- -
- 100%
- +
Юлия работала старшей медсестрой в районной поликлинике, была воплощеним благоразумия и надежности. Она рано и очень удачно вышла замуж, воспитывала двух сыновей и мужа; всегда точно знала, что и кому нужно для счастливой жизни, и не испытывала, как Марина, сомнений в правильности избранного ею пути.
Общественность к изменившемуся семейному статусу Марины отнеслась благосклонно.
«Маришка, а ты знаешь, как сейчас трудно выйти замуж за нормального мужика? А ваш не пьет, не наркоманит, не дерется, да еще хорошенький какой. Я их видела с Аленой — картинка, а не пара. А какими глазами он на нее смотрит! У меня аж сердце защемило. Теперь и ты можешь свою судьбу устраивать», — порадовалась за подругу Татьяна.
«Да отправь ты их на съемную квартиру. Она получит по полной программе от него и его проблем и через месяц разведется», — посоветовала Алла.
«Ты, главное, не вмешивайся, пусть сами строятся, — сказала ей Юлия.
Больше всех ликовал Илья: «В квартире образовалось три семьи: ты, бабушка и молодые. Это же Бородино! А давай-ка ты ко мне перебирайся. Хоть на старости лет поживем в свое удовольствие!»
Илья был хирургом-стоматологом и работал в отделении челюстно-лицевой хирургии. Там Марина с ним и познакомилась.
Как-то у нее дико разболелся зуб под коронкой, она отправилась на консультацию к своему врачу. Та обнаружила в десне кисту и сказала: «Вам нужно делать резекцию корня. Если вы хотите сохранить зуб, да еще глазной, и не заниматься перепротезированием, вам поможет только классный специалист. Я такого знаю», — и на клочке бумаги написала номер телефона и имя: Илья Юрьевич Скурихин. — Сошлитесь на меня, а то к нему очередь вперед на полгода».
Марина позвонила Скурихину, объяснила ситуацию, что «дизайнер, что работает с людьми, что ждать не может, что хотелось бы сохранить лицо и дикцию и…» Он прервал поток ее торопливых фраз глубоким баритоном:
— Завтра, в десять утра после врачебной конференции ждите в отделении.
— А-а..
— У нас у всех на карманах бейджики с именами. — И хохотнув совсем не официально, предупредил:
— Меня трудно не заметить.
Он был прав: когда мимо нее шли участники закончившейся врачебной конференции, на кармане халата самого крупного, высокого, усатого, бородатого, загорелого и белозубого мужчины висел бейджик с именем: Илья Юрьевич Скурихин. Поймав на себе его взгляд, Марина сделала движение навстречу:
— Это я вам вчера звонила, — представилась она и подумала, что сказала глупость: ему вчера, как и сегодня, и завтра, могли звонить десятки женских голосов. Но он, по всей вероятности, уже привык к глупостям людей, страдающих от боли, поэтому был краток:
— Снимки захватили? Хорошо. Идемте со мной. — И легко для своего роста и веса зашагал по коридору, не интересуясь, успевают за ним или нет. Открыл дверь ординаторской, пропустил Марину вперед, пристроил на специальный экран с подсветкой снимки ее многострадальной челюсти. Объяснил доходчиво и подробно, что с ней происходит, и что он собирается делать:
— Стопроцентную гарантию дать не могу, слишком глубокий маргинальный процесс. Так что вы решили? Согласны на операцию?
Она хоть и не понимала, что значит маргинальный процесс, была согласна. А куда, вернее, к кому ей еще обращаться? Он поднялся со стула, сразу став выше ее на голову, посмотрел в глаза:
— Значит, в понедельник утром приходите, оперируемся. Немного отдохнете и в этот же день уйдете домой.
С утра понедельника ее бил мелкий озноб и одолевали обычные, для человека, который лишь приблизительно знает, что с ним будут делать, страхи и сомнения. Она очень боялась за глазной нерв, начитавшись в интернете, что подобные операции делаются иногда в присутствии окулиста.
Скурихину ассистировала только медсестра. Она помогла Марине убрать волосы под косынку, посадила в кресло, до горла закрыла простыней и пригласила доктора. Скурихин обработал ее щеку спиртом, предупредил:
— Сделаю несколько обезболивающих уколов. Остальное вы не почувствуете. Положил ей на голову крупную ладонь, посмотрел в ставшие огромными от расширившихся зрачков глаза, мягко сказал:
— Мы с вами все сделаем хорошо, да?
Она в ответ лишь закрыла на секунду веки. От него исходила такая уверенность и сила, что она успокоилась. Голова стала легкой и пустой. Его лицо было очень близко, и она уловила аромат его дыхания. Он ей понравился. В вырезе его докторского халата курчавились волосы на груди. Она захотела их коснуться. «Обычная история, — сказала себе трезвая Марина, — пациентка влюбляется в доктора-спасителя». Марина же, у которой кружилась голова от лекарств и близко дышащего мужского лица, подумала, что уже сто лет ни один мужчина не возбуждал ее так сильно. Трезвая Марина сказала пустоголовой Марине: «Ты что, с ума сошла? Ты помнишь, сколько тебе лет?» «Помню, — ответила пустоголовая, — примерно, как черепахе Тортилле, но я готова сидеть под его скальпелем сутками и чувствовать на себе его дыхание», — и глупо захихикала. «Я и не знала, что ты мазохистка», — безапеляционным тоном поставила диагноз трезвая.
Операция заняла всего час. Марина так и просидела, не шелохнувшись, сцепив руки под простыней.
Судя по отдельным словам, которые произносил Скурихин, разговаривая сам с собой, он был доволен своей работой… и Мариной тоже. Наложив на десне последний шов он, как маленькую, погладил ее по голове, похвалил:
— Молодчина!
И, оставив на попечение медсестры, вышел из маленькой операционной.
Через неделю Марина явилась к нему на контрольный рентгеновский снимок — улыбающаяся, счастливая, довольная тем, что лицо встало на место, что боли не мучают, и вручила подарок, сверху положив свою визитку:
— Надумаете обновить дизайн интерьера, я к вашим услугам…
Он позвонил на следующий же день, и они отправились в какой-то ресторанчик. И хотя они в самом начале перешли на «ты», их встреча была несколько напряженной, как бывает, когда люди думают одно, а говорят другое, и от этой двойственности становятся еще более скованными и неестественными. Они больше молчали, чем говорили; они не танцевали, хотя могли бы, так как в ресторане играл свой оркестр; они могли бы посидеть еще, но он сослался на предстоящий операционный день; они почти не разговаривали в машине, когда он отвозил ее домой. Она была в отчаянии: первый раз в жизни мужчина, который ей безумно нравился, остался к ней равнодушен. Они уже попрощались, она уже взялась за ручку дверцы машины, отчаянно поворачивая её в разные стороны. Вечно эти механизмы в ее руках не работают! Наконец, дверца машины открылась, Марина на прощание провела рукой по щеке Скурихина с наметившейся светлой щетиной. «Ну, хотя бы буду думать, что он есть, и я ему благодарна», — сказала себе протрезвевшая Марина.
Он резко перехватил её руку, притянул к себе. Снова, как во время их первой встречи, его рот оказался рядом с ее губами, но только теперь его не скрывала операционная марлевая маска…
С того вечера прошел год, как они были вместе.
Глава 3. Лечение и трудоустройство зятя
Общественность обещала помочь с поиском работы для появившегося родственника. Но первым откликнулся ее бывший однокашник Сашка Федоров, владевший небольшой фирмой по грузоперевозкам. Послушав ее сетования на жестокость кадровиков, предложил свою помощь:
— Пусть ко мне подойдет, — сказал он Марине. — Если твой зять, как ты говоришь, водитель, я его возьму.
Обрадованная, что так быстро удалось решить проблему, она вечером передала мальчику-зятю адрес, по которому нужно было явиться утром. Увы…
— Марина, ты что, смерти моей захотела? — кричал ей на следующий день по телефону возмущенный Сашка. — Мне еще детей своих поднимать надо.
— Что случилось, Саша? — встревожилась новоиспеченная теща.
— А то, что из-за твоего Пола я чуть не обо… в общем, с ним только в памперсах ездить можно, — решил он не разукрашивать подробностями свой комментарий случившегося.
— Ты ему отказал? — сразу решила уточнить Марина.
— Конечно, отказал. Я не самоубийца! Он, наверное, уже дома. Так что можешь у него подробности узнать.
Господи, а она-то обрадовалась, что так быстро все сумела устроить. Опять все сначала? Но прежде надо узнать причину воплей бывшего однокашника. От Ипполита она так ничего и не добилась, а вечером позвонила Сашкина жена — Лариса, пригласила в гости «чайку попить».
С Федоровым они дружили лет с четырнадцати. Сашка, в отличие от многих одноклассников, всегда знал, кем он хочет быть — водителем. Учился он на тройки, но лет в двенадцать стал с помощью отца осваивать вождение автомобиля и лечение его «внутренностей». Учительнице математики, которая уж особенно шпыняла его за нерадивость, пообещал: «Когда окончу школу, Надежда Степановна, подъеду к крыльцу на „Волге“, и вас покатаю». И он, действительно, так сделал: в день выпускного письменного экзамена по математике серая старенькая «Волга», подаренная Сашке отцом на восемнадцатилетие, ожидала учительницу. Сашка сдержал свое обещание, довез «математичку» до дома и первым из одноклассников ушел служить в армию.
Вернувшись, стал помогать отцу в автомастерской, занялся грузоперевозкой, а потом открыл свою фирму. Но по неопытности так повел дела, что ему пришлось заложить квартиру, чтобы выбраться из долгов. В это время Сашка уже женился, и у них с Ларой родился первенец. Марина подняла на ноги всех знакомых ребят, они собрали нужную сумму, и Сашкина квартира осталась в целости и сохранности. Теперь, когда Сашка собирался проворачивать особо рискованную сделку, Лара звонила Марине и просила «повлиять».
— Ларочка, — успокаивала ее Марина, — с этим ничего невозможно сделать. Это натура такая. И потом, он же не дурак, второй раз семью не подставит. — И оказывалась права. Сашка рисковал, но с умом.
Поэтому, когда приятель сказал ей, что Ипполит как водитель — рискованное «приобретение», она поняла, что так оно и есть.
— Ну, рассказывай, что у вас там произошло? — спросила она Сашку, встретившего её в уютной приходжей и молча пригласившего её в гостиную к уже накрытому Ларой «чайно-кофейному» столу.
— Да ничего такого, Маринка, не произошло. — Кофе сама сыпь. Это вот Лара делала печенье. — Машину он не знает, водить не умеет, с места газует! Его еще учить и учить, а у меня на это ни времени, ни средств нет. Ну, что я тебе объясняю, — с виноватым видом говорил Федоров. Похоже было, что молчаливая Лара, еще до прихода Марины, уже обвинила его во всех грехах, зная, что муж скор не непродуманные решения. — Если он непременно хочет стать водителем, пусть поищет место в автомастерской, а там и подучится, — посоветовал приятель. — Так-то парень он неплохой. Я понимаю, что ему деньги нужно зарабатывать… Но не могу, поверь, не могу брать к себе непрофессионала.
Марина понимала, что Федорову неудобно перед ней. Получалось, что в трудную минуту он не может помочь. Но она не собиралась из-за зятя, который сегодня есть, а завтра — нет, подвергать риску свои отношения со старинными друзьями.
— Саш, ты меня тоже извини. Ведь получается, что я тебе непроверенную информацию дала, понадеявшись на мнение мальчишки о собственных возможностях.
Потом они стали обсуждать дачные дела, так как были еще и «соседями» по садоводческому кооперативу, и к концу вечера недовольство друг другом растаяло.
«Отогревшись» за разговорами на кухне Федоровых, Марина решила продолжать поиски работы для зятя. Она вернулась в уже сонную квартиру, тихонько пробралась в свою комнату. Листая записную книжку, она выбирала знакомых, которые могли бы помочь найти что-нибудь приличное «для молодого человека двадцати лет от роду, инфантильной внешности и характера, без специальности и без особого рвения к работе». Понятно, что колледж, где она работала, не годился абсолютно, а вот ее частные заказчики, в основном, люди среднего и высокого достатка — либо владельцы фирм, либо занимающие руководящие должности на предприятиях в разных отраслях — это был вариант. Сейчас она составит список, и завтра начнет обзвон. А можно еще написать резюме, немножко приврать, чтобы добиться приглашения на собеседование …может…. Кто-нибудь…. Она так и заснула с телефонной книжкой в руках. Свет ночника выключить было лень.
Через неделю утром дочка вышла из дома под руку с мужем: Ипполит сам нашел работу. Вечером того же дня Аленка кричала в телефонную трубку: «Пол, ты где? Плохо слышно». Часам к восьми вечера Ипполит вернулся. Из обрывков разговоров, доносившихся с кухни, Марина поняла, что, поверив молодому человеку на слово, в какой-то частной конторе ему дали машину с продуктами в обмен на паспорт. Продукты он отвез, получил за них деньги, но обратно в контору не вернулся, так как запутался в дорожной развязке на мосту и попал в незнакомую часть города. Пока разбирался, где он находится и как выбраться, потратил бензин. Его нашли второй машиной, привезли другого водителя, побили и велели больше не появляться.
Утром следующего дня Марина застала зятя на кухне, катающего яйцо по вздувшейся щеке.
— Это что? — с дежурным участием поинтересовалась она.
— Аленка сказала, помогает, — прошамкал зять.
— От чего?
— Зуб болит.
— Судя по твоему виду, надо не яйцо катать, а в поликлинику идти, —- посоветовала она, готовя себе кофе.
— Не пойду… — помотал он головой — то ли от боли, то ли подкрепляя отрицательный ответ.
— Боишься?
— Нет.
— Думаешь, так пройдет?
— Нет.
— У тебя полис есть?
— Нет.
— И денег у тебя нет, — закончила она «опрос». — Так, теперь понятно, — последнюю фразу она скорее адресовала себе, чем зятю.
Она собиралась ехать на встречу с заказчиком, но поняла, что ее придется отменить. У зятя просматривался ярко выраженный, даже, скорее, выпученный флюс. Ей придется вести его в платную поликлинику, так как в районной никто с ним разговаривать не будет: медицинского полиса-то нет! Можно было бы, конечно, обратиться к Илье, но она решила, что слишком «жирно» будет тратить время специалиста экстра-класса на зятев флюс.
— Давай, одевайся, пойдем, — решительно скомандовала Марина.
Он вяло посопротивлялся, но, видимо, боль была сильная, так как, в конце концов, парень обреченно поплелся за энергичной тещей на автобусную остановку. Зять все время ворочал головой, очевидно, пытаясь найти, наиболее удобное место для своего флюса. Потом все-таки нашел, положив щеку на приподнятое плечо. Так он походил на птенца-переростка со слабой шеей. Она представила, как, наверное, комично они выглядят со стороны: невысокая энергичная дама средних лет в стильном полупальто, с небрежно уложенными под заколку светло-русыми волосами в сопровождении вяло плетущегося молодого человека в длинном свободном толстом свитере.
До самого врачебного кабинета зятя трясло то ли от страха, то ли от озноба. После обезболивающего укола он сидел в коридоре, меняясь в лице от белого до бледно-зеленого цвета. У него был такой несчастный вид, что вся Маринина злость на мальчишку ушла куда-то. Ей было просто жаль его.
На обратную дорогу ей пришлось заказать такси, поскольку, лишившись зуба, Ипполит лучше себя не почувствовал. Остаток дня за «бедным мальчиком» ухаживала бабушка-генерал, а Марина вдруг обрадовалась пришедшему бывшему мужу. Ей хотелось обсудить с Геной мучивший ее вопрос: почему Аленка, такая умница, выбрала ЭТОГО?
— Мариша, а что ты, в конце-концов, хотела на выходе получить? — рассуждал ее бывший муж, устроившись на диване в своей любимой позе — вытянув на километр ноги по полу. — Вы же ее с матерью так затерроризировали, что она искала для себя нечто вам противоположное. Парень он добрый, тихий, с поучениями не лезет, ей в рот смотрит влюбленными глазами, психоанализом не занимается. Она принесла домой то, чего у нее не было. Может быть, потом она поймет, что мужчина может быть другим.
— Гена, ты стал философом?
— С вами еще не тем станешь…
— Наверное, ты прав, — согласилась Марина, — только я не знаю, как помочь. Как только я вмешиваюсь, хуже становится.
— А ты не лезь, не нарушай баланс, — посоветовал Гена, рассматривая в это время свои ноги в домашних тапочках. — Они сами разберутся. Ты только мысленно представляй, что у них все хорошо
— Ты никогда так со мной не говорил…
— Наверное, я постарел и стал принимать жизнь такой, как она есть.
Неожиданно и незаметно для себя Марина притулилась к плечу бывшего мужа, потерлась об него, как кошка, пристраиваясь к месту, а потом вдруг спросила:
— Ты не помнишь, Гена, почему мы развелись?
— Вредная ты была очень, и глупая, — философски ответил Геннадий, приобняв бывшую жену за плечи. Они посидели молча. Марина все-таки решила отреагировать совершенно умиротворенным, задумчивым и несколько отрешенным голосом:
— Да, а ты был умным ученым кобелиной…
Гена привычно снял руку с жениных плеч, промычал что-то неопределенное и засобирался домой.
Глава 4. Разговор с дочерью
Оставшись одна, Марина вспомнила, как складывались ее собственные отношения с родителями. Возможно, в прошлом кроется причина ее чрезмерных переживаний за будущее дочери?
Ее родители Анна Георгиевна и Петр Гаврилович были геологами. Поэтому Марина и ее младшая сестра Нина росли, как раньше говорили, «детьми с ключами на шее». Маленькими они умели разогреть обед, приготовленный бабушкой, потом научились готовить сами; решали, как использовать продукты, оставленные им родителями в холодильнике, а, повзрослев, сами стали ходить по магазинам. Сколько Марина себя помнила, отца она всегда видела урывками, а мать была с ними до тех пор, пока младшей Нине не исполнилось три года. Как только девочки начали ходить в детский садик, мама оставила их на попечении бабушки, и уехала с отцом в очередную экспедицию. Когда Марине исполнилось пятнадцать, а Ниночке тринадцать, бабушка умерла, но мама не захотела менять свой график полевых работ. Сразу же после похорон она снова уехала вместе с отцом. Так впервые Марина почувствовала ответственность не только за себя, но и за сестренку, испытала чувство одиночества и обиды на мать. Она поклялась себе, что выберет такую профессию, которая позволит ей всегда быть дома, чтобы ее дети не страдали от одиночества.
Единственное, что она унаследовала из профессиональных пристрастий родителей — любовь к камням. Отец с матерью привозили из экспедиций потрясающей красоты кварцы и яшму, сердолики и кусочки малахита. Отец собрал огромную коллекцию минералов и позднее подарил ее кафедре геологии одного из периферийных институтов. Но самые красивые и редкие экземпляры он оставил дома. Красота камней не привела Марину в геологию, но заинтересовала законами совершенства, и она решила стать дизайнером.
Анна Георгиевана, «согласно требованиям возраста», раньше мужа стала жить «оседло» и занялась преподавательской деятельностью. Кроме того, она, видимо, считала, что должна восполнить пробелы в воспитании дочерей, образовавшиеся во время ее отсутствия. Но, оставшись дома, обнаружила, что они уже стали взрослыми и в ее советах и помощи не нуждаются. Старшая — Марина — была слишком самостоятельна, решительна и независима. И хоть часто сидела дома — за своими рисунками и эскизами, — поставила между собой и матерью такую стену отчуждения, что пробить ее было невозможно. Младшая дочь — Ниночка пользовалась бешеным успехом у противоположного пола, а посему дома бывала редко. Нина, благодаря стараниям Марины, мало страдавшая в детстве от отсутствия заботы и опеки, пошла по родительским стопам и после окончания института уехала на работу в Новосибирск, там вышла замуж и присылала теперь раз в год, под Рождество, поздравительные открытки.
Когда Марина собралась замуж, Анна Георгиевна сочла необходимым напомнить ей о семейных традициях клана Васильевых. За день до регистрации брака она торжественным тоном сообщила дочери:
— Помни, Марина, женщины нашей семьи выходят замуж только один раз — и навсегда. Если будете ссориться, не ищи у меня сочувствия, и не ходи ко мне прятаться от мужа. Я этих ваших молодежных штучек не понимаю.
— Как будто я когда-то тебе жаловалась, — про себя подумала Марина.
— А если вздумаешь разводиться, — продолжала мать безапеляционным тоном, — то знай, что я тебя не приму.
— Ну-у, надеюсь, до этого не дойдет, — самонадеянно решила Марина, а вслух сказала:
— Спасибо, мама, за благословение и четкие очертания моего светлого семейного будущего.
На том и расстались.
На следующий день Марина с Геннадием, расписавшись в районном загсе, уехали отдыхать в Прибалтику. Юрмала, Паланга, Клайпеда, Рига, Вильнюс, Таллин — стандартный по тем временам маршрут, о котором она часто вспоминала даже через много-много лет. Они были молоды, счастливы и любили друг друга. Она купалась в его восхищении и обожании и даже забыла о своем главном недостатке, который скрывала с того самого дня, когда подростком смогла критически оценить свою внешность и фигуру. У Марины были слегка кривые ноги, и она всегда носила длинные юбки, чтобы скрыть это. Генадий ее успокоил: «У вас, мадам, пикантная французская кривизна. По-моему, это даже сексуально. Долой монашеские наряды. Идем покупать новую юбку». И она, действительно, носила короткие юбки, пока жила с Геннадием. Развод заставил ее трезво взглянуть не только на свою внешность, но и на возможность содержать себя и дочь.
Она помнила предупреждение матери и, расставшись с мужем, продолжала жить на их съемной квартире. Потом нашла работу школьного преподавателя в придачу с комнатой в коммуналке. Школа находилась в огромном старинном здании. Большая его часть была занята учебными классами, а меньшая состояла из небольших квартир, в которых жили технические сотрудники и преподаватели школы. Марина получила великолепную квадратную комнату на шестом этаже, так как обещала директору выполнять не только функции учителя рисования, но и дворника. Дочка училась здесь же. К этому времени в квартире Васильевых остались только двое: Анна Георгиевна и Петр Гаврилович. Марина приходила к ним в гости, заботясь о том, чтобы дочь, невзирая на сложные отношения взрослых, получала положенную ей долю бабушкиной и дедушкиной любви.
Неизвестно, сколько бы это продолжалось, если бы однажды в Маринин школьный скворечник не пришел отец. Он попил чайку, послушал все внучкины новости, похвалил уют и тепло в комнате, а на прощание сказал:
— Маришка, ведь девочке скоро отдельная комната понадобится. Ну, доказала ты всем и матери, что имеешь характер. Хватит уже, возвращайся домой. Ты не видишь, а я-то знаю, чта Аннушка извелась. Но ведь и у нее характер-то, сама знаешь, не простой, она тебя просить не станет… Скорее, вся высохнет от тоски.
Подумай, головой подумай, не сердцем. Есть ли у тебя здесь будущее? Есть ли у тебя здесь время на то, о чем ты мечтала? Я видел тебя, когда ты лед скалывала с тротуара. Я не уверен, что после такой работы остаются силы на творчество… Подумай, Маришка, о себе, о дочке, обо мне… Я ведь тоже скучаю. Я ведь так радовался, что дедом стал, а внучку вижу редко.
— Пап, не жди от меня сейчас ответа, ладно? Я подумаю, — Марина была расстрогана признанием отца. Значит, он приходил сюда, и не один раз, чтобы посмотреть, как она тут метлой машет. Уж, наверное, ему это зрелище удовольствия не доставило.
Она смотрела, как он спускается вниз по лестнице, и представила, каких трудов ему стоило к ним забраться на шестой этаж, с его-то больными ногами! У нее вдруг защипало глаза, перехватило дыхание, и она побежала за ним, догнала на лестничной площадке, обняла за плечи:
— Пап, пожалуйста, прости меня. Я постараюсь… вернуться. Вот только учебный год закончится… Аленку тоже ведь не хочется срывать с места…
Отец похлопал ее по руке, сказал:
— Я всегда знал, что ты разумная девочка.
Вот так Марина с Аленой вернулись в отчий дом.
Марина очень любила отца, хотя видела его редко. Он возвращался из своих экспедиций загоревший до черноты, бородатый, с веселыми глазами и подхватывал на руки их с сестренкой, верещавших на все лады «Папа приехал!» С его приездом дома становилось просторнее и веселее. К нему приходили друзья, они что-то обсуждали, а маленькая Марина стояла за шторкой у двери тихо, как мышка, и наблюдала за большими бородатыми дядями, которые обращались к ее отцу Гаврилыч и называли «удачливым геологом».