"Необыкновенные приключения кота Мурзяша в Сказкограде"
- -
- 100%
- +
— Здесь даже растения больны, — тихо сказала она. — Бедные... Они не виноваты. Их заставили служить тьме.
Мурзяш хотел что-то ответить, но не успел. Земля под лапами дрогнула. Раз, другой — и вот уже с тяжёлым, утробным ворчанием из-под мшистых кочек начали подниматься огромные фигуры. Сначала Мурзяшу показалось, что это гигантские грибы, какие рисовала дочка в своих книжках-раскрасках, — но нет. Это были не грибы.
— Заколдованные великаны! — ахнула Мия и одним движением запрыгнула на нижнюю ветку ближайшего дерева. — Смотрите, у них глаза!
И правда. У исполинов были глаза — пустые, чёрные, как два омута, в которых не отражалось ничего, кроме вечного сна. Они двигались медленно, но неумолимо, сметая кусты и молодые деревца, как сухую траву. Один из них замахнулся и швырнул в путников огромный булыжник. Мурзяш едва успел увернуться — камень просвистел над самой головой, взъерошив шерсть на загривке. Кот прижался к земле, сливаясь с тенью, и сердце его колотилось где-то в горле. Инстинкты кричали: беги, прячься, замри!
Но он вспомнил слова Старейшины. «Истинная смелость — это способность дрожать от ужаса и всё равно делать шаг вперёд».
Он не побежал. Он остался.
— Луна, сейчас! — крикнула Мия с дерева, и фея взмахнула волшебной палочкой.
С кончика сорвался ослепительный луч — не просто свет, а чистый, сконцентрированный солнечный зайчик, помноженный на древнюю магию. Он ударил в глаза ближайшему великану, и тот замер, заворчал растерянно, заслоняясь огромной ладонью.
— Бежим! — скомандовала Луна, и они бросились по тропинке, петляющей между замшелыми стволами.
Великаны ревели где-то позади, но двигались слишком медленно и вскоре отстали. Однако передышка оказалась недолгой. Тропинку перегородила живая изгородь из колючей дикой ежевики. Толстые, в палец толщиной, плети шевелились, переплетались, будто щупальца гигантского осьминога. Едва Мия попыталась обойти её стороной, как ветви метнулись вперёд и попытались обвить её ноги.
— Стоять! — Луна выбросила вперёд руку с заклинанием. С кончика палочки сорвались серебряные искры, и ветви на мгновение отдёрнулись, но лишь для того, чтобы через секунду ринуться вновь — ещё злее, ещё быстрее.
— Это не просто заклятие, — пропыхтела Мия, уворачиваясь от очередной колючей петли. — Это воля Мрачнодума. Она питается нашим страхом. Чем больше мы боимся, тем сильнее становятся чары!
Мурзяш почувствовал, как липкий холодок пробежал по хребту. Значит, колдун использует против них их собственный ужас. И что же делать? Он, самый трусливый кот во всех измерениях, был для такой магии идеальной мишенью.
И тут он заметил это.
Впереди, в просвете между стволами, что-то сверкало. Маленькое, но очень яркое — словно осколок упавшей звезды запутался в корнях старого дуба.
— Туда! — мяукнул Мурзяш, указывая лапой. — Смотрите, там что-то есть!
Они бросились к просвету, и ежевичные плети сомкнулись за их спинами с глухим, голодным шорохом. На поляне, залитой тусклым, словно профильтрованным сквозь грязное стекло, светом, лежало зеркальце. Крошечное, круглое, в простой серебряной оправе. Но когда Мия подняла его и перевернула, оказалось, что оно двухстороннее: одна сторона отражала всё как обычно, а вторая показывала странное, чуть размытое изображение, будто смотрела сквозь туман.
— Зеркало правды! — выдохнула Луна, и её глаза расширились. — Я думала, это легенда... Его создали эльфийские мастера ещё до прихода Мрачнодума. Одна сторона отражает истинную доброту сердца того, кто держит его в руках. А другая...
— ...рассеивает любые чары! — закончила Мия, и в её голосе впервые за всё путешествие прозвучала настоящая надежда. — Если в нём отразится доброта, ни одно злое заклятие не устоит.
Ветви ежевики снова ринулись вперёд. Луна, не раздумывая, выхватила зеркальце из рук Мии и выставила его перед собой той стороной, что рассеивала чары. И ветви замерли. Они дрожали, подёргивались, но не могли приблизиться — словно наткнулись на невидимую стену.
— Смотрите, получилось! — воскликнул Мурзяш.
— Но это значит... — Луна повернула зеркальце другой стороной и взглянула в него. На мгновение её лицо осветилось мягким, золотистым светом — это зеркало узнало доброту её сердца и отразило её обратно. — Да. С одной стороны оно показывает доброту того, кто держит его. А другой стороной — разрушает злые чары. Мы должны нести его перед собой. И помнить: пока в наших сердцах нет злобы и страха, зеркало будет нас защищать.
Они двинулись дальше. Вскоре тропинка привела их к реке — широкой, тёмной, с водой цвета олова. Едва Мия шагнула к берегу, как вода забурлила, вздыбилась высокими пенистыми валами, и из глубины донёсся низкий, угрожающий гул.
Луна спокойно подняла зеркало. Серебряный свет коснулся волн, и они опали, как проткнутый воздушный шарик. Река снова стала рекой — тихой, покладистой, и даже зажурчала весело, будто извиняясь за своё недавнее поведение.
Затем было болото. Топкое, чавкающее, окутанное радужной дымкой ядовитых испарений. Запах стоял такой, что даже Мурзяш, с его кошачьим носом, чихал и морщился. Но зеркало справилось и здесь: лучи света разогнали дымку, и тропинка через трясину проступила сама собой — ровная, сухая, надёжная.
Казалось, самое страшное позади. Но впереди уже вырастала стена.
Огромная, чёрная, ощетинившаяся тысячами терновых шипов, она уходила в небо так высоко, что не было видно верхушек. Воздух вокруг неё дрожал от напряжения, а колючки тихонько звенели, будто предвкушали добычу.
— Это главное заклятие, — прошептала Мия. — Сердце леса. Мрачнодум вложил в него всю свою силу.
Луна подняла зеркальце. Серебряный луч ударил в терновник, и ветви дрогнули, слегка раздвинулись, но лишь на ладонь. За ними была всё та же непроглядная тьма.
— Не работает, — растерянно прошептала фея. — Слишком могущественное заклятие. Одного зеркала недостаточно...
Она не договорила. Мурзяш, сам не зная почему, вдруг подошёл ближе и заглянул в зеркальце через плечо Луны. На мгновение он увидел своё отражение — серый кот с загадочными островами на боках и испуганными, но полными решимости глазами. И вдруг пятна на его шерсти вспыхнули — не чёрным, а чистым, золотым светом, словно звёзды, пробивающиеся сквозь ночную мглу.
— Что это?.. — ахнула Мия.
— Пророчество, — прошептала Луна. — Вот что значит «острова на боках». Это не просто отметины. Это карта. Карта звёзд, которые всё ещё верят в свет.
Мурзяш не понял до конца, о чём она. Но одно он знал точно: сейчас, в эту минуту, ему было не страшно. Впервые за всю свою жизнь — ни капли страха. Он взял зеркальце из рук феи, поднял его повыше и повернул так, чтобы солнечный луч, пробившийся сквозь терновые заросли, упал прямо на зеркало. Зеркальце поймало свет, умножило его, превратило в ослепительный сноп лучей, и этот сноп ударил прямо в сердце терновой стены.
Раздался страшный вой, будто тысячи голосов застонали в один момент — и терновые стены начали рассыпаться. Сначала медленно, потом всё быстрее и быстрее. Чёрные колючки осыпались пеплом, сухие стволы трескались и падали, открывая за собой проход.
Через несколько мгновений стена исчезла. Осталась только широкая, залитая солнечным светом тропа, ведущая вперёд — туда, где за лесом угадывались очертания башен Сказкограда.
— Ты гений, Мурзяш! — Луна подлетела к коту и звонко чмокнула его в нос. От неё пахло жасмином и волшебной пыльцой.
— Я всего лишь подумал про свет, — смущённо пробормотал кот. — Мне показалось, что зеркальцу просто не хватает солнца. Как цветку на мамином подоконнике. Мамой Мурзяш называл свою хозяйку, потому что именно она с самого начала окружила его любовью и заботилась о нём, как о родном. Она вклеила его изображение в Карту желаний ещё до встречи, она первой гладила его, кормила, шептала ласковые слова и видела в нём не просто кота, а члена семьи.
Мия рассмеялась — впервые за всё путешествие. Смех у неё был удивительный, переливчатый, как весенний ручей.
— Как цветку на подоконнике! — повторила она. — Мрачнодум триста лет плёл свои чары, а разрушил их домашний кот, который просто вспомнил про мамину хризантему. Знаешь что, Хранитель? Из тебя выйдет отличный герой!
Они зашагали по открывшейся тропе. Позади остался заколдованный лес, великаны, ежевичные путы, болото и терновая стена. Впереди, за последней грядой холмов, уже виднелись шпили Сказкограда, окутанные лёгкой, но зловещей серой дымкой — той самой, что навеял Мрачнодум.
Зеркальце бережно несли по очереди. Все самое интересное было впереди.
А в тот самый миг, когда последний шип терновой стены осыпался серым пеплом, далеко-далеко, в самом центре Сказкограда, дрогнули стены «Башни Сумерек». Высоко-высоко, в зале, где никогда не зажигали свечей и куда не проникал дневной свет, сидел в своём кресле, похожем на окаменевшего паука, колдун Мрачнодум. Его длинные, бледные пальцы сжимали подлокотники, а глаза — два тлеющих угля в глубоких глазницах — медленно раскрылись.
— Интересно, — прошелестел он, и голос его был похож на шорох сухих листьев, гонимых ветром по пустому двору. — Зеркальце... Наивные существа.
Он махнул рукой над тёмной чашей, стоявшей на подлокотнике, и в её мутной воде проступило изображение: серый кот с загадочными островами на боках, фея с серебристыми крыльями и растрёпанная эльфийка, шагающие по лесной тропе. Мрачнодум долго смотрел на них, и тонкие губы его искривились в подобии улыбки.
— Значит, вот ты какой, Хранитель, — прошептал он, разглядывая кота. — Маленький, пушистый, дрожащий... Но как же ты посмел не испугаться? Ах, ну да. Зеркало правды. Доброта сердца. Очень трогательно.
Он откинулся в кресле и задумчиво побарабанил пальцами по чаше. Изображение пошло рябью и исчезло.
— Что ж, — произнёс он наконец, и в его голосе прорезались стальные ноты, — пусть идут. Лес — это только прихожая. Сказкоград встретит их иначе. Там, где нет надежды, никакое зеркало не поможет. Посмотрим, хватит ли твоей доброты, котёнок, когда ты увидишь, во что я превратил город этот сказочный город. Посмотрим, что останется от твоей храбрости, когда ты войдёшь в мои владения.
Он поднялся — высокая, сухая фигура в развевающемся плаще цвета воронова крыла — и шагнул к окну, выходящему на затянутый серой дымкой город.
— Добро пожаловать в Сказкоград, Мурзяш, — прошелестел колдун, и тьма за его спиной сгустилась, готовая обрушиться на непрошеных гостей. — Я приготовил для тебя особенный приём.
Глава 4 «Темная Тень Сказкограда: Встреча со Злым Колдуном»
Они вышли из леса на рассвете.
Солнце только-только показалось над горизонтом — огромное, медово-золотое, обещающее тёплый день. Его лучи заливали холм, на котором стояли трое путников, и убегали дальше, в долину, где раскинулся Сказкоград.
Именно здесь, на вершине холма, Мия остановилась.
— Вот он, — прошептала она. — Смотри.
Кот шагнул вперёд и замер.
Город был прекрасен. Даже сейчас, даже под этим странным, будто выцветшим небом. Тысячи башен вздымались к облакам — тонкие, как стебли серебряной травы, увитые ажурными мостиками и переходами. Улицы спускались с холма террасами, и на каждой террасе когда-то цвели сады. Огромные деревья с кронами всех оттенков зелёного и золотого росли прямо посреди площадей. Фонтаны — десятки, сотни фонтанов — стояли неподвижно, но даже в их застывшей воде отражалось что-то величественное.
И над всем этим, в самом центре города, возносилась Башня. Высокая, немыслимо высокая, пронзающая облака. Когда-то её шпиль сиял серебром, и каждый рассвет на нём играли эльфийские арфисты, пробуждая город музыкой. Башня «Рассветной Песни» — так её называли в старых хрониках.
Теперь она была чёрной.
— «Покрывало Уныния», — прошептала Луна. Её крылья, обычно сияющие радужными переливами, потускнели, будто сам воздух давил на них. — Я читала о нём в древних свитках, но никогда не видела своими глазами. Это… это хуже, чем я думала.
Мурзяш прищурился, вглядываясь в город. Сначала он не понял, что именно его тревожит. Башни на месте, улицы на месте, дома целы… А потом он осознал.
Город молчал.
Не было слышно ни смеха, ни криков торговцев, расхваливающих товар, ни песен, ни звона посуды из открытых окон. Даже ветер не шумел в кронах. Тишина стояла такая глубокая, что Мурзяш слышал биение собственного сердца.
— Пойдёмте, — сказала Мия, и её голос прозвучал слишком громко в этой неестественной тишине. — Нужно спуститься. Только… приготовьтесь. Там всё не так, как должно быть.
Они пошли вниз по мостовой, выложенной перламутровыми плитами. Плиты потускнели и кое-где пошли трещинами. На обочинах росли цветы — те самые, что всегда сажали эльфийские садовники, — но теперь они были серыми. Не увядшими, не мёртвыми — просто серыми, словно кто-то выкрутил цвет на ноль.
Первого жителя они встретили у городских ворот. Старый эльф сидел на скамейке и смотрел прямо перед собой. Мия узнала его и ахнула:
— Мастер Филлиус! Гончар. Он делал лучшие вазы во всём Сказкограде. Его глазурь переливалась, как северное сияние…
Теперь мастер сидел, опустив руки на колени, и смотрел в пустоту. Перед ним на земле лежал гончарный круг — сломанный, покрытый пылью. Рядом стояли готовые горшки, но все они были одинаково серыми, без единой цветной искры.
— Мастер Филлиус? — тихо позвала Мия, наклоняясь к старику. — Это я, Мия. Дочь Ориона из квартала Гончаров. Вы меня помните?
Эльф медленно поднял голову. Его глаза были открыты, но смотрели сквозь неё — тусклые, пустые, как два затянутых льдом окна.
— Помню, — произнёс он без интонации. — Ты была весёлой девочкой. Теперь невесёлая. Никто невесёлый. Да и зачем?
Он отвернулся и снова уставился в пустоту. Мия выпрямилась, и Мурзяш увидел, как на её глазах блеснули слёзы.
— Он не виноват, — прошептала Луна, кладя крошечную ладонь на плечо подруги. — Это «Покрывало». Оно высасывает не просто радость — оно высасывает смысл жизни. Он не понимает, зачем вообще что-то делать, зачем творить, зачем жить. Это не грусть, Мия. Это пустота.
Они двинулись дальше вглубь города, и с каждым шагом зрелище становилось всё более гнетущим. На рыночной площади, где когда-то кипела торговля и звучала музыка, теперь стояли призраки. Эльфы, феи, гномы, лесные духи — все они были здесь, но двигались, как будто лунатики. Никто не разговаривал. Никто не улыбался. Торговые ряды были забиты товарами — свежайшими фруктами, тканями,всех цветов радуги, волшебными амулетами, — но никто не покупал и не продавал. Зачем? Ведь завтра будет то же, что и вчера.
— Смотрите, — тихо сказала Мия, указывая в сторону фонтана.
Фонтан «Танцующие Звёзды» — гордость Сказкограда. Когда-то его струи взлетали на десять метров вверх и переплетались в воздухе, создавая фигуры мифических существ. Сейчас он стоял сухой, а на его дне, среди пожухлых листьев, сидела маленькая фея. Её крылья, когда-то прозрачные и сияющие, теперь были тусклыми, надломанными. Она не плакала — она просто сидела, обхватив колени руками, и смотрела на каменное дно.
Луна подлетела к ней.
— Сестра, — позвала она. — Что случилось? Когда ты последний раз летала?
Фея подняла голову, и в её глазах Луна увидела то, от чего собственные крылья сжались от боли.
— Я не помню, — ответила фея безжизненным голосом. — Кажется, в прошлом году. А может, десять лет назад. Какая разница? Летать — не летать… Всё равно небо серое. Всё равно ветер холодный…
— Это ужасно, — прошептал Мурзяш, и его шерсть встала дыбом. — Это хуже, чем просто зло. Зло можно победить, с ним можно сражаться. Но как победить «всё равно»?
Мия сжала кулаки.
— Вот во что превратил Мрачнодум наш удивительный город!Он правит пустотой. Тем, что все живые существа перестают радоваться жизни. Перестают мечтать. Перестают даже бояться по-настоящему — потому что настоящий страх, требует желания жить.
Они шли по мёртвому городу, и Мурзяш всё глубже погружался в отчаяние. Вот эльфийские дети сидят на качелях, но качели не качаются — дети просто висят на цепях, глядя в пространство. Вот кузница гномов — горн погас, наковальня заржавела, а хозяин сидит у дверей и бессмысленно перебирает пальцами уголёк. Вот библиотека с распахнутыми дверями — книги выпали из шкафов, страницы шелестят на ветру, но никто не поднимает их, никто не читает.
— Как же вы терпите? — вырвалось у Мурзяша. — Триста лет! Как можно жить так триста лет?
— А мы не живём, — ответила Мия, и в её голосе прозвенела такая горечь, что кот осёкся. — Мы существуем. День за днём. Год за годом. Те, кто мог уйти, ушли. Остальные… привыкли. Это самое страшное — привыкнуть к пустоте.
Луна вдруг остановилась и подняла палочку. Её огонёк, единственный источник живого света в этом царстве серости, слабо мигнул.
— Я чувствую его, — сказала она. — Мрачнодум. Он рядом. Он знает, что мы здесь.
И в этот момент тени вокруг них начали двигаться.
Не так, как им положено двигаться от облаков или колышущихся ветвей. Они ползли. Текли. Стягивались к одной точке, словно вода, закручивающаяся в воронку. И в центре этой воронки, сотканной из тьмы и давящей тишины, начало формироваться нечто.
Воздух стал холодным. Птицы, ещё секунду назад сидевшие на карнизах, исчезли. Даже серые цветы на клумбах поникли ещё сильнее.
Из воронки шагнула фигура.
Высокая, неестественно худая, закутанная в длинный плащ, который не развевался на ветру, а струился, словно был соткан из живого дыма. Капюшон скрывал лицо, но из-под него выбивались две пряди — неестественно белые, как кости, обглоданные временем. А глаза… Глаза горели. Два тусклых, багровых угля в глубоких глазницах. Они не светили — они впитывали свет, и пространство вокруг них казалось темнее, чем всё остальное.
Мрачнодум собственной персоны.
Колдун остановился посреди площади — той самой рыночной площади, где когда-то танцевали и пели, — и медленно, с каким-то почти ритуальным достоинством, откинул капюшон. Его лицо оказалось неожиданным: не уродливым, не искажённым злобой, а… усталым. Словно он прожил тысячу лет и за это время ни разу не улыбнулся. Тонкие губы, острые скулы, глубокие складки у рта. И эта усталость пугала сильнее, чем любое уродство.
— Трое, — произнёс он, и голос его оказался тихим, почти еле слышным.
— Эльфийка, фея и… — он перевёл взгляд на Мурзяша и замолчал.
Пауза затянулась. Колдун смотрел на кота, и в его глазах, горящих багровым, мелькнуло что-то похожее на… узнавание?
— Интересно, — прошелестел он наконец. — Очень интересно. Серый странник с загадочными островами на боках. Я ждал тебя. Триста лет ждал.
Мурзяш почувствовал, как внутри всё холодеет. Он ждал? Его?
— Ты знал? — выдохнула Луна, и её крылья задрожали.
— Знал ли я? — Мрачнодум усмехнулся, и усмешка эта была похожа на трещину, пробежавшую по старому фарфору. — Девочка, это пророчество было написано ещё до того, как твои прапрабабушки научились летать. «Когда серый странник с загадочными островами на боках пройдёт сквозь „Завесу Миров“ пробудится „Спящая Звезда“, и пути миров соединятся вновь». Конечно, я знал. Я знал его наизусть. Я повторял его каждую ночь, глядя в потолок своей башни и гадая: когда? Когда же он наконец придёт?
Он сделал шаг вперёд, и каменные плиты под его ногами едва слышно зашипели, будто прикоснулись к раскалённому железу.
— И вот ты здесь, — продолжал он, разглядывая Мурзяша с каким-то странным, почти коллекционерским интересом. — Маленький. Пушистый. Дрожащий. Честно говоря, я ожидал большего. Думал, Хранитель окажется… внушительнее. Лев, единорог, дракон — что-то в этом роде. А тут кот. Обыкновенный домашний кот, который, судя по запаху, ещё вчера ел из пластиковой миски и гонял по полу фантик от конфеты.
— Я необыкновенный, — тихо сказал Мурзяш, и сам удивился тому, что вообще смог заговорить.
— Да? — Колдун склонил голову набок, и в его глазах мелькнул огонёк — незлобный, а почти… любопытный. — И что же в тебе необычного? Кроме, разумеется, этих пятен, которые кто-то поэтично назвал «островами»? Знаешь, что я вижу, когда смотрю на тебя? Я вижу страх. Густой, вкусный, наваристый страх. Ты боишься меня до дрожи. До поджатого хвоста. До шерсти дыбом. Я чувствую его — он как суп, который слишком долго варили на медленном огне. Ароматный. Питательный.
Он втянул воздух, и Мурзяшу показалось, что воздух вокруг стал холоднее.
— Я питаюсь страхом, котик. Это моя магия. Не тьма, не огонь, не проклятия древних — хотя я и это умею. Моя истинная сила — страх. Я нахожу его, выращиваю, собираю, как урожай. И знаешь, что самое прекрасное? Мне даже не нужно никого убивать. Убить — значит, лишиться источника. Гораздо вкуснее держать жертву живой. Пусть боится. Пусть просыпается в холодном поту. Пусть вздрагивает от каждого шороха. Годы. Десятилетия. Века!
Он обвёл рукой площадь, город, весь Сказкоград.
— Все они боятся меня. И пока они боятся, я бессмертен. Пока в Сказкограде есть хоть одно существо, которое ложится спать с мыслью обо мне, — я буду жить. Вот почему ваше пророчество такое… забавное. Вы думали, Хранитель — это тот, кто победит меня силой? Нет. Хранитель — это тот, кто не побоится. Тот, чей страх я не смогу съесть. И когда я смотрю на тебя, котёнок… — он наклонился ближе, и его багровые глаза оказались в нескольких сантиметрах от глаз Мурзяша, — …я вижу страх. Очень много страха. А значит, пророчество ошиблось. Ты — не Хранитель! Ты просто закуска!
В этот момент Луна рванулась вперёд. Её палочка вспыхнула ослепительным серебряным светом, и луч чистой магии ударил колдуна прямо в грудь. Мрачнодум пошатнулся, сделал шаг назад… и расхохотался.
— Фея, — произнёс он с почти отеческой интонацией. — Милая, храбрая фея. Твоя магия питается радостью и светом. А здесь, в моём городе, радости нет уже триста лет. Твоя палочка — просто красивая деревяшка.
Он щёлкнул пальцами, и с кончика палочки Луны сорвалась искра — жалкая, бледная, тут же погасшая в сумраке. Фея вскрикнула и отскочила, как ошпаренная, прижимая палочку к груди.
— Луна! — Мия метнулась к подруге, но колдун лениво взмахнул рукой, и из мостовой вырвались корни — чёрные, блестящие, покрытые колючками. Они обвились вокруг ног эльфийки, подняли её в воздух и швырнули о ствол ближайшего дерева. Мия вскрикнула от боли, но корни уже держали её, прижимая к коре, не давая пошевелиться.
— Не трогай их! — Мурзяш сам не понял, как его голос превратился в яростное шипение. Он выгнул спину, распушил хвост, и пятна на его боках — те самые загадочные острова — начали слабо светиться.
Мрачнодум замер.
На мгновение — на одно короткое, бесконечное мгновение — его лицо изменилось. Усталая маска дала трещину, и под ней мелькнуло что-то иное. Не страх. Скорее… узнавание. Словно он увидел то, чего не ожидал увидеть. То, чего ждал триста лет и уже перестал ждать.
— Острова, — прошептал он. — Они светятся. Я думал, это просто… рисунок. Шерсть. А они…
Он осёкся и отступил на шаг. Первый раз за весь разговор он отступил.
— Что ты такое? — спросил он, и его голос утратил прежнюю уверенность. — Ты не просто кот. Кто ты?
Мурзяш не ответил. Он и сам не знал ответа. Но он чувствовал, как что-то внутри него — что-то тёплое, древнее, до сих пор спавшее глубоко под слоями страха, — медленно просыпается. Пятна на боках пульсировали в такт сердцу, и с каждым ударом они светились всё ярче.
— Мия, — тихо позвал он, не оборачиваясь. — Ты можешь освободиться?
— Корни… слишком крепкие, — прохрипела эльфийка, пытаясь дотянуться до узелка с травами. — Мне нужно… ещё немного…
— У нас нет времени, — прошептала Луна, сжимая бесполезную палочку.
И тогда Мурзяш сделал то, чего никто не ожидал, даже он сам.
Он шагнул вперёд. Навстречу колдуну.
— Ты говоришь, что питаешься страхом, — произнёс он, и голос его почти не дрожал. Почти. — Ты говоришь, что видишь мой страх насквозь. И это правда. Я боюсь. Очень боюсь. Я всю свою жизнь боялся. Боялся громких звуков, незнакомых людей, пылесоса, закрытых дверей, высоты, падения, тебя. Но знаешь, что я понял за последние дни?
Он сделал ещё шаг. Пятна на его боках светились уже не слабо — они горели, как маленькие созвездия, пробивающиеся сквозь ночную мглу.
— Страх — это не слабость. Страх — это компас. Он показывает, где находится самое важное. Я боюсь потерять Мию. Я боюсь потерять Луну. Я боюсь не вернуться домой, к маме, к папе, к Полинке. Я боюсь за них. Понимаешь? Мой страх — не за себя. Мой страх — за тех, кого я люблю!
Мрачнодум молчал. Его багровые глаза расширились, а тонкие пальцы, унизанные тёмными перстнями, сжались в кулаки.
— Ты вор, — продолжал Мурзяш, и теперь его голос звучал громко, отчётливо, как никогда раньше. — Ты крадёшь чужую радость, потому что своей у тебя нет. Ты заставляешь других бояться, потому что сам боишься больше всех. Чего ты боишься, Мрачнодум? Одиночества? Забвения? Того, что однажды кто-то — какой-то маленький, пушистый, дрожащий кот — просто не испугается тебя?