Правила виноделов

В школе была всего одна комната, и ученики презрительно относились к сиротам, которые изредка появлялись на уроках. Особенно заносились дети из семей, где их самих унижали (одно с другим, как известно, связано). Так что Гомер шесть лет обучался скорее бойцовским качествам, чем наукам. Он часто пропускал уроки – три четверга из каждых четырех, еще раз в неделю из-за опоздания поезда да зимой несколько дней по болезни. А в сильные снегопады поезда вообще переставали ходить.

Уроки были и в самом приюте, из Порогов приезжали сюда две учительницы и учитель, которые тоже страдали от капризов тогдашних железных дорог. Одна учила сирот математике; вообще-то, она была счетоводом на текстильной фабрике – «настоящий живой бухгалтер», говорила о ней сестра Эдна; только почему-то этот «живой бухгалтер» категорически отказывался учить детей алгебре и геометрии, явно предпочитая умножению и делению сложение и вычитание (Гомер был уже великовозрастным юнцом, когда доктор Кедр обнаружил, что он не знает таблицы умножения).

Грамматику и правописание преподавала в Сент-Облаке состоятельная вдова водопроводчика. Методика у нее была жесткая и запутанная. Она давала ученикам цепочки слов без заглавных букв и знаков препинания, изобиловавшие к тому же ошибками. Надо было исправить в словах ошибки, соединить их в предложения и расставить по местам точки и запятые. Затем вдова исправляла работы цветными чернилами, отчего окончательный вариант сильно смахивал на черновик мирного договора между двумя малограмотными воюющими сторонами. Самый текст всегда оставался загадкой для Гомера, даже после всех ее исправлений. А дело было в том, что тексты она брала из семейного псалтыря. Гомер же в церкви ни разу не был и ни одного псалма не слыхал; рождественские гимны, которые пела миссис Гроган, он, конечно, знал, но вдова была не так глупа и к рождественским песнопениям в своих целях не прибегала. Гомер столько бился над разгадыванием этих шарад, что по ночам его стали мучить кошмары.

Историю преподавал школьный учитель на пенсии из Кэмдена, несчастный старикан, живший в семье дочери, так как сам о себе он уже заботиться не мог. Учебников у него не было, и всю историю он излагал по памяти, считая, что даты вообще ни к чему. Он мог полчаса с пафосом ораторствовать о Месопотамии, но стоило ему на миг умолкнуть – перевести дух или глотнуть воды, – он вдруг оказывался в Трое или Риме; иногда он выдавал длинные пассажи из Фукидида, но, запнувшись, заканчивал их Наполеоном на Эльбе.

– Он умеет раздвигать исторические горизонты, – сказала как-то сестра Эдна доктору Кедру. – Это развивает в детях чувство исторической всеобщности.

– Всякий раз, как я пытаюсь вникнуть в то, что он говорит, – возразила сестра Анджела, возведя глаза к небу, – мне приходит в голову сотня доводов в пользу войны.

Насколько Гомер понял, сестра Анджела хотела этим сказать, что не следует слишком долго заживаться на этом свете. Нетрудно догадаться, ввиду всего этого, что учение нравилось Гомеру гораздо меньше любой приютской работы.

Из всех занятий Гомер больше всего любил готовить доктору Кедру кусок для вечернего чтения в спальне мальчиков; наметить число страниц, которых хватило бы на двадцать минут, – дело нелегкое, ведь Гомер вслух читал медленнее, а про себя быстрее, чем доктор Кедр. Двигаясь черепашьим шагом, доктор Кедр читал «Большие надежды» Диккенса несколько месяцев, а «Давида Копперфильда» больше года. Окончив «Копперфильда», доктор Кедр объявил Гомеру, что начнет сначала «Большие надежды» – ведь все воспитанники, слушавшие этот роман, кроме Гомера разумеется, успели к этому времени покинуть приют.

Впрочем, мало кто из них понимал Диккенса. Его язык был слишком труден, да они вообще еще плохо понимали язык взрослых обитателей Сент-Облака. Но доктора Кедра это не смущало, главное – читать вслух. Того, кто не понимал, словесный поток убаюкивал, а те немногие, что следили за ходом событий, получали возможность хотя бы во сне покинуть на крыльях фантазии Сент-Облако.

Диккенс был любимым писателем доктора Кедра. И конечно, он не случайно выбрал эти романы, ведь в том и другом говорилось о судьбе сироты. («Что, черт побери, можно еще читать сиротам?» – вопрошал он в своем дневнике.)

Воображение Гомера живо рисовало ему картины и образы диккенсовских романов; виселица на болоте «со свисающими с нее цепями, в которые некогда был закован пират», сирота Пип и арестант Магуич, прекрасная Эстелла и мстительная мисс Хэвишем обогащали яркими подробностями его сновидения. Заснув вечером после чтения доктора Кедра, он следовал за призрачными тенями матерей, исчезающих из Сент-Облака под покровом темноты, садился с ними в почтовый вагон, запряженный лошадьми, а позднее в автобус, пришедший на смену вагону, – это новшество было для Гомера зримым свидетельством прогресса. Правда, автобусы в Сент-Облаке не прижились. И с тех пор женщины приходили и уходили пешком, что познакомило Гомера с оборотной стороной прогресса.

Матерей он часто видел во сне, а вот мужчины… Хоть бы один раз женщина пришла сюда не одна! Где же они были, что делали, пока женщина оставалась в Сент-Облаке? Гомеру очень нравился отрывок из «Больших надежд», где Пип, отправляясь в путь, говорит: «Туман, лежавший повсюду, величаво поднялся, как занавес, и предо мной без конца и края распростерлась земля». Любой мальчишка из Сент-Облака предостаточно знал о туманах. Они заволакивали реку, городишко, приют. Ползли сверху от Порогов-на-третьей-миле, поглощали родителей. И те исчезали навсегда, канув в мутное молоко тумана.

– Гомер, – как-то сказал доктор Кедр, – придет день, и ты увидишь океан. Ты уже знаешь горы. Но горы по сравнению с океаном ничто. Над побережьем часто висит туман. Он бывает гуще, чем у нас. А когда рассеется… Словом, Гомер, это надо видеть своими глазами.

Но океан уже был знаком Гомеру. Сколько раз представлял он себе туман, величаво поднявшийся, как занавес… В ответ он только улыбнулся доктору Кедру и, извинившись, ушел – пора было давать десятичасовой звонок. И вот, когда он начал звонить, за ним в Сент-Облако приехала семья. Доктор Кедр так хорошо его подготовил, что он их сразу узнал. Шел 193… год, Гомеру было двенадцать лет.

Эта пара, говоря современным языком, была ориентирована на спорт. В штате Мэн они были известны как заядлые любители всех видов спорта под открытым небом. В чем только они не пробовали себя: байдарки, хождение под парусом, альпинизм, глубоководное ныряние, туризм по местам девственной природы – всего и не перечислишь. Могли совершить стомильный марш-бросок по пересеченной местности, словом, настоящие спортсмены, презирающие физкультуру, в которой нет риска.

Увидев их, Гомер прозвонил десять часов четырнадцать раз – так он был потрясен их видом: крепкими мускулами, упругим шагом, его охотничьей шляпой, ее мачете для рубки кустарника – он висел в ножнах, расшитых индейским бисером, пристегнут к патронташному ремню; на обоих были сапоги в обтяжку. Они приехали на самодельном предшественнике нынешних вездеходов, таком прочном, что он мог бы служить клеткой для носорога. Гомер вмиг сообразил – его ждет охота на медведей и крокодилов вдали от обжитых мест. Он ударил бы в колокол пятнадцатый раз, но сестра Эдна успела остановить его.

Уилбур Кедр был на сей раз крайне осторожен. За душу Гомера можно было не опасаться. Мальчик, дважды прочитавший «Большие надежды» и «Копперфильда», кроме того, прослушавший в спальне вечером оба романа от корки до корки, и тоже дважды, духовно подготовлен к жизни лучше многих других. А вот физическое его развитие оставляло желать лучшего. Спорт, по мнению доктора Кедра, занятие легкомысленное сравнительно с другими, более насущными, так сказать, фундаментальными. Физкультура в Сент-Облаке была не в чести. Если шел дождь, мальчишки играли в футбол в столовой, в ясную погоду бегали в салки на дворе или гоняли консервную банку. Иногда играли в детский бейсбол, причем мяч подавали сестры – Эдна или Анджела. Мяч делался из носков с помощью клейкой ленты, и, конечно, отскок у него был неважный. Против походной жизни доктор Кедр в общем ничего не имел, хотя мало что понимал в ней. Столько энергии тратится впустую, думал он, но, может, хоть это разовьет в мальчике чувство юмора.

Фамилия супругов уже рассмешила сестер Эдну и Анджелу. Фамилия была Винкль[1], его звали Грант, ее – Билли. Винкли принадлежали к очень небольшому кругу богатых людей штата Мэн. Их бизнес, как они в шутку называли свое увлечение, прибыли не приносил, да они в ней и не нуждались, купаясь в деньгах с рождения, зато открывал неограниченные возможности ублажать главную страсть их жизни. Они умели подвергать опасности своих клиентов: то заведут в дремучий лес и оставят плутать, то спустят на байдарке по горной реке с перспективой если не утонуть, то разбиться о пороги. Винкли вносили посильную лепту в индустрию псевдошоковых развлечений, которая паразитирует на людях, чья жизнь так стерильна, что только опасности могли еще пробудить в них какое-то подобие чувств. Рассказ Винклей об их бизнесе не произвел впечатления на доктора Кедра: он понимал, эти взрослые просто играют и хотят при этом называть свои игры более серьезным словом. В них его привлекло другое – они были счастливы до безумия. А Уилбур Кедр давно подметил: среди взрослых, как и среди сирот, подобное счастье встречается крайне редко.

«В других местах на земле, – писал он в своей „летописи“, – способность испытывать безумное счастье считается особым свойством ума. Здесь, в Сент-Облаке, мы говорим: безумно счастливы те, в ком нет ни грана ума. А потому назовем это редкое состояние свойством не ума, а души». Говоря о душе, доктор Кедр часто бывал не очень почтителен. Особенно любил подтрунивать над этим возвышенным предметом в операционной, смущая покой сестры Эдны и сестры Анджелы.

Вскрыв однажды брюшную полость, доктор Кедр театральным жестом указал на гладкий бордового цвета орган, лежащий справа ниже ребер. Он походил на трехфунтовую буханку хлеба или на слизня, состоящего из двух огромных доль. «Смотрите, – прошептал Кедр. – Ее очень редко можно увидеть, нам посчастливилось застать ее спящей. Скорее смотрите, пока она не проснулась!» Сестры во все глаза воззрились на загадочный орган. «Душа!» – благоговейно прошептал Кедр. Это была, разумеется, печень, самая крупная железа человеческого организма, частично наделенная свойствами, приписываемыми душе, способная к тому же регенерировать клетки. Доктор Кедр считал печень важнее души.

Не важно, чем было «безумное» счастье Винклей – свойством ума или свойством души, в любом случае доктор Кедр надеялся, что хоть малая толика его передастся Гомеру. Винкли мечтали о ребенке давно, «чтобы делить с ним радость общения с природой», поведали они доктору Кедру, и, конечно, сделать его счастливым. Глядел на них Уилбур Кедр, глядел – и вдруг его осенило. Где уж им зачать ребенка, они вечно в походе, в борениях, не про них заповедь «плодитесь и размножайтесь». Впрочем, подумал он, вглядевшись в Билли Винкль, может, она не совсем женщина?

Грант излагал ему свои планы, а доктор Кедр пытался рассмотреть его физиономию, которая пряталась между белесой челкой, скрывающей низкий лоб, и русой бородой; виднелись только кряжи скул, над ними – глаза, все остальное пространство заросло густой бородой, для стрижки которой Билли Винкль и носила, наверное, мачете.

Для начала Винкли решили взять Гомера в небольшое путешествие по заповеднику на севере штата. Пойдут на байдарке, кое-где потащат ее волоком. Цель путешествия – наблюдать жизнь лосей и знакомство с горными реками.

Святой Кедр рассудил, что такое путешествие под опекой искушенных Винклей не будет для Гомера опасно. Другое дело, захочет ли он насовсем остаться с ними. Бесшабашная отвага Винклей вряд ли его отпугнет. Какой мальчишка не мечтает о путешествиях? Но сами Винкли очень скоро могут до смерти надоесть Гомеру. Какая удачная мысль – отправиться в пробное путешествие! Заповедник, горная река, лоси, а между тем мальчик проверит, сможет ли вынести долгие годы общения с Винклями.

– Ну а если тебе в лесах и горах понравится, – бодро-весело сообщил Грант Винкль Гомеру, – тогда нас ждет следующая прогулка – в открытом океане.

«Наверное, они там плавают верхом на китах», – подумал Гомер.

«Будут дразнить акул», – представил себе Кедр.

Взвесив все за и против, он решил: пусть Гомер едет. Гомер не возражал. Ради Святого Кедра он был готов на все.

– Только смотрите, никаких опасных затей, – строго предостерег Кедр Винклей.

– Господь с вами! – воскликнула Билли.

Грант был не менее категоричен.

Доктору Кедру было известно, что через северный заповедник шла одна-единственная дорога, проложенная когда-то компанией «Рамзес» и бывшая по сей день ее собственностью. Рубить в заповеднике деревья компании было строжайше запрещено. Пожалуй, только это – близость к местам, где орудует компания «Рамзес», – всерьез и заботило доктора Кедра.

В самодельном охотничьем фургоне Винклей было тесновато. Груз поражал разнообразием – байдарка, палатка, рыболовные снасти, кухонная утварь, оружие. Для водителя и пассажиров оставалось совсем мало места. И Гомеру пришлось довольствоваться коленями Билли. Сиденье оказалось широким, но не слишком удобным, колени у нее были твердые как кремень. До этого Гомеру лишь один раз довелось ощутить под собой женские колени. Случилось это в Сент-Облаке во время ежегодных гонок на трех ногах.

Это шутливое состязание приют устраивал каждый год для жителей Сент-Облака в благотворительных целях. Собранные деньги шли на нужды приюта, так что участвовать приходилось всем. Последние два года победителем был Гомер – только потому, что с ним в паре бежала самая старшая девочка приюта, она фактически несла его на своем бедре и финишную черту пересекала бегом. Гонки эти заключались в следующем: мальчиков и девочек разбивали на пары, подбирая по возрасту, связывали нога к ноге и пускали бежать наперегонки. Высокая сильная девочка, пара Гомера, явно мошенничала, таща его на себе, поэтому они и побеждали. А в прошлом году уже на финише она споткнулась и упала, нечаянно усадив Гомера себе на колени. Пытаясь встать, он случайно схватился за ее грудь, а она больно ущипнула его за то, что ученик частной школы в Уотервилле назвал «петушком». Звали ее Мелони, хотя официально нарекли Мелоди: секретарша отделения девочек плохо печатала на машинке и сделала в имени ошибку – такое иногда случалось. Но ошибка оказалась удачной – в девочке ничего мелодичного не было; другое дело мелони, ведь «мелон» значит «дыня»: ее не по годам развитые груди вызывали именно эту ассоциацию. Мелони тогда было шестнадцать лет, но сколько на самом деле, никто в приюте не знал.

Весь долгий путь в заповедник Гомер опасался – вдруг Билли Винкль возьмет и ущипнет его «петушок»? Он видел в окно, как постепенно остаются позади дома, фермы со стадами, вскоре перестали попадаться встречные машины и тягачи. И вот наконец единственная дорога опустела совсем; по большей части она шла вдоль реки, которая мчалась им навстречу со скоростью курьерского поезда. Впереди, казалось – во многих часах езды, маячила гора, увенчанная снежной шапкой, хотя на дворе был июль; название горе дали еще индейцы.

– Вон мы куда едем, – показал мальчику на гору Грант Винкль. – Чуть ниже границы снега – озеро.

– Лоси это озеро обожают, – добавила Билли. – Тебе оно тоже понравится.

Гомер в этом не сомневался. Вот оно – настоящее приключение! И на душе легко, ведь доктор Кедр обещал: никто не заставит его остаться с ними, если он не захочет.

Винкли остановились на ночлег засветло. Между дорогой и бурно несущейся рекой поставили палатку о трех комнатах. В одной зажгли плитку, чтобы сварить ужин; в другой Билли сразу же стала упражняться – села сто раз из положения лежа (Гомер придерживал ей ноги); Грант тем временем ловил форель. Было очень прохладно, и комары им не досаждали. Свет в палатке горел допоздна, полог был откинут, и внутрь вливался свежий ночной воздух. Грант и Билли рассказывали о своих приключениях. (Впоследствии доктор Кедр запишет у себя в дневнике: «О чем еще, черт побери, они могли рассказывать?»)

Грант вспомнил шестидесятилетнего адвоката, который нанял их, чтобы посмотреть, как рожает медведица. И Билли продемонстрировала Гомеру шрамы от медвежьих когтей. Потом был рассказ о клиенте, пожелавшем, чтобы его отправили на утлой лодчонке в открытое море, – хотел изведать, что чувствуют люди, попавшие в экстремальные условия. Он хотел доплыть до берега на одном весле. А Винклям поручил не спускать с него глаз и в случае чего прийти на помощь. Фокус заключался в том, чтобы их присутствие было незаметно. По ночам этот придурок засыпал, его относило далеко в море, и Винкли тихохонько подтягивали его ближе к берегу. А утром, даже если земля виднелась, он снова сбивался с курса. И все-таки пришлось его спасать, когда обнаружилось, что он утоляет жажду морской водой. Клиент так рассердился, что выписал им ничтожный чек. Но в конце концов все-таки заплатил достойный «приключенческий гонорар».

Термин «приключенческий гонорар» придумала Билли.

Гомер понимал, что его предполагаемых родителей не очень-то развеселят истории из приютской жизни. Вряд ли будет иметь успех и рассказ о Дне благодарения в Уотервилле. Но ему хотелось внести свой вклад в романтическую атмосферу первого настоящего приключения. На помощь пришел Диккенс. Доктор Кедр позволил ему взять с собой томик «Больших надежд» – Гомер любил эту книгу больше, чем «Копперфильда». И он спросил Винклей, не хотят ли они послушать пару страничек из его любимой книжки. Согласие, разумеется, было получено – насколько они помнили, им никто никогда не читал вслух. Гомер слегка нервничал: он прекрасно знал текст, но никогда еще не читал перед малознакомой аудиторией.

И он превзошел себя! Ему удалось даже воспроизвести акцент Джо Гарджери, как он его себе представлял. А дойдя до места, где мистер Уопсл кричит «нет!» с бессильной злобой смертельно усталого человека, Гомер почувствовал, что нашел верный тон для всей книги и, возможно, обнаружил в себе в тот вечер свой первый талант. К сожалению, его таланта хватило только на то, чтобы погрузить Винклей в глубокий сон. Но Гомер продолжал читать, теперь уже для себя, и остановился лишь в конце седьмой главы. «Может, дело тут не в моем чтении, – думал он. – Может, дело в самих Винклях: их сморили сто упражнений, ловля форели и вообще все напряжение походной жизни, какой бы привлекательной она ни казалась со стороны».

Гомер аккуратно расправил складки на огромном спальном мешке Винклей, в котором они свободно умещались вдвоем. Задул лампы, перешел к себе в комнату и заполз в спальный мешок. Он лежал головой к поднятому пологу, видел звездное небо, слушал шум бурлящей воды. Ничего общего с Порогами-на-третьей-миле. Здешняя горная река была совсем другой. Она несла кристально чистые воды по дну глубокого узкого ущелья, ложе ее было усеяно округлыми валунами, а в зеркальных заводях плескалась форель. Гомер мечтал о завтрашнем дне, вот только никак не мог вообразить себе лося. Очень ли он большой? Неужели даже больше Винклей?

Гомер доверял Винклям и ни капельки их не боялся. Их очевидная чужеродность слегка настораживала, но явно ничего опасного – просто чуть измененный человеческий подвид. Когда он засыпал, Винкли в его детском сознании даже перепутались с лосями. Утром его разбудили звуки, несомненно издаваемые этими обитателями леса; но он тут же понял, что ошибся, – звуки шли из соседней комнаты. Винкли энергично приветствовали новый день. Хотя Гомер никогда прежде не слышал, как занимаются сексом люди и спариваются лоси, он сразу сообразил, что там у них происходит. Будь сейчас рядом доктор Кедр, он бы немедленно нашел новое объяснение бесплодию Винклей: их мощное совокупление, решил бы он, наверняка убивает (или пугает до смерти) и яйцеклетку, и сперматозоидов.

Гомер деликатно притворился спящим. Чтобы разбудить его, Винкли придумали игру. Ворвались в комнату на четвереньках, как огромные псы, и стали хватать зубами спальный мешок. «А теперь купаться!» – вдоволь наигравшись, объявили они. Такие большие, такие сильные! Гомер не мог надивиться, глядя на эти горы активной плоти. И все же как они будут купаться в этом бурлящем потоке, ведь он мгновенно размозжит их о валуны и унесет прочь? Сам Гомер не умел плавать даже в спокойной воде.

Но Винкли были асы в любом виде спорта под открытым небом и, конечно, знали толк в снаряжении. Сначала через пороги был переброшен канат – «страховочный», как они объяснили. На одном его конце была похожая на грабли связка шипов, которая точно легла в расщелину между скалами на противоположном берегу, затем Грант прикрутил к канату два других покороче, которые заканчивались сложным устройством – крючками, металлическими петлями и ремнями безопасности. Прикрепив свободный конец первого каната к палатке, Винкли защелкнули у себя на талии ремни безопасности и зависли над самой стремниной. Купание началось. Винклей мотало в бурлящей воде, как надувные игрушки, но никуда не сносило, ведь их крепко держала хитроумная привязь. Гомер с удовольствием глядел, как они резвятся в воде – то нырнут с головой, точно их утянуло на дно, секунда-другая, и они опять в воздухе – прыгают, прогуливаются по кипящей воде. Винкли играли посредине реки, точно гигантские светловолосые выдры. Гомер почти уверовал в их неограниченную власть над стихиями, по крайней мере над водной, и поймал себя на том, что и сам хотел бы принять участие в их захватывающей дух игре. Но крикни он им сейчас, они все равно не услышат; даже издай свой знаменитый вопль, рев водоворота поглотит звук любой силы.

Так Гомер и стоял на берегу, любуясь своими намечающимися родителями. Вдруг у него под ногами словно бы задрожала земля. И в памяти сейчас же всплыли глупые сказки из дурно написанных детских книжек: в них земля всегда содрогалась в предвестье чего-то ужасного. Лучше об этом не думать, но земля-то и правда дрожит! И тут ушей его коснулся глухой рокот.

Гомер бросил взгляд на Винклей, не сомневаясь, что ситуация им подвластна. Винкли действительно ныряли вокруг порогов как ни в чем не бывало. Но ведь им ничего не слышно! И дрожания земли не чувствуют – под ногами-то у них вода!

Боже, ведь это лоси, подумал Гомер. Он весь подобрался, глянул на ноги и увидел, что они помимо его воли выбивают чечетку. Целое стало лосей! Рокот перемежался более резкими звуками, как будто палили из пистолетов. Он опять посмотрел на Винклей и по их лицам понял – они тоже слышат пальбу и догадались, что происходит: поведение их изменилось, беспечную веселость как рукой сняло. Они заспешили к берегу, на лицах, все чаще исчезающих под хлопьями пены, застыл явный испуг, взгляды устремлены вверх по течению.

Гомер тоже взглянул туда – и в самое время: сверху по реке двигался сплав, от него до стоянки оставалось не больше тридцати ярдов. Шальные бревна, толстенные, высотой с телеграфный столб, ударившись о валун, как из пушки, выскакивали из воды и, пролетев по воздуху футов двадцать, крушили росшие по берегам деревья, оставляя в лесу проплешины. Остальная масса таких же гигантских бревен катилась вниз по течению, гоня перед собой водяной вал. Мутная от ила вода была насыщена кусками коры, камнями и комьями земли, выбитыми из берегов. Компания «Рамзес» назовет это потом сплавом скромных размеров – всего-то четыреста, ну от силы семьсот бревен.

Гомер сорвался с места и бежал сломя голову, пока не выскочил на дорогу, недосягаемую для обезумевших бревен. Обернулся, сплав как раз шел мимо стоянки: палатку, к которой был привязан канат, оторвало от земли и вместе со всем содержимым, включая томик Диккенса, закрутило среди бревен и понесло. Компания «Рамзес» трое суток искала потом тела Билли и Гранта.

Гомер Бур был на удивление спокоен. Посмотрел вверх по течению, ожидая оттуда новых неприятностей. Но там было все тихо. Гомер тяжело вздохнул и полез в охотничий фургон Винклей, который без палатки и кухонной утвари показался ему пустым. Нашел рыболовные снасти, но не решился пойти ловить рыбу – от этой чертовой реки лучше держаться подальше. Обнаружил и несколько ружей; как из них стрелять, он не знал, но уверенности они прибавили. Он выбрал самое большое и грозное на вид – двуствольный дробовик двенадцатого калибра и, вооружившись им, пешком двинулся в обратный путь.

К полудню он сильно проголодался, но скоро услыхал позади звук приближающегося тягача с лесозаготовок; судя по натужному пыхтенью мотора, тягач шел с грузом. В один день два таких везенья: не умея плавать, Гомер просто не мог составить Винклям компанию, и вот теперь в этом безлюдье – идущий в его сторону грузовик. «В Сент-Облако», – приказал он ошарашенному водителю, на которого тяжеленный дробовик произвел сильное впечатление.

Грузовик принадлежал компании «Рамзес», и поначалу доктор Кедр пришел в ярость, увидев его у дверей больницы. «Если только не экстренный случай, – заявил он потрясенной сестре Эдне, – я и пальцем не пошевельну ради кого-то из этой компании!» Признаться, при виде Гомера он испытал разочарование, а заметив дробовик, встревожился.