Надежда ворона

«Кто смотрит наружу – видит сны,

кто смотрит внутрь – пробуждается».

Карл Густав Юнг.

Глава первая

– Где она? Не вижу! Пусть подойдёт к зеркалу! – раздался гремучий, дьявольский голос, будто из самой преисподней.

Она бежала босиком по бесконечно длинному коридору в одной ночной белой рубашке. Пол был ледяным и скрипучим; от прикосновения к нему всё тело пронизывала ледяная дрожь, изо рта шёл пар.

С каждым шагом холод становился всё нестерпимее. Казалось, воздух тяжелел, словно замёрзший свинец и пах какой-то сыростью.

«Только бы не опоздать… Только бы успеть…» – пульсировало в голове, заглушая стук сердца.

Наконец впереди что-то блеснуло. Зеркало – тусклое, старое, покрытое паутиной трещин. Она остановилась перед ним, едва переводя дыхание, взглянула… и леденящий ужас сковал её изнутри.

Из зазеркалья на неё смотрела тёмная тень – бесформенная, полупрозрачная, но отчётливо видимая. Тень начала менять форму, словно вода, и наконец слилась в фигуру высокого человека. Казалось, он вышел оттуда и стоит у стены позади неё – но, когда она обернулась, там никого не было. Женщина испугалась и задрожала. Медленно повернувшись к зеркалу, она увидела, что фигура всё ещё там и начинает приближаться.

– Помогите! – закричала она.

– А‑ха‑ха‑ха! – прогремел адский смех, от которого задрожали стены. – Ты опоздала. – Убирайся прочь!

Резкий звон будильника ворвался в сознание, заставляя Надежду вернуться в реальность.

– Господи… – прошептала она, сжимая простыню всё ещё дрожащими руками. – Приснится же такое… Кошмар…

Взгляд невольно скользнул в сторону зеркала на стене. Надежда перекрестилась и выбралась из кровати, быстро прошла на кухню, стараясь не смотреть на своё отражение. Она вообще избегала зеркал – они были источником постоянного огорчения, напоминая о её некрасивости. Это причиняло боль. Часто она ловила на себе насмешливые или сочувственные взгляды. Тело, будто вылепленное без оглядки на каноны: широкие плечи, крупные бёдра, привычка сутулиться, словно пытаясь стать меньше. Уши, торчащие, как паруса, не желали подчиняться причёске и упрямо выбивались наружу. Очки с толстыми линзами уменьшали глаза, а привычка смотреть в пол придавала взгляду виноватое выражение – будто она извинялась за своё присутствие.

Но внешность была лишь вершиной айсберга. Гораздо больнее ранило одиночество. Мысль о том, что в этом огромном мире до тебя нет никому никакого дела, приводила Надю в отчаяние. «Разве справедливо, что человек совсем один, когда вокруг столько людей?» – думала девушка, наливая себе кофе.

Она была поздним, долгожданным ребёнком. Родители окружили её такой любовью, что казалось, будто весь мир – это их тёплые объятья. Но время неумолимо: старики ушли, оставив после себя просторную двухкомнатную квартиру и старого глухого кота по имени Гештальт или просто Гешу. А поскольку близких и дальних родственников у них не было, то Надя подумывала отключить городской телефон, который своим молчаливым видом лишь усиливал гнетущее одиночество, особенно по вечерам.

Конечно, мириться с таким положением вещей не хотелось, и девушка зарегистрировалась на сайте знакомств. Первое свидание прошло в парке, на скамейке.

– Берёшь жабу, аккуратно фиксируешь на препаровальной доске. Пинцет и скальпель должны быть идеально острыми, это важно, – с энтузиазмом рассказывал новый знакомый Артём. Сначала делаешь продольный разрез вдоль брюшной полости… Тут главное – не задеть внутренние органы! Потом – поперечные надрезы, чтобы раскрыть ткани. И вот ты уже видишь её сердце, лёгкие, кишечник… Это же невероятно! Каждая структура – маленький шедевр природы.

– Да, конечно… Но, наверное, это… грустно для жабы? – робко спросила Надя, пытаясь скрыть нарастающую скуку.

– Грустно? Нет, это же наука! Мы узнаём, как устроена жизнь, – восторженно отвечал Артём. – У меня дома целая коллекция: несколько жаб в террариумах, жуки – пластинчатоусые, рогачи, бабочки – махаоны, павлиний глаз… Я их давно развожу, наблюдаю, записываю в дневник поведение. Вчера, например, заметил, как самец рогача защищал территорию – просто эпическая битва!

«По нашей кровати будут ползать жуки… А если я открою кастрюлю с борщом, а оттуда вылезет рогач?..» – мысленно содрогнулась Надя.

– И… вы всегда так проводите время? Ну, с жуками и жабами? – уточнила она, натянув улыбку.

– Конечно! Это – моя жизнь, – без тени иронии ответил молодой учёный. – Мама, правда, постоянно ворчит: «Артём, ты слишком много времени тратишь на науку! Пора жениться, хочу нянчить внуков!» Говорит, что женщина в доме – это порядок, уют… Но где взять женщину, которая поймёт, что жаба на столе – это не кошмар, а рабочий материал?

– Зачем вам женщина, если у вас есть они? – поправив очки, уточнила Надя.

– Ну..мама настаивает, – растерянно ответил Артём. – Говорит, что жена должна создавать комфорт. А я думаю: разве нельзя совмещать? Наука – это же так увлекательно!

Надя встала и не глядя на собеседника, произнесла:

– Простите, но я, пожалуй, пойду. Не провожайте. Всего хорошего.

«Что я не так сказал?.. Может, надо было начать с бабочек?» – Артём растерянно смотрел вслед уходящей девушке. Он так и остался сидеть на скамейке всё пытаясь понять, где же допустил ошибку. Из-за туч выглянуло игривое летнее солнце, но для него мир вдруг стал немного менее понятным.

Следующее интернет – свидание стало последней каплей. В уютном кафе с приглушённым светом, Надя нервно поправляя прядь волос, чтобы закрыть уши, поглядывая на входную дверь. Когда вошёл Эдуард, худощавый мужчина лет под пятьдесят, она невольно вздрогнула. Он снял пальто широким жестом и устроился напротив.

– Надежда? Очаровательно! Признаюсь, на фото вы выглядели… несколько иначе. Но в жизни – куда интереснее!

– Здравствуйте, Эдуард, – краснея, ответила Надя. – Да, фото – это почти всегда на удачу.

– Ох, эти пробки! Но оно того стоило, – он достал из кармана платок и театрально протёр лоб. – Знаете, жизнь – как экспресс: мчится, мчится, а ты лишь успеваешь хватать мгновения. Надо получать кайф здесь и сейчас!

Надежда удивлённо вскинула брови:

– Кайф? Вы, кажется, продюсер? Или литературный критик?

– Ах, да, в резюме пришлось выбрать что‑то одно, – засмеялся Эдуард, обнажая идеально белые виниры. – На самом деле я – проводник в мир удовольствий! У меня дома, кстати, коллекция… э‑э‑э… предметов, которые превращают будни в праздник.

– Предметы? Как в музее современного искусства? – уточнила Надя, отпивая глоток чая.

Эдуард загадочно понизил голос:

– Лучше! Это не просто вещи – это философия. Представьте: шёлковый канат, бархатные повязки, кожаный…

– Эдуард, вы сейчас про коллекцию антикварных книг говорите или я что‑то не так поняла? – резко поставив чашку на стол, перебила Надя.

– Книг? Ах, вы про то, что я упомянул в профиле… Нет‑нет, это я так, для интриги, – озадаченно произнёс немолодой мужчина. – На самом деле моя страсть – сенсорные эксперименты. Я ищу женщину, которая разделит мой взгляд на жизнь: никаких условностей, только чистый гедонизм!

– То есть вы предлагаете мне стать вашей… музой для гедонистических экспериментов? – уточнила Надя, глядя на его ярко‑розовый галстук с пионами.

– Именно! – воскликнул он восторженно. – Представьте: лёгкий джаз, дегустация редких вин, а потом – погружение в мир тактильных наслаждений. Я уже и график составил: понедельник – шёлк, среда – латекс, пятница -…

Надежда, густо покраснев, схватила сумочку и пробормотала:

– Простите, Эдуард, я… мне пора идти.

– Но… но как же гедонизм?! – растерянно спросил мужчина.

– Гедонизм – это когда читаешь «Анну Каренину». Хорошего дня, Эдуард!

Эдуард так и остался сидеть, с недоумением глядя на недопитый эспрессо. Ему даже показалось, что пионы на его галстуке тихо ухмыляются.

Всё, больше никаких свиданий! «Вот дура, решила любовь найти в интернете», – ругала себя Надежда и поспешила на свою любимую работу – в библиотеку.

Это место было для неё не просто работой. Это был её особенный, личный мир.

Обычно она приходила в библиотеку за час до открытия, чуть раньше своих коллег – Маргариты Феоктистовны и Льва Константиновича. Надя любила эти тихие утренние минуты, когда пространство принадлежало только ей.

Она включала свет в читальном зале, наводила порядок на столах, аккуратно расставляла книги, протирала полки. Потом, убедившись, что всё в порядке, забиралась с ногами в потёртое бархатное кресло в дальнем углу и погружалась в другой мир. Мир, в котором реальность растворялась, уступая место воображаемым образам, где она перевоплощалась в героинь классических произведений.

Вот она – Наташа Ростова – скользит по бальному залу в лёгком белом платье и кружится в вальсе, чувствуя, как взволнованно бьётся сердце. Она ловит восхищённые взгляды кавалеров, улыбается, слегка наклоняя голову, и на мгновение забывает, что в её настоящей жизни никто и никогда не звал её танцевать.

И вот – новое перевоплощение: теперь она Анна Каренина. Надя медленно ходит по перрону, кутаясь в тяжёлую шаль, накинутую на чёрное кружевное платье, и вглядывается в дым паровоза. В груди – леденящая душу пустота. В эти минуты она понимает Анну так глубоко, как не поймёт ни один критик: ведь сама знает, что такое одиночество.

Теперь она – дерзкая, отчаянная, готовая на всё ради любви, та самая «Леди Макбет Мценского уезда». Надя переносится в тёмные покои купеческого дома, ощущает жар от горящих свечей, слышит шёпот за спиной. И вот её движения становятся резче, взгляд – пронзительнее.

А бывает, что она – Соня Мармеладова из «Преступления и наказания»: скромное коричневое платье, тонкий платок на плечах. Надя‑Соня стоит у окна, глядя на дождливую улицу, и в её глазах – не осуждение, а тихая, всепрощающая любовь: «Страдание – это и есть счастье».

А вот перо замерло над белой бумагой: Надя пишет письмо: «Я к вам пишу, чего же боле…» Она чувствует, как ветер треплет пряди волос, пахнет свежескошенной травой, и на миг ей кажется, что Онегин вот‑вот появится из‑за деревьев.

Каждая прочитанная книга дарила ей новую судьбу, новые переживания. И в этих перевоплощениях она находила то, чего не хватало в обыденности: возвышенную любовь, страсть, драматизм, героические испытания. Страницы, словно портал в другие реальности, приглашали её примерить на себя жизнь великих литературных женщин.

Надя закрывает книгу, но ещё какое‑то время сидит неподвижно, пока остатки воображаемого мира окончательно не растворятся в воздухе. Потом аккуратно ставит том на полку – до следующего раза, когда ей снова понадобится сбежать в чужую судьбу, чтобы на время забыть о своей.

Обычно до полудня читатели не приходили, и к этому времени в библиотеке начинали появляться коллеги. В дальнем углу уже слышалось неторопливое шуршание: это Лев Константинович, пожилой полноватый мужчина с редеющими седыми волосами и в старомодных круглых очках, перебирал карточки в каталоге.

– Доброе утро, Лев Константинович! – поздоровалась Надя.

– А, Наденька! – Он поднял голову, улыбнулся, и морщинки вокруг глаз сложились в дружелюбную паутинку. – Доброе, доброе. Вот, привожу в порядок раздел краеведения. Знаете, в школе я всегда говорил ученикам: систематизация – это не рутина, это искусство упорядочивания мыслей. А «история не любит беспечных – она помнит всё».

Он не признавал никакой цифровизации и электронных систем и по старинке пользовался бумажными каталожными карточками. Аккуратно вложив последнюю карточку в ящик, провёл по нему ладонью, словно погладил любимого кота.

Лев Константинович действительно раньше преподавал историю в школе – и до сих пор порой забывался, обращаясь к коллегам как к классу: «Обратите внимание, молодые люди!» или «Запомните этот факт – он пригодится». В библиотеке он находил ту же тихую радость, что и в школе: возможность прикасаться к знаниям, бережно передавать их тем, кто готов слушать. Ну и вообще нужно же чем‑то заполнять пенсионерские будни.

Пока Надя разбирала коробки с новыми поступлениями книг, из служебного помещения появилась Маргарита Феоктистовна – сухая, изящная женщина без определённого возраста, с диапазоном от 55 до 75. Её безупречно уложенная причёска и яркий макияж создавали образ, будто сошедший с полотна Фрагонара: нечто между игривой торжественностью и царственной непринуждённостью. На шее восседало массивное ожерелье с аметистами, а на пальцах дерзко вспыхивали разноцветными огнями крупные перстни, словно прихваченные из другой эпохи.

– Надюша, душенька, вы не поверите! – Она подплыла к столу, шурша фатиновой юбкой. – Вчера я совершенно случайно побывала на удивительной выставке – словно очутилась в мире великого Булгакова. Всё было так мистически: приглушённый свет, старинные предметы, будто сошедшие со страниц романа… Уверена, это не случайно. Моя покойная маман всегда говорила: знаки судьбы встречаются повсюду, нужно только внимательнее смотреть.

Надя улыбнулась, не отрываясь от коробок с книгами:

– Красиво звучит, Маргарита Феоктистовна.

– О, вы даже не представляете! – Та всплеснула руками, звеня массивными браслетами. – Моя маман была писаной красавицей и вращалась в литературных кругах. Сам Эрнст Неизвестный лепил с неё бюст – правда, он так и не был завершён, но эскиз сохранился. А Андрей Вознесенский посвятил ей целых три стихотворения и даже подписал сборник: «Эх, Лиля, почему мы не встретились в те дни?». Конечно, меня назвали в честь булгаковской Маргариты – мама всегда говорила, что это предопределило мою судьбу.

Она кокетливо поправила ожерелье и огляделась с видом королевы, осматривающей владения.

– Кстати, – добавила она, понизив голос, – вчера я переставляла книги в отделе русской классики и почувствовала… странное волнение, потом лёгкий шорох. Словно дух Эммы Бовари решил прогуляться между стеллажами. Вы ведь знаете, что места, где хранятся старые книги, особенно чувствительны к тончайшей энергетике?

Лев Константинович, услышав это, деликатно кашлянул:

– Маргарита Феоктистовна, опять ваши мистические теории? – В его голосе не было насмешки, лишь добродушное недоумение. – Книги – это прежде всего знания. Вот, например, этот новый справочник по истории книгопечатания… – Он протянул ей том. – Здесь куда больше волшебства, чем в вашем мистицизме.

– Знания без мистики – как чай без сахара, – парировала Маргарита Феоктистовна, но книгу взяла, с любопытством разглядывая переплёт. – Хотя, должна признать, оформление превосходное.

Надя молча наблюдала за этой маленькой сценой и слегка улыбалась. Лев Константинович со своей верой в порядок и логику, Маргарита Феоктистовна с её театральными рассказами – они были как две стороны одной книги: одна – строгий шрифт на белой бумаге, другая – витиеватые маргиналии на полях.

Надя невольно сравнивала коллег с героями любимых книг: Лев Константинович напоминал ей мудрого, неторопливого Платона Каратаева, а Маргарита Феоктистовна – эксцентричную, полную тайн Анну Шерер.

Вернувшись домой после работы, Надя предвкушала очередной тихий вечер. Покормив кота Гешу, она подошла к стеллажам с книгами. Дома у неё тоже была своя библиотека, которая была ее гордостью – коллекция редких томов, но не просто собрание раритетов, а уникальные издания, которых не найти ни в одной библиотеке. Здесь хранился подлинник «Фауста» Гёте (Faust, Eine Tragödie) в издании 1808 года с пометками на полях, оставленными неизвестной рукой; потрёпанный том «Ключа Соломона» (Clavicula Salomonis) на латыни, где каждая страница была украшена загадочными символами; рукописная копия «Книги Еноха» на старославянском с иллюстрациями, выполненными киноварью и сусальным золотом; сборник персидских суфийских притч – «Гулистан» Саади; альманах алхимических трактатов XVI века, где формулы и рецепты соседствовали с астрологическими картами.

Но среди этих сокровищ была одна особенная книга – та, что Надя с мамой купили много лет назад на восточном базаре в Самарканде. Она помнила тот день, как вчера.

В воздухе витал аромат пряностей, жареного миндаля и тягучего опиумного дыма. Среди разноцветных тканей и медной утвари прятались лавки антикваров. В одной из них, в углу, сидел старик‑араб с лицом, изрезанным глубокими морщинами; его глаза светились странным, почти неземным светом, а в руках он держал курительную трубку.

Женщины разглядывали древние манускрипты и потрёпанные временем тома, как вдруг обнаружили её – тяжёлую книгу в кожаном переплёте с потускневшими серебряными рунами. На корешке едва читалась надпись на незнакомом языке – то ли старославянском, то ли каком‑то неведомом диалекте.

Страницы из желтоватой бумаги, исписанные причудливыми символами, светились приглушённым бирюзовым светом и словно двигались при долгом взгляде. Когда Надя коснулась обложки, старик вдруг произнёс на ломаном русском с гортанным акцентом:

– Не всякий достойна раскрыть её тайна. Но кто прочитать её, видеть мир иначе. Он познать то, что скрыто от других… но плата за знание…

Мама не дала ему договорить и отмахнулась:

– Чушь и мистика!

Старик посмотрел на неё так пристально, что она замерла. Книга стоила немыслимых денег, но мама, увидев, как загорелись глаза Нади, достала кошелёк:

– Эх, ладно. Иногда нужно позволить себе волшебство.

Надя часто брала книгу с полки: листала страницы, вчитывалась в странные символы, пыталась разобрать обрывки фраз на разных языках. В ней будто смешались отрывки из алхимических трактатов, средневековых легенд и стихов, которых она нигде больше не встречала.

Она поставила книгу на место и направилась на балкон – открыть окно, вдохнуть прохладный вечерний воздух. И замерла.

На перилах сидел чёрный ворон. Не шевелился. Только глаза – яркие и острые – смотрели прямо на неё. Птица была необычайно красива: перья глубокого чёрного цвета с металлическим блеском переливались при каждом движении.

Надя медленно подошла ближе. Птица не шелохнулась. Она протянула руку, но ворон даже не вздрогнул. Тогда Надя принесла из кухни кусочек хлеба и положила на перила. Птица лишь склонила голову, будто изучая её, но к еде не притронулась.

– Ты откуда взялся? – спросила Надя.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.