Связанные пророчеством

Вероника

Меня зовут Вероника Веселова. Ирония, заключенная в фамилии, стала не просто фоном, а моей второй кожей, мундиром, который я носила с детства, не смея его сбросить. «Веселова» - будто тонкая, изощренная насмешка судьбы, дань той жизни, которой я никогда не жила и, как казалось, никогда не смогу жить. Во мне, в самой моей молекулярной структуре, не было отведено места легкости, тому самому беззаботному, заразительному смеху, который, судя по книгам и фильмам, должен пузыриться в юности. Вместо этого я с младых ногтей научилась поражать серьезностью, ответственностью, невысказанными ожиданиями. Это стало для меня единственно возможным. Попытка провернуть что-то иное вызывала панический спазм.

Мне двадцать четыре. Мой мир - это трехкомнатная квартира в панельной девятиэтажке, где время замедлило свой бег, подчинившись тихому, но неумолимому ритму, задаваемому двумя женщинами. Мама, чье молчание о прошлом стало прочнее и непроницаемее бетонных стен нашего дома. Ее прошлое - это закрытая книга, запертая на семь печатей, и ключ она давно выбросила. И бабушка Тася - Таисия Петровна - мой настоящий полюс, заменившая мне и отца, и подругу, и строгого, но справедливого судью. Она была живой историей, ходячей моралью, воплощением «как надо». Отец для меня - пустое место, призрак, имя и лицо которого были стерты с такой тщательностью, будто его никогда и не было. Мать вычеркнула его из нашей реальности одним резким движением, оставив в качестве объяснения лишь скупую, отточенную как лезвие формулировку: «Узнал о тебе и ушел». Не «нас бросил», не «разлюбил», а именно «узнал о тебе». Эта фраза с годами не тускнела. Она висела вечным, незримым предостережением, оберегающим меня от подобных, роковых ошибок. От ее ошибок. Я была фактом, который заставил мужчину уйти. Этот урок был усвоен мной на клеточном уровне.

Бабушка растила меня не на сказках, а на суровых, выстраданных рассказах о погибшем на войне деде, на незыблемых догматах чести, порядочности и долга. Ее воспитание - это был не просто свод правил, типа «мой руки перед едой». Это был прочный, теплый, но невероятно плотный кокон, сплетенный из «девочки так себя не ведут», «что люди подумают?», «твоя главная ценность - твое доброе имя». Из этого кокона я так и не нашла в себе сил, да и желания, вырваться. В двадцать четыре года мое тело, молодое и на вид здоровое, оставалось неприступной крепостью, которую не брала ни одна осада. Ни робкая, ни настойчивая. Девственность в моем случае - не осознанный выбор и уж тем более не добродетель. Это скорее диагноз. Психосоматический блок. Проклятие, выкованное самой чистой, самой жертвенной любовью бабушки, которая хотела для меня только лучшего, ограждая от всех шипов этого мира.

Я не могла сказать, что совсем не привлекала внимания. Зеркало в прихожей, старое, с чуть потемневшей амальгамой, показывало мне объективные данные: стройную, подтянутую фигуру (спасибо пешим прогулкам и отказу от фастфуда), прямые светлые волосы, падающие на плечи аккуратным, неброским каскадом, и лицо… Лицо с правильными чертами, но с слишком спокойными, почти отрешенными голубыми глазами. В них читалась не загадка, а усталость. Усталость от постоянного внутреннего цензурирования. Но стоило лишь чьему-то взгляду задержаться на мне чуть дольше обычного, а пальцам - коснуться моей кожи с намерением, выходящим за рамки формально-дружеского, как внутри срабатывала сигнализация. Тихая, но неумолимая. Руки сами собой складывались в баррикаду на груди, плечи напрягались, а разум начинал твердить заученную, вбитую с детства мантру о «единственном и любимом», о «сохранении себя». Это был не голос желания, а голос страха.

Страха оказаться использованной, обманутой, осмеянной. Страха повторить судьбу матери, стать той, из-за кого уходят.

Я слушала подруг за обедом в больничной столовой - я стала врачом - их восторженные, сбивчивые, переполненные эмоциями истории о свиданиях, постели, ссорах и примирениях. Внутри меня в такие моменты шевелилось что-то острое, горькое и тягучее - не то зависть к этой легкости, не то чувство глубокой, калечащей ущербности. «Со мной что-то не так, - шептал внутренний голос. - Я сломана». Но кокон, сплетенный из бабушкиных «правильно» и материнского «не наступай на те же грабли», был прочнее любой логики и любого смутного желания. Он был моим домом, моей тюрьмой и моей броней.

Самым страшным, самым непростительным грехом для меня была ложь. Не мелкая, бытовая, а та, что калечит душу. Она вонзилась в меня в восьмом классе, приняв облик обычного, ничем не примечательного парнишки с доверчивыми карими глазами и смешными веснушками на носу. Его имя, клянусь, уже стерлось из памяти, растворилось, осталось лишь смутное ощущение - тепло его немного потной, нервной ладони в моей во время нашего первого и последнего «свидания». Мы гуляли после школы по осеннему парку, пили из одной бутылки слишком сладкую газировку, и он носил мой перегруженный учебниками рюкзак. Для меня, тихой отличницы, это была первая, робкая, пугающая попытка настоящей дружбы с представителем противоположного пола, окрашенная смутной, далекой надеждой на что-то большее, красивое, что жило где-то в книгах и должно было случиться когда-нибудь потом, в далеком, взрослом будущем. Я позволяла себе мечтать о совместном выполнении домашнего задания, о прогулках, может, даже о поцелуе в щеку под Новый год. А потом, всего через пару дней, я случайно, застряв у раздевалки, услышала, как он, краснея до корней волос и запинаясь, но с явной бравадой, рассказывал кучке приятелей грязные, пошлые, абсолютно выдуманные подробности нашего «секса». Моя выдуманная «распущенность», мое «желание» стали притчей во языцех. Взгляды одноклассников, сначала любопытные, потом сальные, усмешки, шепот за спиной, похабные надписи на моей парте - все это жгло меня изнутри сильнее любого огня. Он украл у меня невинность, которой я ему не отдавала и не собиралась, - он украл ее грязным враньем, опозорив, превратив мою первую робкую привязанность в похабный анекдот. Бабушка, увидев мое подавленное состояние, не стала выяснять подробности. Она просто взяла меня за руку, пошла в школу и оформила перевод. В ту, старую школу, в тот коридор с его смехом, я не вернулась бы под дулом пистолета. Предательство вкуса той газировки и тепла его ладони стало навсегда связано с холодом одиночества.

Спасалась я одним - учебой. Мир людей был непредсказуем и жесток, а мир наук - строг, логичен и справедлив. Меня манили незыблемые законы биологии, объяснявшие работу сердца, и хаотичная, но подчиняющаяся формулам алхимия химических реакций. Еще с детства, когда болела наша кошка Мурка, я интуитивно, по едва уловимым признакам, понимала, что с ней. Игра в доктора была не игрой, а самым настоящим призванием, бегством в мир, где можно было что-то исправить, исцелить, навести порядок. Лечить подругу от простуды, бабушку от давления, того же кота - мои руки словно сами знали, что делать, куда нажать, что приложить. Так, почти без раздумий, я оказалась в медицинском, а затем - в серых, пахнущих антисептиком и отчаянием стенах городской больницы, в должности врача-психиатра (официально - психоневролога). Я лечила чужие нервы, чужие панические атаки и депрессии, словно пытаясь методично, по учебнику, навести порядок в том хаосе, что тихо и безнадежно царил внутри меня самой. Свои тревоги я оставляла за дверью кабинета, надевая белый халат как доспехи.

Однажды ночью, когда я заканчивала смену, заполняя кипу бумаг, на скорой привезли в мой стационар. Это было не по моему профилю, но дежурный терапевт попросила помочь. Санитары выкатили носилки, и я увидела бабушкино лицо.

Ее милое, родное лицо было искажено страшной, асимметричной гримасой, которую я знала по учебникам неврологии - левосторонний паралич. Инсульт. Она была в сознании. Ее глаза, всегда такие живые, умные, всепонимающие, смотрели на меня в ужасе и беспомощности, словно застрявшие в этой внезапно предавшей ее плоти. Я, врач Вероника Веселова, отдавала четкие распоряжения медсестрам, голос не дрогнул ни разу, руки не задрожали. Внутри же что-то огромное и важное разорвалось с тихим, хрустальным звуком. Пропасть между профессиональным «я» и внучкой стала непроходимой. Через несколько дней, несмотря на все усилия, бабушка впала в кому и тихо ушла, не простившись, не успев сказать мне последнее «будь умницей».

На похоронах, под монотонный, ледяной шепот ноябрьского дождя, нас было всего трое: мать, стоящая поодаль, какая-то старая, плачущая подруга бабушки из давнего прошлого, и я. Я смотрела, как простой деревянный гроб медленно, с противным скрежетом, скрывается в сырой, темной земле, и не чувствовала ничего. Ни боли, ни тоски, ни даже облегчения. Просто пустота. Абсолютная, звонкая, как лед. Все эмоции, казалось, были потрачены за те несколько дней у больничной койки. Мать, ее лицо было бледным и растерянным, попыталась обнять меня за плечи, ее прикосновение было чужим, тяжелым и обжигающим, как утюг. Я инстинктивно, резко сбросила ее руку, даже не взглянув, и пошла прочь от могилы, не видя дороги, не чувствуя под ногами земли. Кто-то кричал мне вслед - мать или та старая женщина, - но звуки не долетали, потеряв всякий смысл, как радиопомехи. Я шла по мокрому асфальту, а в ушах стоял лишь нарастающий вой ветра в голых ветвях и глухой, ударный стук собственного сердца - отсчет последних секунд какой-то жизни.

Последнее, что я успела осознать - это ослепительный, размытый свет фар, вынырнувших из-за поворота, слепящий, как прожектор на допросе. И химическая вонь гари от резко заблокированных шин, смешанный с запахом мокрого асфальта и осенней гнили. Потом - короткий, оглушительный удар.

Глава 1

Лариэль

Ледяной ветер осени, пахнущий гниющей листвой и сыростью приближающейся зимы, свистел в ушах. Я не ощущал его холода - лишь легкое раздражение, тонкую, как лезвие ножа, нервную ноту, что вибрировала в крови. Утро. Объезд границ. Рутина, от которой зависело выживание того, что осталось от моего народа.

Мой взгляд скользил по опушке, выискивая малейшее движение в сплетении вековых стволов и чахлого подлеска. Лес Эллендор, некогда сиявший изумрудной магией, теперь дышал тяжело и прерывисто. Воздух, пропитанный влагой, отдавал сладковатой вонью тления. Это было проклятие. Конец всего.

Они снова были здесь, - беззвучно констатировал я, следя за тем, как мой лейтенант, Фаэлан, указывает на свежие следы - глубокие, с характерным отпечатком когтистых лап. Оборотни. Проклятый народ, бич нашего существования. В отличие от эльфов, чьи женщины рожали одного ребенка раз в столетие, сберегая свою силу и магию, и чьи браки были прочнейшим союзом душ, оборотни плодились с безрассудной, животной скоростью. Их кланы жили по законам стаи: сильные самцы, плодовитые самки, ежегодный приплод. Они не строили, не творили - они потребляли. Пожирали пространство, ресурсы, саму жизнь.

Я сжал поводья, и мой белый конь, Сильван, взмахнул гривой, словно чувствуя гнев седока. Грусть, тяжелая и неизбывная, как туман над болотами, сдавила горло. Я - повелитель эльфов, потомок королевской династии, чья кровь текла в жилах с начала времен, - был свидетелем медленного угасания собственного рода. Наши города пустели, колыбели молчали десятилетиями. Эльфийки предпочитали сохранять свои стройные, бессмертные тела для искусства и магии, а не для пеленок и бессонных ночей. Рождение наследника в семье стало величайшей редкостью, почти чудом. А чудеса, увы, кончились.

И пока мой народ вымирал, Проклятие пожирало землю. Черные болота, возникшие столетия назад из ниоткуда, как раковая опухоль на теле Лавии, медленно, но неотвратимо расползались. Я видел, как за долгую жизнь некогда плодородные долины превращались в зловонную, пузырящуюся жижу, как вековые деревья чернели и рушились в труху, как сама магия истончалась и умирала в этих местах. Оборотням, с их растущим как на дрожжах населением, приходилось все туже. Голод делал их отчаянными. И отчаянные звери - самые опасные.

«Сегодня тихо», - мысленно отметил я, завершая объезд. Слишком тихо. Эта тишина была обманчивой, натянутой, как струна перед выстрелом.

Внезапно с севера донесся отдаленный лай, металлический лязг и короткий, яростный вой, оборвавшийся рыком. Я резко развернул Сильвана и помчался на звук, чувствуя, как ледяной комок тревоги сжимается у меня в груди. Ветер свистел в ушах уже не просто раздражающим фоном, а набатом, рвущим тишину. Просеки и тропы мелькали за спиной, сливаясь в полосатый коридор из серого неба и черных стволов.

На небольшой поляне, окруженный кольцом эльфийских воинов с обнаженными клинками, стоял он. Оборотень. Не в своей звериной форме, а в гибридной - двуногий, покрытый бурой шерстью, с вытянутой волчьей мордой, с которой капала слюна. Янтарные глаза пылали яростью. Он был могуч, его мышцы играли под грубой кожей, но против десятка изящных клинков эльфов его сила ничего не значила. Его уже сковали магическими путами, светящимися холодным синим светом, которые впивались в плоть при каждой попытке двинуться, источая легкое шипение. На земле валялись двое наших воинов - один недвижим, с неестественно вывернутой рукой, другой, прижимая рану на боку, сидел, прислонившись к дереву. В воздухе витал едкий запах крови, пота и звериной псины. Я медленно подъехал, остановив коня в паре шагов, окидывая взглядом картину. Сильван беспокойно переступил с ноги на ногу, фыркнув в сторону пленника. Я ощущал на себе его ненавидящий взгляд, острый, как жало.

- Что привело тебя в мой лес, щенок? - спросил я с ледяным презрением, позволяя каждому слову обрести вес и падать, как камень. - Здесь не водятся олени для твоей стаи. Лишь тень и смерть для непрошеных гостей.

Оборотень хрипло засмеялся, оскаливая клыки, между которыми повисла кровавая нить слюны.

- Охотился, ушастый. А разница? На вашей земле, на нашей... скоро ее не будет. Болота не спрашивают, чей это лес. Они приходят, как приходит зима, и все становится их добычей. Мы лишь... идем впереди, расчищаем путь. Ваши деревья скоро станут гнилыми корягами в черной воде. И что тогда будут стоить ваши границы и ваша древняя кровь?

Я внимательно смотрел на него, на эту груду мышц и ярости, в которой едва теплилась искра разума, задавленная инстинктами выживания и размножения. В его словах была ужасающая, извращенная логика вредителя, который, пожирая дом, считает, что завоевывает его.

- В твоих словах есть горькая правда, - холодно парировал я, не повышая голоса. - Но разве твои вожди не понимают? Чем больше ваших щенков рождается, тем быстрее вы сами себя загоните в ловушку. Вы пожираете будущее, в котором не останется места ни для кого. Вы не заселяете земли - вы опустошаете их. И, опустошив, окажетесь на голой скале, окруженные морем собственных отбросов.

- Наши женщины сильны! Они рожают воинов! - прорычал оборотень, дернувшись против пут. Синий свет коварно вспыхнул, заставляя его застонать от боли. Шерсть на его загривке дымилась. - А вы... вы, эльфы, высохли, как старые ветки. Ваш род - прах на ветру. Наших воинов - легионы! Мы сотрем ваши хрустальные города в пыль и займем ваши земли! Мы выживаем! Это главный закон - сильный выживает, слабый сгнивает. И вы сгниете первыми!

Я слегка наклонился в седле, приблизив лицо к оскаленной морде пленника. Наше дыхание смешалось - холодное, спокойное мое и его, горячее, прелое, пахнущее падалью и гневом.

- Вы можете попытаться, - прошептал я так тихо, что слова едва долетели до ушей оборотня, но прозвучали сокрушительно ясно в наступившей тишине. - Но даже если вам удастся стереть нас с лица Лавии, что вы получите? Мир, отравленный до самого сердца. Черную гниющую пустыню, где не вырастет ни травинки. Вы не завоюете наш дом. Вы лишь ускорите свой конец, став могильщиками для собственных детей. Вы умрете последними, в муках голода и безумия, на руинах всего, что могло бы быть прекрасным. Вы будете питаться друг другом в ямах, наполненных болотной жижей, и последний звук, который вы услышите, будет не победный рев, а хлюпанье трясины, засасывающей последнего из вас. Вот ваш закон, щенок. Закон самоуничтожения.

В янтарных глазах на мгновение мелькнуло нечто, похожее на сомнение, тень холодного ужаса перед пустотой, которую он не мог осмыслить, но его тут же затмила слепая, животная ярость, отрицающая все, что не сулило сиюминутной добычи или борьбы.

- Врешь! Мы выживем! Мы всегда выживаем! Мы переплывем любую грязь, переждем любую зиму! Мы - стая! А стая сильнее одинокого хищника, даже если тот стар и мудр! Ты боишься, ушастый! Боишься, что твой род исчезнет, и не останется даже памяти о вашей хрупкой красоте!

Я выпрямился. Внезапная усталость, тяжелее кирасы, сдавила мои плечи, словно на них опустилась вся тяжесть веков, которые я прожил, и всех веков, которых уже не будет. Говорить с ними было бессмысленно. Они видели только следующий прием пищи, следующую территорию для захвата. Они не мыслили категориями веков, магии, гармонии, круговорота жизни, который они разрывали на клочья. Их вселенная ограничивалась желудком и инстинктом размножения.

- О чем я, собственно, говорю, - мой голос вновь обрел стальную твердость, полную отвращения и ледяного презрения. - С блохастым псом, который не видит дальше собственной миски. Уберите это с моих глаз. В подземелье. Через три дня казнь на главной площади. Пусть все увидят, что ждет тех, кто посягнет на Эллендор. И пусть его шкура послужит предостережением для других, у кого еще осталось хоть капля трусливого ума.

Воины дружно толкнули пленника. Тот, фыркнув, с гордым, почти царственным видом повел плечами, скидывая их руки, будто отряхиваясь от назойливых мух. Его поза говорила о вызове, но в глубине янтарных глаз, когда он на мгновение отвел взгляд от меня, читалась та самая тень - не страх смерти, а смутное предчувствие той пустоты, о которой я говорил.

- Я пойду сам, - прохрипел он, выпрямив спину. - Мне не нужна помощь увядающих цветов. Наслаждайтесь своим покоем. Он не продлится вечно.

Я наблюдал, как фигуру оборотня уводят вглубь леса, в сторону крепости, и ощущал не победу, не удовлетворение от выполненного долга, а лишь тяжелую, тягучую горечь, похожую на вкус полыни. Еще одна смерть. Еще один шаг к пропасти, который мы делаем вместе, враги, обреченные на гибель в одной, но по-разному понятой, драме. Его казнь не остановит Проклятие, не замедлит рост болот, не заставит эльфиек рожать чаще. Это был всего лишь жест отчаяния, попытка отгородиться от неизбежного еще на один день, еще на одну ночь.

- Фаэлан, командование передаю тебе, - сказал я лейтенанту, не глядя на него, уставившись в спину удаляющегося пленника. - Добей раненых, если магия бессильна. Похорони павшего с почестями. Удвой патрули на северном рубеже. Им нужен был разведчик, а не просто охотник. Значит, за ним последуют другие.

Тот молча склонил голову, его лицо, обычно невозмутимое, было напряженным. Он тоже все понимал.

- Исполню, ваше величество. И... вы не могли поступить иначе.

Это была попытка утешения, пустая и бесплодная, как все в наши дни. Я лишь махнул рукой, не в силах произнести еще хоть слово. Мне нужно было сбежать от этого места, от этого запаха, от звука цепей и тяжелого дыхания побежденного зверя. Я развернул Сильвана и направил его прочь от границы, в самое сердце леса, туда, где еще оставалась тень былой красоты, воспоминание о том, каким мир был когда-то, - к водопаду Аэлиндир, Падающей Слезе.

Конь, будто угадывая мои мысли, рванул с места легким галопом, унося меня от поляны, от следов борьбы, от запаха смерти. Мы мчались по древним тропам, где мох глушил стук копыт, а ветви, казалось, расступались перед нами, ненадолго возвращаясь к жизни. Я закрыл глаза, вдыхая воздух, который с каждым шагом становился чище, теряя сладковатую вонь тления. Ему, этому лесу, и мне, его королю, нужно было одно и то же - смыть с себя это утро. Смыть липкий налет страха, едкую копоть ненависти и горький привкус неизбежного конца, который висел в воздухе, гуще осеннего тумана. На мгновение, под рев живой, падающей воды, я хотел забыть о войне, которая не закончится с нашей победой, ибо победы не будет, и о тихом вымирании, которое страшнее любого боя. Я просто хотел услышать, как плачет водопад, один на всех - и за эльфов, и за оборотней, и за всю умирающую Лавию.

Глава 2

Заркан

Я стоял на пороге родильной пещеры, и этот счет отдавался в висках тяжелым, мертвенным звоном. Десять новых дыханий, смешавшихся с привычным смрадом пота, молока и влажной шерсти. Десять парящих комочков, прижавшихся к исхудавшим телам матерей. Десять голодных ртов.

Не гордость распирала грудь, а ледяная, тошнотворная жуть. Каждый новорожденный волчонок был гвоздем в крышку нашего общего гроба. Я - Альфа, вождь, отец стаи. А что я мог дать им? Пустые желудки и вид на черную язву болот, что подбиралась к нашим стенам с каждым восходом луны. Земли ужимались, словно шкура на костре. Дичь, некогда кишащая в чащобах, стала призраком. Охотники возвращались с пустыми руками и потухшими глазами, и в их взгляде я читал немой вопрос, который скоро превратится в обвинение.

Эльфы. Мысль о них вскипела в крови, горячей и горькой. Их проклятый Эллендор все еще ломился от жизни. Они, с их вечной, надменной грацией, владели плодородными долинами и чистыми реками. И что они с этим делали? Собирали ягоды, пили росу и любовались на свои хрустальные башни! Их женщины рожали раз в сто лет, их род таял на глазах. Зачем им столько пространства? Просто чтобы любоваться закатом?

Я пытался говорить. Посылал парламентеров с белыми флагами. Ответом были изящные стрелы, вонзающиеся в глотки моих посланников. Они не видели в нас разумных существ - лишь диких зверей, подлежащих истреблению. Они вырезали логова, не щадя ни старейшин, ни щенков. И да, мы платили им той же монетой. Эта война стала порочным кругом, где оба танцора истекают кровью, упрямо отказываясь упасть первым.

Но они правы в одном. Мы исчезнем. Все. И это их вина. Проклятие. Я не знал деталей, но в легендах стаи жила память: когда-то миром правили Ангелы. Это была эпоха баланса. А потом пришли эльфы. Их магия, их жажда власти возмутили небесный порядок. И небеса ответили Черной Скорбью - болотами, что пожирали мир. Эльфы погубили себя сами, а теперь тянули в небытие всех остальных. Ярость, жгучая и бессильная, требовала выхода. «Охотиться, - пронеслось в голове. - Добыть пищу. Или сдохнуть с честью.»

Я отдал приказ всем боеспособным самцам прочесать окрестные леса, зная, что это даст лишь горсть костей. А сам, не сказав никому, двинулся к границе. К запретной черте. И тут, словно насмешка судьбы, я его увидел. Олень. Великолепный, сильный самец. Гора мяса. Спасение для десятка щенков. Радость, дикая и первобытная, ударила в голову. Я забыл обо всем - об опасности, о стражниках. Зверь во мне взял верх над вождем. Я ринулся вперед. И в этот миг из-за деревьев, бесшумно, как тени, возникли они. Эльфийские дозорные. Оленя я не поймал. А вот сам угодил в ловушку. Магические путы опутали мое тело, вызывая жгучую боль, подавляя волчью суть. Идиот. Просто идиот.

А потом появился ОН. Лариэль. Повелитель эльфов. Он подъехал на своем белом коне, и мне показалось, что сама смерть смотрит на меня глазами цвета старого золота - холодными, безразличными.

- Что привело тебя в мой лес, щенок? - спросил он. Голос был ровным, как гладь озера перед бурей.

- Охотился, - выдохнул я вслух, ненавидя собственную слабость.

- А что, в ваших лесах всю живность переловили?

Насмешка в его тоне заставила меня оскалиться. «Злорадство.»

- Наши семьи голодают! А вас и так немного осталось, - бросил я, пытаясь вернуть себе крупицу достоинства.

- Может, не стоит так плодиться?

Удар пришелся точно в больное место. Я и сам ловил себя на этой мысли. Но признать это перед врагом? Никогда.

- Наши мужчины сильны! А женщины плодовиты! - прорычал я. - А ваш род скоро исчезнет! Наших волков становится все больше! Мы уничтожим вас и займем ваши земли!

Лариэль наклонился, и его шепот был острее любого клинка.

- Даже если вам удастся стереть нас с лица Лавии... что вы получите? Мир, отравленный до самого сердца. Черную гниющую пустыню. Вы умрете последними.

Я вздрогнул, потому что знал - это правда. Чистая, неоспоримая, страшная правда. Наша ярость, наша борьба - всего лишь агония.