Визитеры

– Не знаю, господин. Он вышел от первосвященника и ушёл в сторону Храма, а не в город.

– К Храму?

В этот момент со двора донёсся шум: лязг оружия, сдержанные голоса. Анан поднялся и подошёл к окну, выходящему во внутренний двор, залитый факельным светом.

И тут он увидел. Из-под тенистой арки, ведущей со стороны казарм, вышел Иехуда. И он был не один. Рядом с ним, а отчасти и за ним, шло шестеро храмовых стражников в кожаных доспехах, с дубинами и факелами. Лицо Искариота в колеблющемся свете пламени было спокойно и непроницаемо.

Стража остановилась, ожидая. Иехуда же, встретив взгляд Анана, сделал несколько шагов вперёд. Его голос, чёткий и громкий, разрезал ночную тишину двора: – Дайте мне людей от первосвященника. И я сделаю что должен.

Анна занервничал.

– Для чего? – спросил он и его голос, обычно сухой и ровный, выдал лёгкую хрипотцу.

– Я приведу вас к Нему, – сказал Иехуда, и голос его звучал как будто не его. – Следуйте за мной. В темноте легко ошибиться. Кого я поцелую, Тот и есть он

– Поцелуй? – Анан приподнял бровь. – Впрочем Да, это будет хороший знак. – он явно нервничал – Чтобы в темноте не схватили кого-то из Его простоватых рыбаков. Иосиф, Маттафия, сопроводите их.

Двое из свиты Анны, серьёзные мужчины, в тёмных плащах, сошли вниз и присоединились к группе. Их лица были каменными.

Тяжёлые шаги стражи, лязг оружия и треск факелов затихли в ночи, растворившись за поворотом переулка. Во дворе воцарилась непривычная, звенящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием головешек в жаровнях. Анан всё ещё стоял у окна, вглядываясь в темноту.

В дверях бесшумно возникла высокая фигура в белых первосвященнических одеждах. Каиафа. Его лицо, обычно непроницаемое и надменное, сейчас было отмечено усталостью и лёгким раздражением.

– Что за сборы во дворе ночью? И куда ушли мои стражники с факелами? Я слышал голоса.

Анан медленно обернулся. Отблески огня играли на его старческом, морщинистом лице.

– Твои стражники ушли. С твоими же сребрениками. Вернее, с тем, кому ты их дал. Каиафа нахмурился, делая шаг вперёд.

– Искариот? Он что, не выполнил договорённость? Сикарий ждёт до сих пор.

– Он выполнил её слишком хорошо, – сухо отрезал Анна. – Но по-своему. Он не пошёл к убийце. Он пришёл в казармы, собрал патруль и потребовал у меня людей в свидетели. Сейчас он ведёт их прямо в Гат шманим, чтобы «передать» нам своего Учителя.

Каиафа нахмурился. Его острый, политический ум мгновенно оценил масштаб катастрофы. Тихий, незаметный арест на окраине, который можно было бы списать на разбойников, превращался в публичный процесс. Свидетели от дома первосвященника, храмовая стража… Это уже не устранение смутьяна, это начало суда.

– Я ожидал этого, – тихо и внятно произнёс Каиафа. – Ну что ж, не хотел я втягивать в это дело старейшин, но для такой ситуации у меня предусмотрен запасной путь.

Анан вопросительно посмотрел на него.

– У нас есть свидетели. Не те двое. Другие. Те, кто слышал, как Он говорил о разрушении Храма. Те, кто слышал, как Он называл себя Сыном Божьим. Это уже не просто проповеди, отец. Это богохульство по нашему закону. А заявка на царство Иудейское – это мятеж по римскому. Пилат не сможет закрыть на это глаза, если всё будет подано правильно, У нас просто нет другого выхода.

Каиафа постучал пальцами по парапету.

– Если его схватят, собирай на завтрашнее утром Синедрион!

Внизу, во дворе, снова воцарилась тишина. Но теперь это была тишина не тревоги, а подготовки. Тишина перед бурей, чей курс только что был хладнокровно скорректирован.

Когда Иехуда вышел из горницы, казалось, в ней стало чуть светлее, но печаль лишь сгустилась. Взгляд Йешуа был глубок, спокоен и ясен, как никогда прежде.

«Слушайте, – начал Он, и голос Его был тих, но заполнил собою каждый угол. – Вы, ходящие за Мной по пыльным дорогам, видевшие свет на лице прокажённого. Запомните же суть всех наших путей. Я любил вас. Не как господин рабов – а как уставший путник делится последним глотком из своего бурдюка. Без оглядки на Себя, без счёта и меры. Отдавая не то, что было лишним – а то, что было Мною самим. Так и вы любите – не оставляя про запас, не прикрывая сердце ладонью».

Он сделал паузу, и казалось, сама тьма за окном прислушалась. «Не думайте, что останетесь одни, как птенцы в пустом гнезде. Я уйду от взглядов мира – он слеп и видит только то, что хочет. Но для вас… для вас я буду жить. И потому живы будете и вы – не плотью, а тем, что в ней горит. Увидите меня там, где не ищут глазами, —в дыхании ветра, в хлебе, что вы преломите в память обо Мне».

Он замолчал, давая каждому осмыслить услышанное. В воздухе повисло ощущение ответственности. Ученики замерли, и тени на их лицах казались глубже.

«Скорбь ваша сейчас подобна предрассветному мраку, – продолжил Он, и в голосе Его зазвучала странная, неземная нежность. – Но отец мой даст вам духа – утешителя. И она сменится. И радость Моя – та, что рождается не от изобилия, а от знания конца и начала, – поселится в вас. Не как гость, а как хозяин. И тогда радость ваша станет цельной, завершённой, как круг. Её уже ничто не сможет разбить».

Шимон, слушал молча, пока другие спорили или шептались, перебрасываясь взглядами, полными недоумения и страха. Но когда слова о тёмной дороге, о разлуке, о любви, которая должна стать их единственным щитом, коснулись его сердца. Он поднялся.

«Учитель, – сказал он – Я не знаю путей духов и не разумею речи о любви, что должна жить после Тебя. Но знаю одно: где ты – там и я. Если твоя дорога ведёт пустыня, где нет воды, я буду рядом, если твое испытание темница, где свет не живёт – мои ступни будут следом за твоими. Если она кончается на краю, где ждёт только гибель… я стану рядом, и моя смерть будет последним твоим дыханием в этом мире».

– Истинно говорю тебе, Шимон: – улыбнулся Йешуа – не пропоёт петух сегодня, как ты трижды отречёшься, что не знаешь Меня.

После долгой беседы, после молитвы, они пропели псалом и вышли в ночь. Воздух был прохладен и свеж. Они спустились по пустынным улочкам, перешли через ручей Кедрон по старому мосту. Вода под ним журчала тихо, как будто боялась нарушить тишину. Впереди чернела громада Масличной горы, у подножия которой благоухал Гат шманим.

Запах цветущих маслин и кипарисов встретил их густой, почти осязаемой волной.

– Посидите тут, пока Я помолюсь, – сказал Иисус троим самым близким – Шимону, Якову и Йоханану. Лицо Его в лунном свете было смертельно бледным и уставшим. – Моя душа скорбит смертельно; побудьте здесь и бодрствуйте со Мною.

Он отошёл от них на несколько шагов, на каменное место, и пал ниц. Они слышали, как из Его груди вырывались прерывистые, страшные слова: – Отче Мой! Если возможно, да минует Меня чаша сия… впрочем, не как Я хочу, но как Ты.

Он молился так долго, что измученные ученики, несмотря на все старания, не выдержали и уснули. Трижды Он возвращался к ним, и в голосе Его в третий раз звучала уже не только скорбь, но и странная, леденящая жалость:

– Вы всё ещё спите и почиваете?.. Вот, приблизился час, уже немного Мне говорить с вами; идёт князь мира сего, но не может он ничего сделать.

И тогда, словно по сигналу, ночь ожила. В глубине сада засверкали факелы и фонари, зазвенело оружие. Из-за деревьев выползла тёмная масса людей: храмовая стража с дубинками и мечами, воины с легионерскими короткими мечами, и впереди них – знакомый силуэт в простом хитоне.

Иехуда шёл уверенно. Лунный свет скользнул по его лицу – оно было напряжённым, решительным, пустым. Но внутри него разгоралась настоящая борьба. Что-то внутри мучало его и мучало все сильнее. Чем ближе он подходил к Иешуа тем слабее были голоса.

Я не могу, – прошептал он. – Не могу этого сделать.

Но голос, звучавший не из него, ответил:

– Ты уже сделал это. Давно. Ещё до того, как родился.

Он поднял голову. Луна пробилась сквозь облака, осветив тропу, ведущую прямо к тому месту, где стоял Йешуа. Иехуда сделал шаг. Потом другой. Ноги шли сами. Он уже готов был сорваться и забиться в конвульсиях так ломило тело. Но вдруг услышал голос.

– Друг, ли пришел ко мне, для чего ты пришёл? —мягко спросил Иешуа

– Радуйся, Наставник мой! – выстрадано попытался улыбнуться Иехуда, и как было условлено, поцеловал Его. В этот момент голоса в голове замолчали.

Шимон, очнувшись, выхватил меч и отсек ухо стражнику. Но Йешуа остановил его: – Возврати меч твой в его место… Или думаешь, что Я не могу теперь умолить Отца Моего, и Он представит Мне более, нежели двенадцать легионов Ангелов?

Он коснулся уха раба, и кровь остановилась, рана затянулась. Стража в нерешительности замерла, поражённая этим последним чудом.

– Так обратись к отцу своему! – завопил Шимон

Йешуа отстранил его,

– Не понимаете вы что происходит – проговорил он

И обратился к толпе. Голос Его, ещё недавно звучавший в тишине горницы словами любви, теперь был твёрд и властен, как звук трубы: – Как будто на разбойника вышли вы с мечами и кольями, чтобы взять Меня? Каждый день сидел Я с вами, уча в храме, и вы не подняли на Меня рук. Но теперь – ваше время и власть тьмы.

Он подал руки. Солдаты, сначала робко, а потом грубо, набросились на Него, связали Его верёвками. Петля впилась в запястья, которые только что преломляли хлеб.

В этот момент все ученики, кроме Йоханана, дрогнули. Страх, животный и всепоглощающий, сжал их сердца. Они бросились бежать, растворяясь в тени оливковых деревьев, оставляя Учителя одного в кольце врагов.

– Возьмите Его, и ведите осторожно, чтобы в дороге не случилось ничего – тихо обратился Иехуда к стражнику

Иешуа повели. Факелы бросили на дорогу неровные, пляшущие тени. Толпа двинулась обратно к городу, через Кедрон, к дому первосвященника. Он шёл в середине, связанный, но с непоколебимым достоинством. Лунный свет падал на Его голову, и казалось, это не стража ведёт Пленника, а Он, Царь, шествует в Свою столицу, увлекая за Собой саму тьму, чтобы победить её изнутри.

А в опустевшем долине Гат шманим, на каменном уступе, где Он молился, лежала забытая учениками потёртая сумка. И на влажной земле отпечатался след от колен.

Утро пришло холодное и серое, с тяжёлым, низким небом, которое, казалось, впитывало в себя все звуки. Иехуда очнулся под открытым небом, среди корней старой оливы в долине Гат шманим, но уже не в том саду, где произошло… Память возвращалась медленно. Он смутно вспоминал всё. Вспышки факелов. Своё уверенное: «Радуйся, наставник», поцелуй, покорность Учителя. И пустота внутри.