Вечная мерзлота.

— Фотограф, значит, — протянул он. — Художник блошиного стиля. Видел я ваши работы в интернете. Вы всё мертвечину снимаете. Ржавчину любите. Думаете, это философия. А это просто лень. Мертвое снимать легко, оно возражать не станет.

У Евгения дернулась щека. Старик бил точно в цель, в самую уязвимую точку его творческого метода. Холод промолчал, стиснув зубы.

— Крыша тебе… — старик пожевал губами, беззвучно перекатывая слюну. — На крыше сквозняк злой. Продует твои мозги окончательно. Они у тебя и так набекрень, судя по куртке. Зимняя, а на дворе август.

— Она дышащая, — автоматически буркнул Евгений. — Мембрана Gore-Tex.

Старик вдруг издал звук, похожий на кашель курильщика, но быстро переросший в сухой смешок. Он смеялся долго, раскачиваясь на своем ведре. Смех сотрясал его тщедушное тело, обнажая редкие желтые зубы.

— Дышащая! — выдавил он сквозь смех. — Мать сыра-земля тоже дышащая, пока трактор не приедет. Ладно, Гортекс. Куда денешься. Любопытство сгубило кошку, а скука убьет старого дурака. Полезай. Только учти: вниз смотреть страшно будет. У людей внизу лица мелкие становятся, как у тараканов. Сразу видно, кто куда бежит и зачем гадит.

— Я не боюсь высоты, — сказал Евгений.

— Высоты все боятся, — отрезал старик. — Кто говорит обратное, тот либо идиот, либо мертвый. Бояться надо падения. А высоту любить надо. Чем ближе к небу, тем дальше от людской суеты.

Он тяжело поднялся с ведра. Суставы затрещали так громко, что Евгений испугался, не переломится ли дед пополам. Росту в нем оказалось неожиданно много — долговязый, сгорбленный вопросительный знак.

Старик прошел мимо Евгения, обдав его волной концентрированного запаха старости, дыма и каких-то специфических мазей. Он подошел к стене, которую Евгений принял за глухую кладку. Протянул руку в темноте куда-то вправо. Раздался щелчок. Часть стены со скрежетом отошла внутрь.

Тайный ход. Старая панель обслуживания лифтов или вентиляционная шахта.

— Лифт давно не ходит, — пояснил старик, оглядываясь через плечо. — Придется ножками. Сорок метров, говоришь? Для меня теперь Эверест. Старые кости давление чуют. Как низина начинается — ломит всего. А на вокзале плита гуляет, проседает. Мы ведь на бывшем болоте стоим. Город-то наш плавает.

Они начали подъем. Винтовая лестница была металлической, сваренной из арматурного прута. Свет от керосиновой лампы старика метался по стенам, создавая жутковатые тени. Евгений шел вторым. Он смотрел под ноги, выбирая места, где решетка не прогнила окончательно. Воздух становился заметно холоднее с каждым витком спирали. Конденсат капал сверху, попадая за шиворот. Капли были ледяными.

— Тушенку принес? — внезапно спросил старик, не оборачиваясь. Голос гулко отдавался в трубе лестницы.

Евгений остановился.

— Что?

— Банку тушенки, — повторил старик. — Говядина высший сорт. Барнаульского завода. Или Йошкар-Олинского. Главное, чтоб жир желтый был, застывший. И лаврушка в банке настоящая, а не бумажка крашеная. Принес?

— Нет, — растерялся Евгений. — Меня никто не предупреждал…

— Никто никогда никого не предупреждает, — философски заметил старик. — Жизнь — это внезапная таможня. Всегда найдется пошлина. Хочешь пройти — плати. Кровью, потом или тушенкой. Крови у тебя мало, ты прозрачный. Потеешь вряд ли — в твоем чехле от скафандра. Значит, едой будешь платить.

— У меня нет с собой еды, — честно признался Евгений. — Есть деньги. Карточка.

Старик резко остановился на площадке очередного пролета. Обернулся. В свете лампы его лицо казалось вырезанным из старого дуба.

— Деньги здесь не растут, парень, — тихо и очень серьезно сказал он. — Деньги — это цифры на бумаге. А желудок цифрами не набьешь. Развертайся. Спускайся. Без гостинца хода нет.

Это был тупик. Евгений почувствовал знакомое чувство бессилия. День летел псу под хвост из-за банки консервов. Портфолио останется незаконченным. Срок подачи заявки горит.

— Здесь поблизости есть круглосуточный магазин? — спросил он, стараясь сохранить остатки достоинства.

— Есть, — кивнул старик. — За путями, возле бани. «24 часа». Но оттуда сюда ходу десять минут. А мне ждать недосуг. У меня смена заканчивается. Вернее, началась. Ночь — мое время. Днем я сплю, как крот.

Евгений посмотрел вниз, в черный провал лестничного колодца. Потом вверх, откуда тянуло свежим, влажным воздухом настоящей ночи.

Сдаться? Из-за тушенки?

Холод ненавидел бытовую глупость обстоятельств. Вселенная строит грандиозные препятствия, а он гибнет перед закрытой дверью из-за отсутствия просроченного мяса.

— Жди здесь, — бросил он старику.

Спускаться спиной вперед по винтовой лестнице было самоубийством. Евгений развернулся и начал движение, контролируя каждый шаг. Сердце колотилось уже не от физической нагрузки, а от бешеной злости на абсурдность бытия.

Магазинчик «24 часа» действительно оказался недалеко. Освещенный ядовито-синим неоном павильон стоял как космический корабль среди пустыря, заваленного шлаком. Сонная продавщица лениво посмотрела на бледного парня в огромном бушлате, возникшего посреди ночи.

— Тушенку, — выдохнул Евгений, кладя на прилавок мятую купюру. — Самую лучшую. Самую дорогую.

— Какую? — зевнула женщина. — Белорусскую? Курганскую?

— Где жира побольше. Желтого. И банку покрупнее.

Продавщица скрылась в подсобке. Через минуту вернулась с огромной жестянкой весом граммов восемьсот. Этикетка изображала довольную корову на фоне золотых полей. Цена кусалась — почти треть той суммы, что оставалась у Евгения на проезд до школы на неделю.

— Пакет нужен? — спросила продавщица.

— Нет.

Он схватил банку, чувствуя ладонями смертельный холод металла. Метнулся обратно к вокзалу. Бежал, не разбирая дороги, перепрыгивая через лужи. Страх того, что старик ушел, заперев люк изнутри, гнал его сильнее любого допинга.

Люк был открыт. Темнота внутри дышала ровно.

Евгений взлетел по ступеням, прыгая через две. Керосиновый свет встретил его на уровне третьего этажа.

— Быстро бегаешь, — одобрительно прохрипел старик. — Легкие чистые. Не городские.

Евгений молча протянул банку. Ему не хватало дыхания на слова.

Старик взял тушенку двумя руками. Повертел, рассматривая этикетку в тусклом свете лампы. Кивнул каким-то своим мыслям.

— Годная, — вынес вердикт. — Правильный ГОСТ. Держи.

Он полез в свой жилет из покрышек и извлек связку ключей. Огромных, латунных, размером с ладонь. Таких ключей не существовало в двадцать первом веке. Эти ключи открывали врата, а не двери.

— Держись за ремень, — приказал старик, вешая лампу на специальный крюк на поясе. — Тут последние два марша крутые пошли, голова может закружиться. Отвык твой вестибулярный аппарат от правды.

Они продолжили восхождение. Последний пролет был самым тяжелым. Лестница закончилась, перейдя в вертикальную скоб-трап, вмонтированную прямо в кирпичную кладку вытяжной трубы.

Старик двигался удивительно ловко для своего возраста. Цеплялся за скобы клешнями своих рук, покрытыми черной сетью вен и пигментных пятен. Добравшись до самого верха, он уперся головой в квадратную крышку люка. Толкнул.

Крышка не поддалась.

— Заржавела, зараза, — пропыхтел он. — Сейчас мы ее… уговорим.

Он навалился плечом. Послышался скрежет, затем звук отрываемого от рубероида металла. Люк пошел вверх. Вниз посыпались крошки засохшей смолы и голубиный помет.

В проем ударил холодный ночной воздух. Настоящий ветер.

Запах озона, речной воды и гниющих водорослей заполнил легкие Евгения. Он вдохнул полной грудью, впервые за вечер почувствовав, что дышать приятно.

— Давай, — старик протянул руку вниз, хватая Евгения за предплечье железной хваткой. — Вылезай. Да не топчись по коньку, шифер хрупкий стал. Ступай по балкам.

Евгений выполз на крышу.

Огромное пространство плоской кровли раскинулось вокруг. Слева возвышалась башня с часами — циферблаты давно осыпались, обнажив металлический каркас стрелок. Справа — шпиль со звездой, покрытый зеленой патиной.

А впереди, со стороны водохранилища, крыши не было. Вернее, заканчивалась кирпичная парапетная стена, а дальше — пустота.

Евгений подошел к краю. Сел на широкий карниз, свесив ноги. Высота захватывала дух.

Тиховодск лежал внизу россыпью серых коробок. Редкие пятна фонарей чертили прямые линии улиц. Река была черной, маслянистой. На противоположном берегу горели факелы нефтебазы — вечные оранжевые огни преисподней. Звезд не было видно из-за городской засветки, небо казалось низким и пыльным.

Но горизонт… Горизонт был чист. Там, где черная вода сливалась с чуть более светлым черным небом, дрожала тонкая, идеально ровная нить. Граница миров.

— Красиво, да? — Старик сел рядом. Расстояние между ними было приличным, но голоса разносились отчетливо. — Отсюда город кажется игрушечным. Можно накрыть ладонью. Когда туман падает, вообще сказка. Будто сидишь на облаке, а под тобой ничего нет. Пустота одна.

— Зачем вы здесь живете? — спросил Евгений, доставая камеру. Руки немного дрожали от адреналина и холода. — Один. Среди голубей и сквозняков.

Старик долго молчал, глядя на огни бакенов далеко в воде.

— А куда мне идти? — наконец ответил он. — Пенсии три тысячи рублей. Государству я задолжал самим фактом рождения, долги вычитают. Детей бог не дал. Женщины любят тех, кто тепло приносит, а я всю жизнь холод собирал. Здесь моя библиотека. Каждая трещинка на этом кирпиче — книга. Я знаю, в каком году клали этот раствор. В пятьдесят четвертом. Песок тогда возили с левого берега, там ракушечник крупный, потому штукатурка и сыпется быстрее.

Он похлопал себя по карману штанов.

— Я каждую ночь обхожу дозором владения. Проверяю, не течет ли где. Голубей гоняю, они стропила клюют. Лампы керосиновые жгу. Электричество нам отрезали еще при Ельцине. Говорят — неплательщики. А кому платить, если порта нет?

Старик вдруг хитро прищурился.

— Ты вот снимаешь смерть. А я живу посередине между смертью и жизнью. Внизу — живые копошатся, греются друг о друга, обманывают, детей рожают. Наверху — птицы летают, им законы физики писаны. А я тут, на стыке. Ветры слушаю. Они знаешь что говорят? Что скоро сдует всё это. Весь ваш пластик, весь ваш профлист. Останется только кирпич. И вода.

Евгений поднял камеру. Объектив нацелился на линию горизонта. Автофокус плясал, пытаясь зацепиться за границу тьмы. Пришлось перейти на мануал. Кольцо фокусировки крутилось с приятным, тугим сопротивлением.

— Вы странный, — сказал Евгений, делая первый пробный кадр. Длинная выдержка превращала воду в гладкое зеркало.

— Был бы нормальный, на кой бы ты ко мне лез? — усмехнулся старик, доставая из другого кармана складной нож. — Ну-ка, подержи лампу.

Евгений перехватил горячую «летучую мышь». Старик встал, подошел к печной трубе, обложенной белым силикатным кирпичом. Присел на корточки. Клинок ножа звякнул о металл.

Евгений обернулся. Старик вскрывал подаренную тушенку. Прямо на крыше, сидя под звездным (невидимым) небом, опираясь спиной на трубу.

— Огонь есть? — спросил старик, закончив борьбу с крышкой. Та отошла с сочным чавканьем. Комната наполнилась запахом настоящего, плотного мясного жира и лаврового листа. Аромат был настолько мощным, домашним и первобытным, что у Евгения свело скулы.

— Не курю, — ответил он.

— Эх, молодежь… — старик вздохнул. — Всё готовое вам подавай. Ни огня, ни терпения.

Он запустил палец в банку, подцепил кусок волокнистого, темно-красного мяса, переложенного белыми пластами застывшего сала. Отправил в рот. Жевал он медленно, обстоятельно, кадык на тощей шее ходил ходуном. Ел он не как бомж — жадно, глотая куски, — а как священник принимает причастие.

— Хорошая тушенка, — констатировал он с набитым ртом. — Спасибо, парень. Долг платежом красен.

Старик вытер пальцы о край телогрейки. Достал из нагрудного кармана сложенный вчетверо лист бумаги. Протянул Евгению.

— На. Держи. Это пропуск. Формуляр обходчика. Старая печать еще советская. Если менты на обратном пути примут — покажешь. Скажешь, дядя Костя велел выпустить. Дядя Костя меня зовут. Константин Петрович. Хотя Петрович — это для солидности. Батя мой Петром не был.

Евгений взял бумагу. Плотный картон. Выцветшие фиолетовые штампы «Допущен к работам на высоте».

— Почему вы мне помогаете? — спросил он. — Я вам никто.

Дядя Костя улыбнулся. Морщины вокруг глаз собрались лучиками. В свете керосиновой лампы его лицо перестало быть страшной маской и стало просто лицом очень уставшего, доброго старика.

— Потому что ты один ходишь, — просто сказал он. — Нормальные дети сейчас клей нюхают или в телефоны орут. А ты рассвет идешь ловить. Это уважительная причина. Небо любит тех, кто к нему ползет сам, а не на лифте ездит. Лифт душу выдавливает. Понял?

Евгений не знал, что ответить. Он кивнул.

— Понял.

— Ну и ладушки, — старик поднялся, хрустнув коленями. — Пойду я вниз. Ноги мерзнуть стали. А ты работай. До рассвета еще час. Самое синее время. Самый лучший свет. Только шарф перевяжи, у тебя горло открыто. Застудишь — голос пропадет. А фотограф без голоса — это полчеловека. Поругаться-то хочется иногда, мир несовершенен.

Дядя Костя подошел к скоб-трапу. Обернулся.

— И это… тушенку оставь. Я ее после дождя съем. Когда суставы выламывает, мясо хорошо помогает. Как лекарство принимаю.

Он исчез в люке. Деревянная крышка легла на место с мягким стуком.

Евгений остался один.

На сорокаметровой высоте.

Между свинцовой водой и пыльным небом.

Он перевязал флисовый бафф, закрывая шею. Поправил перчатки.

Достал второй объектив — телевик.

Впереди, над кромкой дальнего леса, начало проявляться едва заметное изменение цвета. Черный уступал место глубокому индиго. Температура воздуха упала еще на градус. Камера в руках начала остывать, передавая холод металлу пальцев.

Евгений прижался щекой к наглазнику видоискателя.

Белый шум города внизу стихал. Начиналась симфония холодного утра.

Глава 6. Обморожение.

Утро в Тиховодске всегда начиналось с поражения света. Солнце, даже если ему удавалось пробиться сквозь плотную пелену облаков, вязло в желтоватом тумане, который местные называли «испариной водохранилища». Этот туман не приносил свежести; он пах мокрым бетоном, сгоревшим угольным шлаком и безнадежностью.

Евгений вышел из подъезда ровно в семь сорок пять. Сорок минут пешком до школы — это было не просто расстояние, это был ритуал настройки оптики перед погружением в чужеродную среду.

На улице стоял тот специфический холод ранней осени, который пронизывает глубже зимней стужи. В минус двадцать понятно, как одеваться: слои, мембрана, защита. А при плюс четырех, когда воздух сырой, а ветер дует со стороны реки, кость промерзает насквозь за считанные минуты. Евгений называл это состояние «точкой обморожения» — когда кожа еще теплая, но внутри тканей уже начинается кристаллизация боли.

Он поднял воротник бушлата. Тяжелая ткань легла на щеки, отсекая ледяные лезвия ветра. Руки он держал глубоко в карманах, сжимая в правой латунный Zippo, отобранный у Клыка месяц назад во время одной из мелких стычек. Не для самообороны — зажигалка была слишком легкой для серьезного удара. Это был якорь. Металлический предмет, напоминающий о том, что мир состоит не только из мягкой, податливой человеческой плоти, но и из твердого, честного металла.

Школа номер три гудела, как растревоженный улей, еще издалека. Двухэтажное здание из желтого силикатного кирпича, окруженное голыми тополями, которые торчали из асфальта, как гнилые зубы. Асфальт двора был покрыт сетью трещин, заполненных грязной жижей. Идеальная карта распада.

Главный вход представлял собой эпицентр хаоса. Старшеклассники сбились в плотные группы, создавая водовороты человеческого трафика. Дым дешевых сигарет смешивался с выхлопами старых «Жигулей», высаживающих первоклассников. Шум стоял такой, что мозг Евгения автоматически включил фильтр белого шума, приглушив частоты человеческих голосов и оставив только низкий гул толпы.

Он шел по краю этого месива, вдоль забора-рабицы, внимательно глядя под ноги, чтобы не вступить в лужу. Его стратегия выживания в школе строилась на невидимости. Быть тенью, скользящей вдоль стен. Он почти достиг спасительного крыльца.

— Эй, Художник.

Голос ударил в спину не звуковой волной, а физическим ощущением опасности. Инстинкт заставил плечи подняться к ушам. Евгений узнал этот тембр сразу — сиплый, с ленцой, голос человека, которому никогда не приходилось торопиться, потому что мир сам прогибался под его шаг.

Данила «Клык» Серов отделился от своей свиты. Он двигался плавно, враскачку, как крупный хищник семейства кошачьих. На нем была черная кожаная куртка-косуха, надетая поверх спортивного костюма с тремя белыми полосками. Контраст выглядел нелепо и угрожающе одновременно. Косуха делала его похожим на призрака из девяностых, случайно заблудившегося во времени.

Свита — трое парней помельче, Лось, Гном и Серый — остались стоять у трансформаторной будки, медленно пережевывая жвачку и сплевывая на асфальт. Они были декорацией. Театр одного актера.

Евгений остановился. Разворачиваться резко нельзя — это провоцирует атаку. Медленно, словно поворачивается ржавый флюгер, он перенес вес на другую ногу и посмотрел на Данилу.

— Деньги принес? — спросил Клык вместо приветствия. Он подошел вплотную, нарушив зону личного пространства. От него пахнуло дешевым одеколоном «Фаренгейт» (купленным явно с лотка на рынке) и сладковатым запахом анаши, которую они наверняка курили за гаражами перед школой.

— Какие деньги, Данила? — Евгений смотрел чуть выше правого глаза собеседника. Старая психологическая уловка: прямой взгляд в глаза воспринимается как вызов, взгляд в точку между бровями — как анализ угрозы.

— За охрану, — широко улыбнулся Клык. Улыбка обнажала металлические фиксы слева, которые жутко блестели на солнце. — Ты же теперь человек занятой. По ночам лазишь, фотографируешь. Портфель свой дорогой носишь. Там аппаратуры небось на сто тыщ. Райончик у нас дикий, сам знаешь. Шпана всякая ходит. Могут телефон отжать. Или камеру разбить. Я слышал, стекла нынче дорогие.

Это была классическая постановка. Данила не просил. Он предлагал услугу, которая Евгению была не нужна. Но отказ от услуги означал признание того, что услуга тебе не требуется, а значит, ты считаешь себя сильнее предлагающего. В иерархии дна слабость карается немедленно.

— Мне не нужна охрана, — ровным голосом ответил Евгений. Он чувствовал, как пальцы ног в тонких кедах начинают терять чувствительность от холода, стоящего на месте. Температура тела падала. Начиналась стадия настоящего обморожения — защитная реакция организма, сужающего сосуды конечностей ради спасения ядра.

Улыбка Данилы дрогнула и превратилась в оскал.

— Гордый, да? — он цыкнул зубом. — Интеллигент. Думаешь, раз слова умные знаешь, так тебя трогать нельзя?

Один из шестерок — Лось — хохотнул. Это был сигнал. Звук щелчка предохранителя в механизме насилия.

Евгений молчал. Молчание в таких ситуациях работает лучше любых слов. Оправдание — это трещина. Объяснение — приглашение к диалогу. Диалога быть не могло. Здесь работала только физика тел.

— Значит, не понимаешь по-хорошему, — вздохнул Данила, театрально разведя руками. — Ну, придется по-плохому. Воспитательный процесс.

Он сделал резкий выпад левой рукой, пытаясь схватить Евгения за лямку рюкзака. Это был стандартный прием: дернуть на себя, сорвать равновесие, заставить противника открыться, пока он ловит баланс.

Но Евгений не играл в эту игру.

Вместо того чтобы сопротивляться рывку или отступать, он качнулся *навстречу* движению, уходя влево по диагонали. Одновременно его правая рука вылетела из кармана. Не для удара. Для захвата.

Пальцы сомкнулись на запястье Данилы не в попытке удержать, а в жестком контроле большого пальца. Классический рычаг кисти, которому Женьку два года назад научил отчим Витя, показывая приемы задержания дебоширов на заводе. Правда, Виктор учил ломать, а Евгений использовал технику айкидо — перенаправление энергии.

Рука Данилы оказалась вывернута. Клык потерял центр тяжести. Пытаясь вернуть контроль, он всей массой повис на своем же плечевом суставе.

— Ай, су… — начал он, но осекся.

Евгений не стал завершать бросок. Ему не нужен был бой. Бойня привлекает внимание учителей, вызывает полицию, ведет к протоколам. Ему нужно было сохранить статус-кво. Показать зубы, не проливая крови.

Он просто нажал чуть сильнее на основание большого пальца Данилы. Сустав хрустнул — сухо, отчетливо, как сломанная ветка. Не болезненно-безнадежно, а предупреждающе.

— Статика, Данила, — тихо сказал Евгений прямо в ухо скривившемуся от неприятной боли противнику. — Изучай сопротивление материалов. Если приложить силу перпендикулярно вектору движения рычага, точка слома наступает быстрее, чем объект успевает среагировать. Сегодня я нажимаю на один ньютон. Завтра — на десять. Выбирай коэффициент упругости своего запястья.

Он отпустил руку.

Данила отшатнулся, прижимая кисть к животу. На лице сменилась целая гамма эмоций: ярость, боль, растерянность и, самое главное, страх непонимания. Хулиганы понимают кулаки. Они понимают палки. Они не понимают термодинамику и теорию рычагов, примененную к их пальцам. Это пугало больше всего — осознание того, что жертва играет по правилам другой вселенной.

— Ты попутал, очкарик? — просипел Клык, пытаясь восстановить доминирование через мат. Голос звучал неуверенно. — Да я тебя…

— Что ты сделаешь? — Евгений перебил его. Он сделал полшага вперед, снова сокращая дистанцию. Теперь уже Данила инстинктивно отступил на полступни назад, упершись спиной в забор-рабицу. Свита у будки замерла. Спектакль пошел не по сценарию. — Вызовешь старшего брата? Напишешь заявление участковому? Мы оба знаем, что твой брат сейчас ищет работу, а участковый пьет чай с моим отчимом. Мир тесен, Данила. Особенно наш маленький ледник.

Евгений достал из левого внутреннего кармана сложенный вчетверо лист бумаги. Протянул его дрожащей — то ли от холода, то ли от адреналина — руке Данилы.

— Здесь расчеты. Стоимость моего портфеля — двенадцать тысяч рублей на вторичном рынке. Амортизация объектива при твоем гипотетическом падении обойдется тебе в стоимость твоей почки. Страховой взнос за «охрану» составляет пятьсот рублей в неделю. Математическое ожидание прибыли отрицательное. Закрывай бизнес-план, Данила. Ищи других лохов.

Он развернулся. На этот раз движение было окончательным. Спиной к стае. Самое уязвимое положение. Сердце колотилось где-то в горле, но лицо оставалось маской из замерзшего фарфора. Каждый шаг отдавался болью в промерзших пальцах ног. Ботинки совершенно не держали тепло.

— Мы еще поговорим, — бросил ему в спину Клык. В голосе уже не было власти, только злоба загнанного в угол животного. — После уроков. За стадионом.

Евгений не обернулся. Он лишь слегка кивнул, не замедляя шага. Это был не знак согласия на драку. Это был автоматизм вежливости, доведенный до издевательства.

Школьный коридор встретил его привычным теплом батарей и запахом хлорки. Тепло начало возвращаться в конечности, и это возвращение сопровождалось миллионами иголок, впивающихся в кожу. Кровообращение восстанавливалось. Процесс крайне неприятный физически, но морально Евгений чувствовал странный подъем.

«Обморожение первой степени, — констатировал он мысленно, вешая рюкзак в шкафчик раздевалки. — Повреждения поверхностных тканей отсутствуют. Симптом "нестерпимого жара" при согревании пройдет через пятнадцать минут».

Первый урок — алгебра. Кабинет на втором этаже. Евгений сел за свою парту. Достал тетрадь.

Марина Власова, сидевшая впереди, обернулась. Ее глаза — обычно яркие и уверенные — сегодня казались воспаленными. Она смотрела на него долго, изучающе.