- -
- 100%
- +
Мне сразу же и безо всяких экивоков дали понять, что на Закрытый факультет меня привлекают не из-за связей, коими, естественно я не обладаю, а исключительно из-за моего уникального аналитического аппарата.
“Своим “чистым незамутненным взглядом” Вы, детка, способны распутать узлы информационной войны и увидеть то, что другие предпочли бы спрятать на дне архивов” – так говорил мне мой научный руководитель.
Кто и каким образом сумел разглядеть в девочке, которая приехала из мира, где главными ценностями всегда оставались честный труд, слово чести и верность родному дому, феноменальные способности аналитика: там, где другие видят лишь сухие формулы или политическую игру, я моментально замечаю живую человеческую суть и скрытые логические подтексты. Именно этот взгляд позволил мне выиграть грант.
Ну, а отцовское воспитание дало мне защиту от внешнего лоска. Меня не впечатлить большими деньгами или громкими фамилиями, поэтому в элитарном Университете мне легко удается держаться с естественным достоинством.
Когда я начинаю вспоминать как это случилось, я сразу переношусь мыслями домой, к папе с мамой – на их уютную кухоньку, в те прощальные часы перед отъездом.
Кухонное окно до половины занесло снегом. На столе стоят две массивные глиняные кружки – папа их сам сделал – с густым черным чаем. Мама уже ушла спать, и в тишине квартиры слышался только мерный стук старых настенных часов.
Папа достал из кармана потертого домашнего пиджака старый деревянный штамп – семейную реликвию еще от его отца, моего деда – и медленно перекатывал его в ладонях. Потом долго и сосредоточенно разглаживал клетчатую скатерть.
– Знаешь, Ариша, – тихо проговорил он, и его глубокий, слегка глуховатый голос заставил меня поднять глаза. – Я ведь не за учебу твою боюсь. Ты у меня умница, любого профессора за пояс заткнешь. Я за сердце твое боюсь.
Он снова поднял на меня тяжелый, усталый взгляд:
– Ты уезжаешь за знаниями, дочка. Не за красивой жизнью, не за чужими сказками. Помни, кто ты и откуда. У них там свои законы, свои богатства, но честь у человека одна. Продашь ее – обратно не купишь.
Я оставила кружку и накрыла его широкую, шершавую ладонь своей тонкой ладошкой:
– Пап, ну ты чего? Я же простая девчонка, я туда работать, пахать еду, исследование писать. Какое сердце?
Отец посмотрел на меня с такой щемящей любовью и затаенной грустью, что на миг у меня перехватило дыхание:
– Мир там другой, дочка. Там у людей деньги другие, манеры другие, да и боги часто другие. Но пока ты веришь себе и помнишь наш дом – никто тебя сломать не сможет. Обещаешь, что если станет совсем туго – сразу мне скажешь? Без утайки?
– Обещаю, пап. Без утайки.
Я тогда крепко сжала папины пальцы, в подтверждение сказанного, даже не догадываясь, перед каким выбором поставит меня судьба, когда на одном полюсе окажется эта святая отцовская клятва, а на другом – Керим с его ослепительным миром и смертельные тайны “Черного корпуса”...
На следующее утро, прощаясь с родителями у дверцы такси, увозившего меня в аэропорт, я плакала и не знала, что через несколько месяцев окажусь под стрельчатыми сводами Закрытого Факультета, где слова отца о чести и чужих сказках станут моим единственным спасательным кругом среди вызовов и больших жутких тайн.
5. Горькая тайна
Тишина в коридоре спецкорпуса не была пустой – она давила на уши звоном, какой бывает после близкого взрыва.
Разговор про архив и новые разработки только что отзвучал за дверью декана.
Керим не двигался. Его пальцы, только что мягко переплетенные с пальцами Арины, омертвели и превратились в лед. Арина слышала, как прерывисто, с тяжелым физическим трудом он дышит – словно человек, которому в грудь со всего размаха прилетел тяжелый снаряд. В глазах восточного принца, всегда излучающих уверенность, искренний смех и мягкую харизму, застыл дикий, не помещающийся в сознании ужас. Голос за тяжелой дубовой дверью принадлежал его отцу – сомнений быть не могло… – человеку, который с самого детства был для Керима не просто родителем, а абсолютом, истиной в последней инстанции, образцом незыблемой чести и верности семье.
– “...чтобы твоя семья и коллеги продолжали верить, Садхир”, – снова прозвучал в памяти Арины бархатный, с едва уловимым, безупречным акцентом женский голос. В нем не было угрозы – в нем звучала спокойная, хозяйская уверенность профессионального вербовщика.
За дверью послышался сухой шорох отодвигаемого кожаного кресла и стук каблуков. Время на размышления вышло.
Арина не дала Кериму времени рухнуть в этот обвал. Включая холодный, въедливый аналитический ум – тот самый, за который ее и зачислили на этот закрытый, курируемый спецслужбами, факультет, – она действовала на чистых инстинктах. Вцепившись мертвой хваткой в лацкан его пиджака, Арина с силой потянула Керима назад, в глухую, налитую мраком тень широких листьев монстеры, где начинался стеклянный крытый переход в оранжерею.
Керим поддался как манекен – послушный, обесточенный и абсолютно слепой.
Лишь когда густая полутьма павильона накрыла их, а за спиной с глухим, окончательным щелчком закрылась дверь кабинета и удалились шаги, он словно очнулся от наркоза.
– Это... этого не может быть, – выдохнул он. Голос сорвался на сиплый, ломкий шепот. Керим отшатнулся к влажной, прохладной кирпичной стене и с такой силой запустил пальцы в густые темные волосы, будто хотел вырвать из головы только что услышанное. – Арина, ты слышала? Это был отец. Он не мог... Они говорили про архивы! Про какую-то легенду, про скрытые счета и разработки! Мой отец – декан! Он святой человек, он всю жизнь...
– Тише... Керим, смотри на меня, – Арина шагнула к нему вплотную, сдержанно и жестоко перебивая начинающуюся панику.
В полумраке оранжереи, среди душного запаха сырой земли, озона и тропических цветов, её глаза казались темными и невероятно, почти пугающе собранными. Она положила обе ладони ему на грудь, через расстегнутое пальто, поверх тонкой ткани рубашки, ощущая, как бешеный, рваный пульс колотит в его ребра.
– Милый! Слушай меня очень внимательно, – ее шепот прорезал мрак как ланцет. – Сейчас ты вернешься в свою комнату. Ты умоешь лицо холодной водой и не выплеснешь ни капли – ни единой эмоции! – из того, что сейчас чувствуешь. Ты не пойдешь к нему. Ты не вызовешь его на разговор. Ты будешь улыбаться ему за завтраком так же, как делал это вчера. Понял меня?
– Как я могу молчать?! – Керим перехватил ее запястья. Его хватка была почти больной – в ней перемешались отчаяние, мольба, удушающая боль и пробуждающаяся ярость восточного мужчины, у которого из-под ног выбили землю. – Он лжет! Лжет моей матери, лжет институту, лжет мне всю мою жизнь! И эта женщина... Кто она такая, Арина?! Кто держит в кулаке декана Ратхора?!
– Я не знаю. Пока не знаю, – жестко, но с бесконечной, почти материнской нежностью ответила Арина, подаваясь вперед и заставляя его посмотреть себе прямо в глаза. – Но если ты сейчас сорвешься, Керим, если выйдешь к нему с эмоциями – нас уничтожат за пять минут. Они просто закроют нам доступ к серверам, переведут тебя в другой ВУЗ, а меня отчислят и вышлют из страны быстрее, чем закончится эта неделя. Ты этого хочешь? Ты хочешь, чтобы нас с тобой развели по разным сторонам баррикад, на разные концы планеты?
Керим замер, тяжело и прерывисто дыша. Девушка с далекого Севера, которую он привык видеть утонченной, немного строгой, иногда смешливой и невероятно любимой, сейчас стояла перед ним как монолитный щит. В ее спокойствии была холодная стальная сила, которой ему, раздавленному предательством отца, сейчас катастрофически не хватало.
– Мы не будем действовать вслепую, – Арина сбавила тон до еле слышного, но четкого шепота, прижимаясь ладони к его горячим вискам. – Слушай наш план, Керим. Шаг первый: мы делаем вид, что ничего не произошло. С завтрашнего дня ты начинаешь аккуратно, без фанатизма, но постоянно и внимательно наблюдать за расписанием отца и его встречами вне института. Никаких расспросов, никакой заинтересованности – только фиксация времени и дат.
Керим сглотнул, чувствуя, как ее уверенность постепенно проникает в застывшие вены.
– Шаг второй, – продолжала Арина, не разжимая объятий. – Я подаю заявку на расширенный доступ к архивным делам нашего факультета. Официальный повод: моя курсовая по информационным потокам. Там должны быть следы грантов и фондов, через которые идут деньги.
И шаг третий: ты аккуратно прощупаешь Надыма. Не открывайся ему полностью, но посмотри на его реакцию, когда при нем упомянут имя той женщины или старые архивы. Надым ближе к твоему отцу, чем мы. Он может знать больше, чем говорит.
– Надым? – переспросил Керим, и в его голосе промелькнула новая тревожная тень. – Ты думаешь, Надым может быть в деле?
– Я думаю, что верить сейчас мы можем только друг другу, – отрезала Арина. Она приподнялась на цыпочках и прикоснулась губами к его горячей, вздрагивающей щеке, даря ему то единственное тепло, которое удерживало его от падения в бездну. – Мы разберемся во всем, Керим. Обещаю. Сложим этот пазл кусочек за кусочком. Но играть мы будем по моим правилам: холодно, тихо и на опережение. А теперь – расходимся. По одному. С интервалом в десять минут. Иди.
Керим еще секунду всматривался в такое знакомое, милое лицо девушки, затем крепко, до хруста сжал ее ладони в своих, кивнул и, бесшумно растворившись в тени оранжереи, шагнул к выходу.
Арина осталась в гулкой, пахнущей прелой зеленью тишине, прижавшись спиной к холодному стеклу. Ее собственное сердце колотилось где-то у самого горла, но разум уже набрасывал первые шифрованные строки для личного дневника.
Она не сказала Кериму то, что хранила в себе уже почти месяц – после того откровенного разговора с Надымом. Не сказала, потому что это могло сломать его бесповоротно.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.