- -
- 100%
- +
И вдруг шум стих.
Глухой гул, подобный скрежету гигантских шестерён, прошёл по самым основам бездны. Задрожали камни и тьма. Реки огня вспенились и побежали вспять. Трещины в земле начали смыкаться и раскрываться вновь. Всё вокруг не просто шевелилось – оно пробуждалось от своего привычного, унылого сна. Что-то, несоизмеримо большее, нарушало законы этого царства, заставляя саму материю трепетать в ожидании.
И из самой гущи вечного мрака, там, где смыкался каменный свод этой бесконечной пещеры, родился свет.
Он разрезал тьму не лучом, а целой рекой молочного, чистого сияния. И в сердцевине этого нисходящего потока был Он. Мужчина в одеждах белизны, которая была ярче самого понятия белого. Платье не колыхалось от зноя – оно струилось в такт иному, неведомому здесь ветру. От Него исходило свечение. Оно не жгло, но обнажало. Под его лучами убогие огни померкли, став жалкими искорками, а тени истончились и задрожали.
Из земли начали подниматься фигуры.
Сначала показались длинные, скрюченные, тени пальцев, будто корни ядовитого дерева, затем – спины, покрытые застывшими наплывами того же чёрного песка. Они вытягивались из земли медленно, нехотя, будто потревоженные в самой середине вечного сна. Их лица поворачивались вверх, к каменному небосводу. Там, в самой его гуще, рождалось пятно. Оно было не тёмным, а наоборот – невыносимо ярким, как прорыв в иное небо, в иной мир, где законы тихого отчаяния не действовали. Пятно росло, и из него лился поток немыслимого света – холодного, чистого, режущего.
Существа из песка зашипели. Это был не голос, а звук, похожий на свист ветра. Они поднимали коготьобразные лапы, чтобы прикрыть глаза – те узкие щели, в которых горели крошечные, злые искорки. Свет обжигал их не кожу, а саму их суть. Они пятились, но было ясно: спрятаться невозможно. Этого света нельзя было переждать. Он менял сам воздух, делая его тонким, стерильным и чуждым для них.
Демоны с лицами хищных зверей и духи в одеждах из струящегося мрака зажмурились, завыли, отпрянули. Они закрывали глаза когтистыми лапами, прятались за скалами, но свет находил их, проникая сквозь веки, прожигая саму суть тьмы. И они расступались. Как ночь расступается перед неумолимым рассветом. Перед Ним образовывался широкий проход – ступени, дорога, вымощенная светом.
А потом в сердцевине светового столпа появилась фигура. Она медленно спускалась, и её белые одежды не колыхались от здешних ветров, они струились в такт мелодии, которую этот мир отродясь не слышал.
Существа из песка замерли.
А когда Он коснулся ногой проклятой земли, с другой стороны, словно по другой незримой лестнице, сошли двое. Не в ослепительной белизне, но в ауре неоспоримой власти. Один – с лицом суровым и непреклонным, в доспехах из холодного серого света, в закованных на груди руках его мерцало нечто, похожее на весы. Другой – в простых одеждах, но взгляд его был озарён спокойным триумфом и подобен мечу, разящему самую глубь души. Они встали по сторонам от Него.
Пещера замерла. Даже черви втянули свои головы в землю. На мгновение воцарилась тишина – не та, что была раньше, а тяжёлая, полная трепета и ожидания тишина перед словом, которое изменит всё. [не разборчиво] прозвучало, озаряя все вокруг, навсегда меняя пространство на двух сторонах реки.
[не разборчиво] грех материален [не разборчиво] для безупречного [не разборчиво] необходимо [не разборчиво] козлом для Азазеля.
Внизу, через пару строк, было дописано уже дедом
Так ценой нечеловеческих усилий сбылось речённое в Писании.
Из книги [не разборчиво]
Сефер а-Разим
Елена медленно оторвалась от книги.
Её погружение прервал резкий, живой звук: свист ветра, ворвавшегося в распахнутое окно, и гулкий, одинокий удар створки о стену. Звук был настолько материальным и неожиданным, что заставил её вздрогнуть. Сердце ёкнуло. Она вскочила и почти бегом бросилась в соседнюю комнату.
Окно было раскрыто, белая штора трепетала на ветру. С поспешными движениями, она захлопнула раму, отсекая поток холодного воздуха.
И в ту же секунду зазвонил телефон.
– Алло? Да, Анатолий, привет! – голос её взял уверенные ноты, контрастируя с только что пережитым смятением. – Да, работаю, не сбавляю темпа. Слушай, вы с Еленой – большие молодцы. Этот проект… это будет настоящая бомба. Я в этом уверена.
Она прижала трубку к уху, слушая и вставляя свои реплики, пока её взгляд бессознательно искал на столе страницы с только что прочитанными записями. – Да, материал готовлю, очень сильный. Поддержу всеми возможными средствами. Это должно быть опубликовано. Утрём нос этим журналистам, поющим дифирамбы власти. Вся кровь на востоке страны на их совести!
– У меня? Всё нормально, – она сделала глубокий вдох, возвращая себе контроль. – Прорвёмся. Бывали ситуации и посложнее.
– СБУ? Звонили, конечно. Угрожали. Я у них давно под прицелом. Но я так понимаю, сейчас без помощи Виктора Сергеевича и этой Натальи, соседки, не обошлось! – В её тоне появились холодные, стальные нотки. – Но повестку пока не прислали. А что они, собственно, могут мне предъявить? Мои публикации о «Небесной сотне»? Каждое слово там подтверждено: заключения судмедэкспертизы, официальные медицинские акты, свидетельства о смерти. Всё задокументировано.
– Эти тупые пропагандисты, которые себя называют журналистами – послышался голос в трубке, – меня бесят больше всего. Ну ничего, подгорит у них после выхода нашего материала. Устроим им разнос!
– Да, заголовок рабочий: «Ложь вокруг краеугольного камня Майдана. Кто на самом деле вошёл в список Небесной сотни». Как звучит?
На другом конце провода послышались слова одобрения. Уголки её губ дрогнули в лёгкой, усталой улыбке.
– Супер? Отлично. Значит, работаем. – Да, давай, договорились. Пока, держи связь!
Она положила трубку. Гулкая тишина, теперь уже без ветра и звонка, снова заполнила комнату. Но теперь это была другая тишина – напряжённая, заряженная таинственной рукописью. Взгляд снова упал на листы бумаги. Призрачное ощущение истории в воздухе больше не казалось просто игрой воображения. Чувствовалось физически. Что-то поменялось в комнате, в окружающем Елену пространстве. У неё было ощущение, будто кто-то за ней следит.
Глава 4
«На преступление не идите никогда,
против кого бы оно ни было направлено»
Михаил Булгаков
В тот самый момент, когда Елена оторвалась от рукописи, кое-что произошло в подъезде. Сначала между третьим и четвертым этажом запахло озоном, затем пространство на площадке между третьим и четвертым этажом словно дрогнуло, и из ниоткуда, с лёгким, почти изящным отряхивающим движением, стряхивая с лацканов пиджака пыль, появился мужчина лет пятидесяти, статный, с проседью у висков, волосы уложены безупречно. Лицо аристократическое, усталое, с холодными, насмешливыми глазами.
Он осмотрелся, и тут же, чуть позади, воздух снова дрогнул. И таким же образом из ниоткуда, с тихим смешком, возник второй – парень по моложе, в современном пиджаке с заплатками на локтях и озорным и беспокойным взглядом. Они переглянулись. И, не сказав ни слова, будто так было условлено, развернулись и зашагали вниз, по лестнице.
А в это самое время, двумя этажами ниже, в квартире номер шесть, сумка из мягкой итальянской кожи глухо шлёпнулась на паркет в прихожей. Закрыв за собой дверь, Наталья выдохнула. Всё было, как всегда: тихий скрип двери, знакомый запах дома – пыльцы от лилий на консоли, воска для дерева, едва уловимый шлейф своего дорогого парфюма, застрявший в складках платья.
На кухне в огромном панорамном окне тонул вечерний Киев. Щелчок керамического выключателя, и под колпаком чайника загорелся мягкий оранжевый свет.
Скинув пиджак, она потянулась к шкафчику за любимой кружкой. Зелёного чая с жасмином. Неспешный ритуал заваривания успокаивал нервы. Пар поднимался струйкой, растворяясь в прохладном воздухе кухни.
Пройдя в зал, она уже поднесла кружку к губам, чтобы сделать первый глоток.
И застыла.
В её глубоком, во всю стену, кресле из состаренной бордовой кожи, которое смотрело на огни Киева, сидел Незнакомец. Очертания его тела сливались с полумраком, лишь профиль слабо вырисовывался на фоне мерцающего за окном города. Он не шевелился. Руки, сложенные на подлокотниках, выглядели спокойными.
Сердце Натальи совершило в груди нечто невозможное. Кровь отхлынула от лица, оставив в ушах тонкий, пронзительный звон. Кружка выскользнула из онемевших пальцев, но не разбилась – мягко, беззвучно упала на ковёр, ошпарив шерсть струйкой горячей воды.
– Как…? – начала она, но незнакомец перебил её
– «Как» – это самый глупый вопрос. Весь вопрос – «Зачем?», Наталья Валерьевна.
Наталья беспомощно заглотнула.
Мужчина медленно повернул голову. Свет от настольной лампы, которую она почему-то не включила, падал на него косо, оставляя половину лица в тени. Он был немолод, с проседью на висках, и в его взгляде не было ни угрозы, ни суеты. Скорее, усталое, тяжёлое внимание.
Он знал её имя. Она отступила на шаг, спиной наткнувшись на косяк двери. Рука инстинктивно потянулась к сумке— там лежал телефон. Но сумка осталась в прихожей. Далеко.
– Что вам нужно? Деньги? Драгоценности? – она заставила свой голос звучать твёрже, выпрямилась, пытаясь вернуть себе хоть тень привычного контроля. Она брала интервью у генералов и олигархов, чёрт побери, а не дрожала в собственном доме.
Незнакомец слегка покачал головой, и тень скользнула по его скулам.
– Нет. Мне нужно ваше внимание. И немного вашего времени.
Она посмотрела на свой паспорт, валявшийся на журнальном столике. Его достали из шкафа. Аккуратно положили. Это был не вопрос. Это была демонстрация силы.
– А если я откажусь? – тихо спросила она, не отрывая взгляда от его тёмных глаз.
– Тогда, – он едва заметно улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли тепла, – вы просто выпьете свой чай. А я уйду той же дверью. И вы никогда не узнаете, что произойдет в Киеве в ближайшие дни. И за кем на самом деле придут завтра.
Тишина повисла между ними. Наталья медленно опустила взгляд на тёмное пятно от пролитого чая на бежевой шерсти ковра.
Она подняла голову. Глаза её уже не блестели от страха. В них зажёгся тот самый цепкий, ненасытный огонёк, который и сделал её одной из лучших журналисток.
– Чай? – сказала она хрипло, а затем повторила твёрже, – есть кофе… крепкий. Говорите. С чего начнём?
Но незнакомец не отреагировал на предложение.
– Я, знаете ли, недавно в Киеве и начал интересоваться чем живёт город. И, приходя к неутешительному выводу, хочу понять странный феномен: как воздух, пропитанный когда-то запахом каштанов и книг, теперь пахнет ложью, страхом и глупостью. Как люди, живущие на земле с великой историей, с восторгом роют яму своему будущему. Я ещё не разобрался в причинах, но хочу это выяснить. Вы, кажется, телеведущая ведущего телевизионного канала. Так сказать, рупор и нравственный компас нынешнего поколения, можете, как мне кажется, в этом помочь.
Наталья внимательно посмотрела на незнакомца, пытаясь понять, что он за фрукт.
– Что же Вас удивляет?
– Меня удивляет, – незнакомец сделал паузу, доставая из внутреннего кармана пиджака ворох бумаг, – не сам по себе хаос. Хаос – явление древнее. Меня удивляет его упаковка. Ведь хаос приходит не сам по себе. Его заносят, как инфекцию, в организм. А это ведь кто-то финансировал. Вот посмотрите:
Он положил стопку бумаг на стол, развернул их веером. Это были распечатки публикаций из интернета 2013–2014 годов. Заметки, фотографии.
– Вот. «Герои Майдана защищают Европейский выбор». Под фотографией, – он слегка качнул головой, – молодой человек в балаклаве, разбивающий дубинкой голову лежащего «беркутовца». Две страницы дальше – факельное шествие. Очень живописно. Символизм огня, знаете ли, крайне не двусмыслен. Он не светит, он сжигает.
Наталья молча смотрела на фотографии. Она помнила эти кадры. Помнила, как в эфире их либо героизировали, либо вырезали.
– Французы, – продолжил незнакомец, перелистывая страницу, – ещё в XVIII веке, протрезвев, сформулировали простую мысль: революции делают фанатики, а плодами их пользуются негодяи. Банально. Почти как «вода мокрая». И всё же человечество, похоже, обязано наступать на одни и те же грабли в каждом новом столетии, чтобы удостовериться в природе граблей. XXI век – и та же картина. Идеалисты на баррикадах, греющие руки на разбитых витринах. Романтики с коктейлями Молотова, только что научившиеся завязывать шнурки. А где-то в тихих кабинетах уже делят портфели и активы, поправляя галстуки над пеплом.
Он замолчал, его взгляд утяжелился, стал почти физически ощутимым.
– Но это, Наталья Валерьевна, ещё цветочки. Глупость, поданная как доблесть. Следствие, выдаваемое за причину. Главный же минус этого… переворота, скажем так, – он произнёс слово с лёгким, леденящим оттенком брезгливости, – в том, что он начал раскачивать маховик агрессии, истеричной риторики по отношению к огромной стране к северу от вас. Не по отношению к политикам, нет. По отношению к стране. К языку. К истории. К людям.
Он ткнул пальцем в последнюю вырезку. Передовицу одного из ведущих изданий после падения Януковича. Заголовок кричал о «вековом враге» и «имперской чуме», «отмене русского языка».
– Это, – его голос стал тише, но от этого только весомее, – не политика. Это безумие. Страх перед сложностью мира подменяется простой ненавистью к соседу. Взвешенность – сумасбродством. Неспособность выстроить свою жизнь компенсируется агрессивно-националистической идеей. Вы, как журналист, должны понимать: когда воздух пропитывается не ароматом каштанов, а миазмами лжи, страха, вседозволенностью и разрешением ненависти, следующим запахом в воздухе будет запах пороха. И Вы его уже чувствуете.
Он откинулся на спинку кресла, впервые оторвав от неё пристальный взгляд и посмотрев в тёмное окно.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.