения и досады.
Щепка врезалась в руку молодого человека, ранив кожу, но он даже не обратил внимания, игнорируя боль.
— Хватит, Михай, остановись, пожалуйста, — попросила она, надеясь услышать объяснения.
Парень замедлился, приложив тяжелое лезвие к земле, выпрямился, повернувшись к девушке.
Его глаза покраснели от усталости и бессонницы, казалось, в них читалось обвинение и возмущение.
— Ты видел? — спросила она тихо.
— Все видели, — ответил он глухо. — Свет в окнах. Волчий вой. Полдеревни не спало. — Он обернулся. Глаза у него были красные. — Он уехал, барыня. Скажите спасибо, что хоть записку оставил. Я пойду, — зло процедил он сквозь зубы. — Дрова кончились.
Хлопнув дверцей сарая, парень ушел, даже не удостоив ее прощальным взглядом.
Алиса осталась одна посреди двора, глядя вслед уходящему парню, сжимая тонкую полоску бумаги, оставленную Владышей.
Внутри образовалась болезненная пустота, разрывающая грудь.
Позабыв о делах, она позвала кота:
— Лева, ты слышишь меня? — Левушка, — позвала она. — Что я наделала?
Лева пришел незамедлительно, садясь рядом, понуро рассматривая хозяйку.
Его зеленые глаза смотрели мудро и сочувственно, говоря без слов: «Ты выбрала путь, дорогая, будь готова нести ответственность».
— Было бы все проще, — грустно заметила Алиса, борясь с нахлынувшими эмоциями.
Фигура пожилой женщины возникла из-за угла кухни, Флора вышла, увидев расстроенную барышню.
— Барыня, зачем вам здесь торчать? Морозец вас продует. Идемте-ка лучше в тепло, чай попьете горячий.
— Не хочется, — отказалась Алиса, вздыхая. — Не буду мешать вашей работе.
— Вот что за дурь, — проворчала Флора. — Вам сил набраться надо, весна пришла, хлопот много предстоит. Мужчины... — пожала плечами хозяйка. — Мужчины они и есть мужчины. Ваш инквизитор, никуда не убежит.
Алиса попыталась улыбнуться, тронутая словами старой женщины.
— Ты прям философ в юбке, Флора.
— Я простая крестьянская жена, — скромно поправила та, проводя девушку к дому. — А простой народ видит вещи такими, какими они есть: любовь, слезы, радости, потери — все вместе и одновременно.
Флора остановилась, обратив взгляд на густую зелень леса, украшенного туманом.
— Ждать придется, барыня, — серьезно добавила она. — Время идет, дороги открываются, а сердце знает, кого любит.
Произнеся это, женщина взяла корзинку и отправилась готовить завтрак.
Алиса послушно последовала за ней, прислушиваясь к словам Флориной мудрости и замечая в глубине души надежду, теплую и живучую, как трава, пробивающаяся сквозь снежную толщу ранней весны.
ГЛАВА 4: ЛЮТОБОР
День тянулся бесконечно.
Алиса пыталась работать — обходила поля, говорила с бабами о посадках, проверяла запасы. Но мысли возвращались к одному: к пустой подушке, к записке, к холодной простыне рядом. И к Михаю, который теперь обходил ее за версту. К вечеру она сдалась. Села на крыльце, обняла Леву и уставилась в горизонт.