Демон Рида
- -
- 100%
- +
Быстро поднявшись на второй этаж и выбрав из двух дверей нужную, я чувствую, как волнительный трепет пробирается под кожу, я чувствую адреналин, который начинает обжигать мои вены, даже смрад, стоящий в доме, не может помешать наслаждаться охотой сейчас. Я уже представляю, как буду плавно и медленно отрезать веки тонким скальпелем. Я буду видеть страх в глазах, которые скоро сгорят в праведном огне.
Опьяняющее чувство.
Но приходится немного отложить эмоции, мне нужно переступить порог спальни, обнаружить мужчину и вогнать острую иглу под тонкую кожу на шее.
Дверь открывается беззвучно, несомненно, это удача, в таких домах, как правило, скрипит каждая петля. Легкий свет от луны освещает маленькую спальню. Небольшая кровать, а в центре не прикрытый одеялом на животе лежит мужчина. Из одежды на нем лишь белье и носки. Мне заранее неприятно к нему прикасаться, будто я буду трогать падаль. Но ведь так и есть? Его нельзя назвать человеком. Даже животные более гуманны к сородичам, чем он. У животных не встречается такого отклонения, у них нет возраста сексуального согласия и законов, по которым можно было бы отнести кого-либо к маньякам, совратителям, соответственно, и насилия как такового не существует. До полового созревания детеныша трогать никто не будет. Получается, животные адекватнее некоторых людей?
Я обхожу кровать и смотрю на него: черные усы виднеются из-под подушки, на голове темные кучерявые волосы. Белье, надетое на нем, возможно, когда-то было белым, но точно не сейчас. В комнате пахнет дешевыми сигаретами и потом. Весь дом просто пропитан гадкими запахами. Мужчина спит, и выглядит он совершенно невинно: густые усы подрагивают, будто ему снится хороший сон, и сам он улыбается.
Что же тебе снится, Дункан? Финал? До которого осталось меньше шести часов.
Рассматривать его у меня больше нет ни желания, ни времени. Быстро подношу острие иглы к шее и ввожу раствор «семь». А мужчина даже не шелохнулся и не проснулся.
Каково будет твое удивление, когда ты проснешься на моем столе?
Я уже предвкушаю его пробуждение. Но до этого нужно слишком много сделать. Я не знаю, живы ли подростки в подвале. С девяносто процентной вероятностью могу сказать, что да. Иначе мистер Дункан уже искал бы новый дом для проживания, он часто менял место жительства. И часто после него оставался след из трупов. Но сегодня будет только один – его. Приходится закинуть мужчину на плечо и медленно спустить по лестнице на первый этаж. Я не предусмотрел момент, что мне нужно подогнать машину к двери гаража.
Не тащить же тело в отключке через двор и часть улицы?
Приходится бросить его на пол и, не включая фар, подогнать арендованное авто. Я предвидел, что в машине сегодня может оказаться тело, и тщательно застелил багажник универсала целлофаном.
Закинув мистера Дункана в автомобиль, я в последний раз смотрю на дом. Больше я его не увижу, как и этот район. Уже отъезжая от объекта, я собираюсь сделать небольшой крюк. Знали ли вы, что можно отследить ближайшую вышку, с которой был совершен звонок, даже с одноразового телефона? Отъехав на нужное расстояние, чтобы максимально отвести подозрения о своем маршруте, я достаю одноразовый сотовый телефон и набираю 911, немного прикрыв трубку рукой, я жду, когда на другом конце мне ответят.
– Авенида Ривадавия, сорок четыре, нужна полиция и «скорая». Скорее.
Звонок сброшен, а телефон отправляется в окно, когда я проезжаю по мосту. Это был первый и последний вызов, совершенный по нему, теперь он бесполезен и покоится на дне реки Сент-Джонс.
До того как проснется мистер Дункан, осталось около двух часов. За это время мне нужно добраться до своего укрытия, положить тело на стол, подготовить его и подготовиться самому.
Мистер Дункан удобно устроился на столе, сегодня я отошел от своих правил, и мужчина не связан строительным скотчем. Мне не нужно, чтобы на теле остались даже намеки на липкую ленту, несмотря на то что в конце не останется ничего. Но мне нужно быть аккуратнее. То, что я планирую провернуть, требует максимальной внимательности, нельзя оступиться даже на дюйм. Руки и ноги Джозефа сегодня удерживаются наручниками. Единственное место, которое я все же закрепил, это голова, я же не хочу поранить глазные яблоки, тогда он ничего не увидит. Уже вижу, как подрагивают веки, которых мужчина скоро лишится. Замечаю, что он начинает чаще дышать. Я даю вам тридцать секунд, мистер Дункан.
Этот прекрасный момент, как же я доволен, что смог найти его спящим, видеть сейчас эту реакцию подобно оргазму. Тело начинает дергаться и пытаться вернуть себе власть над ситуацией.
Но тут у тебя нет власти. Сегодня ты в моем мире, сегодня ты будешь эксклюзивным гостем на вечеринке возмездия.
Мужчина натягивает цепи наручников, ну нет, можешь даже не стараться, от этого стола можно освободиться, только если ты отгрызешь себе руку. Но это невозможно. В истории есть только несколько подтвержденных фактов ампутации руки в полевых условиях, но даже устранив мягкие ткани, не будет же он перегрызать себе кость? Это физически невыполнимо.
А Джозеф все натягивает цепи, очень наивно. Хорошо, что я заклеил ему рот большим медицинским пластырем. Представляете, сколько сейчас было бы крика, а так лишь мычание. Сегодня я не буду лишать его голоса. Сегодня ему нужно кричать максимально громко. Его ждет один билет на горячий экспресс до ада, который начнется уже на земле, но это немного позже.
– Доброе утро, мистер Дункан.
Не надеюсь, что он ответит, но хочу, чтобы он понял, что тут главный я. Сегодня у него нет власти. И он успокаивается, больше не натягивая цепи наручников. Хороший мальчик, так-то лучше. Он что-то мычит, но, конечно, ничего не понятно. Но мне и не нужно. Рывком я срываю пластырь и смотрю, что лишил мужчину некоторой части усов. Ну что ж, бывает.
– Прошу вас, отпустите меня, я не хотел, я больше не буду, пожалуйста.
Я уже пожалел, что дал ему голос. Но мне нужно было в последний раз убедиться. Мне нужно было, чтобы он признался.
– Давно ли ты этим занимаешься, Дункан?
Я думаю, что лет с пятнадцати. Это самый распространенный возраст, когда демоны выбираются наружу. Редко кто может удерживать их в себе. До пятнадцати лет эти демоны дремлют.
– Прошу вас, отпустите меня.
Не люблю эти бестолковые неконструктивные диалоги.
– Я повторюсь: давно ли ты этим занимаешься, Дункан? Отвечай.
Вот он этот момент. Он понял, что его тайна раскрыта. Сейчас он будет торговаться с самим собой. Рассказать или нет. Но если рассказать, это признаться в преступлении, а если молчать, не ответить на вопрос человека, который тебя раздел и приковал к металлическому столу. И что будет с тобой дальше?
– Первый раз в шестнадцать лет.
Молодец, хороший мальчик.
– Продолжай.
– Я украл пистолет своего отца, подкараулил соседскую девку, отвел ее под предлогом пострелять по тарелочкам в тихое место за прудом, где насиловал несколько часов, наведя на нее дуло незаряженного пистолета. – Он замирает, а я вижу, как по его щекам стекают слезы. Вы думаете, он сожалеет сейчас? – Но за это преступление я не получил наказания, так как пригрозил девке, что если та кому-то расскажет о случившемся, то очень пожалеет, и я найду ее семью и вышибу им мозги. Теперь вы отпустите меня? Я все сказал!
Он сожалеет лишь о том, что его поймали.
– Нет, Дункан, я не отпущу тебя.
Я не намерен лгать.
– Вы… вы убьете меня?
– Нет, не я убью тебя.
– Я больше не буду, простите меня.
Это начинает утомлять, я уже не чувствую того азарта, который ощущал, стоя за дверью спальни в доме. Там я был охотник, а сейчас будто поймал крысу.
Отвратительно.
Я отрезаю пластырь и заклеиваю рот обратно, больше не намерен слушать его оправдания, будто такие люди могут измениться. Завести детей и семью. От одной этой мысли становится смешно. Мистер Дункан – болен. И его не излечит ничего, это просто невозможно. Его демоны уже давно не спят, он выпустил их и проиграл. Он не может контролировать эрекцию, когда видит объект своего вожделения.
Вы знаете, что такие, как Джозеф, любят гулять в парках? У них в кармане почти всегда есть конфетка. И смотря в невинные глаза подростка, он чувствует это. Как его демоны выбираются наружу, разрывая его плоть изнутри, выжигая душу и заполняя горячую кровь желанием, и он сдается. Тогда, в шестнадцать лет, он наслаждался криками и страхом, он возбуждался от власти, которая была у него в руках вместе с оружием. А сейчас в его глазах страх, но все еще не принятие.
Ты еще надеешься выбраться?
Но сегодня у него будет шанс. Сегодня будет предоставлен выбор.
Он так неприятно визжит, будто передо мной не мужчина, а свинья. Это определенно отвлекает, но точно не сбивает с размеренных действий. Времени остается все меньше.
– Мистер Дункан, вы знали, что усопшему, исходя из мифов, клали на глаза монеты, чтобы он смог заплатить паромщику Харону, который переправлял его в Царство мертвых через реку Стикс?
Конечно, ты этого не знаешь. Откуда тебе это знать, если единственное, что тебе известно – это запретная похоть. Наклоняюсь к его лицу и смотрю в карие глаза. А они полны страха и слез. Какой же ты слабый, Джозеф, я еще ничего не сделал, а ты уже плачешь. Но, как я и говорил, время поджимает, сегодня я не получу удовлетворения.
Сегодня его получу не я.
Глава 8
Чужой гнев
Мистер Дункан кричал слишком громко. Вы знали, что крик является распространенной физиологической реакцией организма на стресс или боль? Исходя из этого определения, можно подумать, что дискомфорт, который я причинял сейчас, был максимальным. Но это даже не половина того, что ожидает Джозефа. Если бы он знал, то молил бы не о том, чтобы я остановился, а о смерти. Быстрой смерти.
Слишком громко для меня, я предпочитаю работать в тишине. Но в момент, когда я отделял нежную кожу век от тела, смотря, как глаза мистера Дункана, заполняются слезами, смешиваясь с кровью, совсем не обращал внимания на его вопли. Несколько секунд мне было все равно, как дрожат его конечности, как пальцы пытаются ухватиться за воздух и найти там спасение. В пустоте. Я наслаждался его агонией, его страхом и болью. Сейчас хоть немного, но он испытывает то, что причинял людям многие годы. Сейчас он в моей власти. Я только начал, мы только начали.
В мои планы не входило причинять боль, я лишь сделал то, что делал всегда. Заставлял человека смотреть до конца, не давая закрыть глаза. Сегодня мистера Дункана ждет поистине теплый прием, я покажу людям их темные стороны, потревожу их демонов, приоткрою дверь, освобождая тьму каждой души.
Сейчас в багажнике арендованного авто лежало тело в отключке, я уменьшил дозу «семь», мне нужно, чтобы Джозеф чувствовал все ровно через два часа. В багажнике лежал строительный степлер, стопка газетных вырезок о содеянных им преступлениях в других штатах, я выбрал самые сочные кадры и фотографии похищенных. Последний раз посмотрев на тело, обращая внимание на глазные яблоки, которые закатились и сейчас были просто белыми с красными подтеками.
Даже если сегодня мистер Дункан выживет, зрения он лишится. Невозможно постоянно поддерживать необходимую влажность слизистой оболочки. Даже с нужными каплями, которых у него точно не будет. Но я готов поставить свою свободу на кон, я готов рискнуть. Ведь если Джозеф выживет, он сможет опознать меня. Но если он останется жив, значит, я не угадал. Значит, в людях нет тьмы. Нет праведного гнева. Скоро я узнаю, скоро все мы станем зрителями зажигательного шоу в цирке греха.
Я подробно изучил место нашего представления: сегодня мы посетим Майами Джэксон Сениор Хай Скул. Старшая школа с большим парком на территории. Отсюда были похищены последние жертвы.
Родителей детей, которые были в подвале, не оповестят о спасении, пока не установят личности. На это уйдет около шести часов. А это как раз нужное время для финального аккорда. К школе ведет небольшой сквер, который закрыт в ночное время, с небольшой асфальтированной дорогой. Камер на моем пути нет, но я все же решил перестраховаться. Надев кепку с длинным козырьком и капюшон. Мой внешний вид был отвратителен, я походил на плебея, но сегодня я не могу надеть выглаженную белую сорочку. Это слишком привлекает внимание.
Ровно в шесть часов утра открывается доступ в сквер через автоматические ворота, я же проеду через второй вход, который открыт двадцать четыре часа в сутки, но он не пользуется популярностью, так как находится не со стороны города. Времени остается все меньше, не люблю опаздывать, а сегодня это неприемлемо. Заминка будет стоить мне свободы, а вследствии чего – и жизни.
Мистера Дункана опять пришлось нести на плече, до его триумфа осталось совсем немного времени. Небольшой рюкзак со всем необходимым и голое тело на плече. Скажу вам честно, это самое омерзительное, что я делал – носил человека на плече. Я очень пожалел, что не завернул его в простыни. Но сейчас уже нельзя тормозить. На территории Майами Джэксон Сениор Хай Скул есть футбольное поле, которое почти не используется, сюда не заходят ученики, но рядом беговой трек для всех желающих. В шесть утра по Майами, как только система открывает замок, на территорию сквера забегают около тридцати человек, проживающих поблизости. Сегодня, если я все просчитал, и родители еще не узнали, что их дети живы, они будут тут. Но, даже если не они, то всегда найдутся другие заинтересованные.
Я всегда восхищался людьми и их любовью к своему телу, их желанием сделать его выносливее, сексуальнее, загорелее даже в самые темные периоды их жизни. Но сегодня это мне на руку.
Мистер Дункан уже прикован наручниками к столбу. Пришлось постараться, чтобы тело без сознания не упало на землю. Проблема в том, что, даже облив человеческое тело бензином и кинув спичку, оно не будет гореть до конца, пока не останется кучка пепла. Увы, это работает только в фильмах. На деле же тело перестанет полыхать, как только испарятся горючие материалы. Шанс выжить при поджоге весьма высок, что не входит в мои планы. Мне приходится установить дозатор с бензином, который будет медленно капать на Джозефа. Создавая непрерывный источник топлива, медленно подливавший горючее. Последние штрихи: пришлось написать табличку на куске картона, стараясь максимально изменить свой почерк. Прибить газетные вырезки строительным степлером по нужной территории, которые приведут бегунов к представлению. Несомненно, крики тоже привлекут внимание.
И финальный аккорд, который заставит Джозефа проснуться. Надпись на табличке красным маркером и крупным шрифтом гласит: «Я насиловал ваших детей». Табличка в комплекте с нужными фотографиями и статьями должна сработать как красная тряпка на быка.
Подношу табличку к груди мистера Дункана и закрепляю ее двумя ударами строительного пистолета. Как только первая скоба разрывает плоть, а осознание боли доходит до мозга, Джозеф приходит в себя. Я уверен, что сейчас ему очень дискомфортно: слизистая оболочка глаза высохла, он почти ничего не видит, но мне нужно, чтобы он видел каждое лицо, видел выбор каждого человека. Отхожу на пару шагов и становлюсь зрителем премерзкой картины, наблюдая, как испражняется Джозеф. Страх, двойная доза транквилизатора; странно, что он не сделал этого раньше.
Сегодня я дам людям выбор: перед ногами мистера Дункана лежат несколько предметов. Одна часть из них может его спасти, вторая – убить. Посмотрим, что выберут люди.
Рот Джозефа все еще заклеен медицинским пластырем, сейчас еще рано его срывать и привлекать внимание его воплями, остался финальный аккорд.
Разжигали ли вы костры с помощью бензина? Мое любимое – это когда сигаретным окурком поджигают топливо, увы, это так не работает. Бензин не загорится от простой сигареты, а вот от искр от нее может. Но сегодня я и так достаточно рискую, сегодня это зажигалка, канистра с топливом и ключи от наручников.
У человека всегда есть выбор.
Сегодня я предоставлю его. Они смогут освободить Джозефа, а смогут устроить ему казнь.
Как думаете, что выберут люди?
Я уже знаю ответ. Думаю, что нужно немного ускорить процесс. Открываю вентиль от канистры, которая выпускает небольшие объемы бензина на голову мистера Дункана, и смотрю, как прохладная янтарная жидкость стекает вначале на голову, впитываясь в черные кучерявые волосы. Джозеф пытается кричать и зажмурить глаза, но увы, сегодня придется видеть все. Потом стекает медленными струйками по обнаженному телу, мужчина пытается освободиться от наручников, хочет выбраться, хочет жить.
А оставлял ли ты жизнь своим жертвам?
Нет.
В последний раз я проверяю все необходимое, вентиль слегка открыт, табличка на груди закреплена и теперь тоже пропитана горючим топливом – мне это только на руку. Приходится закапать по паре капель Comfort Drops[8]для увлажнения слизистой и очистки глаз от бензина. Все принадлежности лежат на небольшом выступе рядом, зажигалка не пострадала, она сухая и готова к использованию. Пластырь отрывается от лица мужчины, делая его черные усы еще менее густыми. И в этот момент пронзительный вопль раздается на весь сквер. Но тебя не придут спасать, Джозеф. Ночной смотритель школы сегодня пьян, ему четыре дня подряд приносят по бутылке виски в начале смены от анонимного адресата. А вот бегуны, которые попали в сквер, уже приближаются, сейчас мы их увидим. Я последний раз проверяю, все ли убрал за собой, слишком велик шанс оставить улики, которые впоследствии могут быть использованы против меня.
– Прошу, Богом прошу! Отпустите. Я все осознал, я больше не буду.
Конечно, не будешь.
Смотря на еще живого мистера Дункана, я совершенно не испытываю жалости: он морщится, пытается освободить руки, извивается от таблички на груди. Но он сам пришел сюда, протаптывая дорогу поступками.
Я не хочу вступать в диалог, сейчас мне нужно отойти на безопасное расстояние. Немного выше на стадионе есть закрытая судейская будка, ее стекла тонированы, что позволит наблюдать за горячим представлением незаметно. Я уже разворачиваюсь, чтобы удалиться, а мистер Дункан все не перестает просить прощения.
Но зачем ты просишь его у меня? Вот придут родители, попроси у них.
6:10 – времени как раз хватит, чтобы дойти и устроиться поудобнее.
Забыл рассказать, я подробно изучил дело своей новой практикантки, предпочитаю знать, с кем имею дело. Милой Софии всего девятнадцать. Она экстерном завершила обучение, что удивило меня, не была замечена ни в каких статьях, ведет домашний образ жизни, страницы в социальных сетях пусты, есть некоторые упоминания о ее детстве, но после шестнадцати лет она будто пропала, словно данные о ней намеренно удалялись. Это возможно только при условии, что она проходила по закрытому делу в полиции. Но выяснить это мне не удалось. Но удалось найти ее медицинскую карту в архиве: в шестнадцать она обращалась за помощью с многочисленными ушибами и парой переломов. Но опять же, нет никаких сведений, чем они были вызваны. У мисс Петерсон есть брат, пара подруг и живые родители. Дейзи выложила в сеть фотографии с Вегаса и там я смог посмотреть на все окружение моей практикантки. Но на всех снимках она определенно была против того, чтобы быть в кадре. А еще одно очень интересное совпадение: милая София каждое утро бегает по пять километров в этом сквере, и через минуту она и еще несколько человек окажутся тут. Бег был указан как хобби в ее личном досье, и я убедился в этом, наблюдая за ней вчера.
Я прикрыл за собой дверь судейской, которой давно не пользовались по назначению, затхлый воздух ударяет в нос, но даже это не отвлекает меня. Сейчас я полностью поглощен представлением, вижу, как первые бегуны появляются на дорожке, даже находясь на расстоянии, я отчетливо слышу крики Джозефа, как он просит прощения. Это идеальное представление. Первые три человека подходят, но я все еще не вижу мисс Петерсон. Спортсмены сворачивают со своего обычного маршрута и поворачивают в сторону мистера Дункана, который привлекает их внимание шумом.
Хороший мальчик, громче.
А он будто слышит и начинает вопить сильнее. Прибывшие люди не подходят к нему, а лишь передают газетные вырезки из рук в руки, смотря на сочные картинки из прошлого. Их неуверенность подкрепляется криками: «Простите, я больше так не буду». Будто это не взрослый больной мужчина с расстройствами, а ребенок, который разбил старинную вазу бабушки. А вот и София, она выделяется из серой массы ярко розовыми лосинами, нездоровый интерес к этому абсурдному цвету. Давай, милая, не разочаруй меня, подтолкни толпу, разбуди их гнев, оголи их ненависть, пусть их поглотят демоны. София и тут стоит в отдалении от всех. У нее одной в руке нет газетной статьи.
Собралось уже около двадцати человек, они лишь стоят, они не подходят, все еще боятся. Но все меняется в тот момент, когда они замечают фотографии пропавших рядом с зажигалкой, в эту секунду толпа перестает сомневаться. Им не нужно подтверждение полиции, им не нужен суд и разбирательства, сейчас они судьи, они одновременно демоны и боги с властью, которая хранится в пламени зажигалки. Я не слышу, о чем они говорят, я вижу их резкие движения, напряженные спины, среди них только четыре женщины. Но одна отличается: ее белокурые волосы собраны в высокий хвост, а лосины обтягивают стройные ноги. И только у моей практикантки кофта с длинными рукавами. Я хочу смотреть лишь на ее поведение, как она обуздает толпу, как направит ее, я хочу, чтобы тьма, которую я увидел в голубых глазах, расплескалась, вырвалась наружу разрушающим потоком, но не могу и не оценить фигуру, особенно со спины. София подбирает вырезку с травы, сминает, даже не читая, я вижу, как ее спина напряжена, а рука с силой сжимает клочок бумаги.
Будто это личное.
Ее плечи немного дрожат, и в какой-то момент я не слышу, что она говорит, но она будто отдает приказ, словно открывает запертые двери, она выпускает тьму. Трое мужчин подходят к Джозефу, я знаю, что они выберут. Один из них берет канистру и поливает и так облитое тело бензином, стараясь не упустить ни одного дюйма кожи.
Молодец, верный выбор.
Второй наклоняется и поднимает металлическую зажигалку. Жаль, из-за расстояния я не вижу страха в глазах мистера Дункана, я уверен, он прекрасно пахнет, страхом вперемешку с топливом. Жаль, я не вижу его осознания, он до последнего думал, что выберется, что все его преступления сойдут ему с рук, он сможет заниматься этим вечно. Но сейчас заканчивается его эпоха. Сейчас, когда загорается огонь от кремня зажигалки. Джозеф пытается отвернуться, он больше не просит прощения, он понял, что его тут не простят. Мужчины делают шаг назад, и средний из них немного подбрасывая серебристый металл, броском направляет его к ногам маньяка.
Он загорается словно рождественская елка, будто гирлянду вставили в розетку. Огонь моментально охватывает тело: волосы на груди, ногах и пахе расплавляются от высокой температуры. Говорят, что самая болезненная смерть – это сгорание заживо. Я не верю в эти сказки. Во-первых, нельзя проверить, во‐вторых, человеческий организм отключается от болевого шока раньше, чем догорит, если догорит. Но в нашем случае – догорит. Люди подходят и под крики бросают газетные вырезки в огонь, словно стараясь увеличить пламя.
Уважаю такую находчивость.
Последний крик доносится с поля, последний раз я слышу вопль, и наступает тишина. Канистра сверху подает порции топлива, помогая огню не затухать. Сейчас я совсем не смотрю на мистера Дункана. Сейчас я смотрю на расслабленные плечи милой Софии, будто она сожгла свои проблемы вместе с этим телом. Ее рука расслабляется и на траву падает скомканная газетная вырезка. Джозеф больше не кричит: тишина, прекрасная тишина, которую я так люблю.
София оборачивается и смотрит прямо на меня через тонированное стекло. Если бы она видела, то наши взгляды встретились. Я вижу, как она кивает, на губах появляется легкая улыбка. Мисс Петерсон разворачивается и первая покидает шоу, вслед за ней начинают расходиться остальные, осознавая, что только что совершили преступление.
Глава 9
Гордыня
Сейчас я стою перед университетом и пытаюсь понять, где совершил ошибку. За моей спиной осталась парковка, а я в последний раз поправляю ворот белоснежной рубашки перед тем, как встретиться с блюстителем правопорядка у входа в здание. Хоть он и одет в гражданское, его выдает внешний вид одежды, который не подходит под температуру местного субтропического климата. Черный, немного мятый пиджак, закрытые ботинки, которые покрылись пылью, и темные брюки. Мужчина уже два раза проверил наличие кобуры на поясе, тем самым выдав свою тревожность.