- -
- 100%
- +
− Вот когда я, Женька, стану такой, как ты, а ты таким, как я! Вот тогда-а!..
Наверное, «вот тогда-а» должно было случиться что-то очень страшное. Аля запамятовала, что именно, но зато помнила, что в шесть лет она окончательно уяснила, что Даша всегда будет старше на четыре года, Женя – на два, а Вовик – на два года младше.
Как раз в то время, катаясь на качелях (а она вечно на них летала), Аля осознала по-взрослому и всерьёз, что в мире есть вещи, которые никак нельзя изменить; и тогда же (или чуть позже) решила постараться в своей жизни не делать ничего такого, что изменить нельзя.
А ещё в своё шестое лето девочка чётко уразумела разницу между их – «московской» – бабушкой и другими бабушками двора, хотя, конечно, москвичкой бабушка не была, разве что в гости приезжала раз в год.
Разница эта лежала на поверхности, но почему-то другие её не замечали.
Пока остальные бабушки обсиживали лавочки и обсуждали, во что одеты Даша, Аля, Женя и Вовик (как с Парижу! – восклицали бабушки. Им, конечно, виднее, они ведь всем двором бывали в Париже и точно знали, в чём там ходят). Так вот. В то время, пока бабушки провинциальные завидовали, бабушка «столичная» пекла, лепила, варила, тушила и каждый день водила на море внуков. Она набирала сумку еды – пирожков да компота – на четыре ненасытных детских рта и шла с малышнёй подальше от порта, на чистый пляж.
У бабушки болели ноги и спина, и она не могла сидеть часами на подстилке, пока детвора резвится, поэтому специально для неё брали складную скамеечку, которую любила носить на пляж Аля. Девочка оставляла сумки с пирогами и бутербродами старшим (они не подходили ей по росту и били по ногам), а сама заботилась о скамеечке, которую нести было удобнее. Аля часто, размещая на плече трубочки скамеечки, говорила бабушке: когда я вырасту, а стульчик сломается, я куплю тебе новый.
Иногда они ходили на море с утра и оставались до полудня, но чаще по утрам бабушка занималась домашними делами, а море, самое прогретое, было с трёх до семи. Совсем рано, пока внуки спали, бабушка ходила на рынок, а потом готовила, стирала, убирала для всей улыбающейся оравы, такой любимой и родной. Ради глазёнок и улыбок своей детворы бабушка напрочь забывала о собственных болячках. И каждый день дети плескались в море, а бабушка читала, скрываясь от солнца под полями огромной смешной шляпы (пожилая женщина считала, что пигментные пятна на лице – это просто слишком активные веснушки, и если их прятать от солнца, они сойдут).
Возвращаясь с моря, вся ватага проходила мимо обсиженных старушками лавочек. Другие бабушки пережидали губительную для их здоровья жару в квартирах, и выдвигались понежиться в тенёчке лишь когда солнце пряталось за домами. Они не водили внуков на море (ни местных, ни привозных), а бабушку Али считали либо слишком здоровой, либо ненормальной.
Сами дворовые бабушки болели. У них болели руки, ноги, спины, головы, сердца и глаза, и вообще им вредно было находиться на солнце, поэтому они совсем не двигались и практически ничего не делали. И внуки их, только достигнув определённого возраста, начинали бегать купаться сами, дворовыми стайками. А бабушки, завидя «столичную» семью, вслух завидовали: вот бы их Вале, Пете, Наташе такую одёжку! А в шестилетнем сознании девочки образовалась чёткая взаимосвязь между сидением на лавочке и бедной одеждой.
Алевтина не купила бабушке новый стульчик, как обещала. Старый ещё не успел износиться, а бабушка успела умереть. «Здоровая» и «ненормальная» бабушка умерла, а «нормальные», все годы болеющие бабушки (все до единой! – Аля пересчитала) всё так же обсиживали лавочки. Лучше бы вы все сгинули! – в сердцах кричала Аля, оказавшись на похоронах сразу после вступительных экзаменов. По вам всё равно только лавочки скучать будут!
Но лавочкам скучать не давали. Их заполняли мясистые тела, которые сидели, не выходили на солнце и ничего не делали, чтобы сохранить здоровье и дольше прожить; а жили дольше, чтобы ничего не делать, не выходить на солнце и сидеть на лавочках. Тогда, кажется, Алевтина возненавидела всех этих «лавочных» бабушек.
На глаза попалась вторая тетрадь – надо уделить внимание и ей. Здесь будут аффирмации – сильный психологический приём, не раз помогавший Але в трудных обстоятельствах. И она стала писать – строчку за строчкой, строчку за строчкой:
Я предаю забвению прошлое. Я свободна.
Я всегда на должной высоте.
Я веду себя адекватно во всех ситуациях.
Аля закрыла тетрадь. На сегодня хватит. Но легче пока не становится. Может, сон поможет?
Она переоделась в сорочку с подсветкой и замерла перед трюмо. Отражённая ночная сорочка особенно сосредоточенно демонстрировала грудь, и застенчиво, в разрез, приоткрывала начавшие загорать ноги. Сорочка выбиралась для него. Специально. Исключительно. К чему теперь? К глазам? К волосам? К грядущему морскому загару? Неважно. Потому что она предназначалась его взгляду, его рукам, чтобы шёлк был первым, чего бы они коснулись – и взгляд его, и руки; чтобы нежная прохлада ткани оттенила тёплый шёлк кожи. Кружевные, совершенно невесомые трусики подбирались под цвет кружев сорочки – точь-в-точь. Алевтина хотела надеть всё это в первый вечер.
Плохо. Всё ещё очень плохо. Мысли давят, чувства душат. Айпод и Лара Фабиан снова пришли на помощь. Крошечные наушники на время изолировали от всего мира, о котором не хотелось думать, в котором не хотелось быть. Иногда музыка эффективнее всяких психологических техник. Особенно твоя музыка.
ДЕНЬ ПЯТЫЙ
Казалось бы – море, солнце, отпуск! Но дни шли гадкие, ползучие. Ночи ещё гаже, ещё отвратительнее. Сегодня снова снились кошмары. На этот раз Алевтина была в тёмной живой комнате, и комната громко шипела:
– Стремитесь всегда к идеалу, но не считайте каждую эмоцию идеальной, если она в действительности не такова (Э.Баркер. Послания с того света).
– И ошибка бывает полезна, пока мы молоды, лишь бы не таскать её с собою до старости (В.Гёте).
– Не висни на прошлом. Те, кто виснет на прошлом, не имеют будущего.
Звук доносился отовсюду: устремлялся из стен, свисал с потолка, поднимался с пола. И каждая умная мысль достигала её, Алевтининого, тела, пронзая насквозь. И это была даже не боль, а нечто большее. Боль проходит, а это – это большее – Аля знала, не пройдёт никогда. И она слушала, и слушала, и пронизывалась новыми мыслями, потому что деться ей было из этой комнаты некуда.
– Когда одна дверь счастья закрывается, открывается другая; но мы часто не замечаем её, уставившись взглядом в закрытую дверь (Хелен Келер).
– То, что ты называешь страстью, – это не сила души, а трение между душой и внешним миром (Герман Гессе).
Комната шипела и шипела, но с каждым афоризмом Аля понимала, что эта мудрая живая комната права.
Алевтина тяжело проснулась и снова потащила себя на пляж.
Она уже выходила из моря, когда огромные тяжёлые волны, почему-то тёмно-лилового цвета, куда-то её поволокли, подталкивая. Странные какие-то волны, невесёлые. Море нефритовое, спокойное, а это нечто другое. Тянет, давит. А-а-а… Понятно. Вот ты, значит, какой бываешь, Депрессия. Захлёстываешь тёмно-лиловой волной, молча и тяжело. Теперь нужно, чтобы лиловые волны не настигли посреди нефритовых. Раньше как-то быстро удавалось от неё отделываться: домашний сеанс самоанализа, задушевная беседа с любящими, крепкие объятия, поощрение себя какой-нибудь деятельностью – и только её и видели, депрессию эту. А сейчас не уходит, не отпускает.
Хорошо тому, кто умеет жевать шоколад и рыдать в подушку. Алевтина этого не умела – ни сладости поглощать, ни плакать свободно, от души, чтобы всю горечь выгнать, раз она сама выйти не может. Аля вообще не умела ничего, что делают в дешёвых романах, может, потому, что раньше не создавала себе дешёвых ситуаций.
Она снова погрузилась в лёгкое полузабытьё. А разве полузабытьё бывает лёгким? – мелькнула мысль перед погружением.
Ещё одно уродливо облепленное купальником туловище заволокло себя в воду – нехотя, неуклюже и некрасиво. Иногда кажется, что большинство так и живёт: нехотя, неуклюже и некрасиво. Будто каждым своим движением по жизни говоря: так уж и быть, я сделаю этот шажок, но имейте в виду, вы мне теперь за это будете пожизненно обязаны. Вот и эта колобочка в гадко-золотом заходит субмариной в воду, да так, словно одолжение делает и морю, и тем, кто содрогается от зрелища сего.
Алевтина терпеть не могла плохо подобранные купальники. Такое впечатление, что все некрасивые туловища задались целью сделаться ещё некрасивее: помещают свои колобковые попищи в непомерного размера трусищи; приплюскивают грудь, едва прикрывая «шторочками» ореолы, когда можно подобрать отлично сидящие «чашечки»; или просто раскладывают грудь на пузе, в то время как её можно приподнять и создать иллюзию для посторонних глаз, не знающих настоящего положения грудей.
Пани Зоряна оказалась искренней и говорливой. Алевтину удивило, как та выдержала свои два одиноких дня на пляже – в молчании и без слушателя. Але общительность девушки-подсолнышка была на руку: она отвлекала от мучительных размышлений и при этом позволяла особо не откровенничать самой.
Алевтина узнала, что и доченьки у Зоряны чудесные, и муж хороший, не пьёт, и магазин автозапчастей держит, и дом просторный – они гостей любят принимать. Только сыночка им для полного счастья и не хватает. Вот и послал её муж в санаторий – оздоровиться перед беременностью.
− А у нас в Тернополе тоже красиво: замки, пещеры, костёл, и озеро есть… Приезжай в гости.
Классический украинский Алевтине было легче понимать – на него периодически соскакивали партнёры и клиенты из Киева, и именно его как-то в детстве Аля обнаружила во втором ряду бабушкиного книжного шкафа. Книги и два школьных учебника – наследство от папы и дяди – были усвоены девочкой за её пятнадцатое лето, и навыки, приобретённые тогда, неоднократно помогали Алевтине в работе и в жизни. Аля ни разу не пожалела о времени, потраченном на знакомство с ещё одним языком, и от души веселилась, услышав в новостях жуткий суржик из уст украинских политиков. А вот тернопольский диалект отличался от классического, и Аля часто переспрашивала, когда Зоряна вдруг срывалась с русского на свой родной.
Вслушиваясь в говор женщины с интересом доморощенного лингвиста, Алевтина улавливала отличия от русской речи и думала о ненависти к москалям. Той, которая из анекдота. Где она? Москвичка не прикидывалась украинкой, хотя могла бы, ведь здесь всё равно по-украински разговаривают только приезжие с Запада. И местной можно притвориться, но зачем? Они прекрасно ладили с украинкой и так – вот бы и странам так же хорошо общаться!
Один хороший Алин знакомый только этой зимой ездил в Карпаты на лыжах кататься, и когда узнавал по поводу охоты, местный фрукт ему пропел:
− А ти, москалику, не повернешся з цього лісу, не повернешся (А ты, москалик, не вернёшься из этого леса, не вернёшься).
Слушая новую знакомую, Алевтина не могла понять, где у людей могут обитать такие мысли и слова, и в какой дремучий лес забрели карпатские души. Чтобы край, живущий за счёт туризма, так ненавидел приезжих! Такого она ещё не встречала. Прикидываются, что не понимают по-русски, игнорируют, хамят. Интересно, есть ли ещё где в курортной местности подобная ненависть к туристам? Алевтина уже много стран объездила, но пока нигде не встретила аборигенов, что так не терпят приезжих, за чей счёт живут.
Звонок Даши отвлёк от закарпатских умствований.
− А что там у тебя играет такое красивое? − Аля перебила сестру на полуслове.
Она уловила скрипку где-то далеко, в самой Москве, и вдруг поняла, что скучает. Не по кому-то конкретному, а именно по скрипке, играющей в Москве.
− Да это Моцарт. В обработке.
− Хорошо вам. У вас там моцарты играют…
Пошлость какая-то. Не получается шутить. Совсем не получается. Но сестра, кажется, понимает, и не цепляется к словам, не ждёт искромётного юмора. Даша названивала несколько раз в день, мама тоже чаще, чем дома, а вот папа напомнил о себе лишь однажды: он всегда чувствовал, если человеку нужно побыть одному, хотя переживает − Аля знала – не меньше других.
Зоряна ещё во время разговора ушла купаться, и Алевтина занялась обычным пляжным делом – разглядыванием соседей.
Неподалёку многоголосое семейство усаживало в шезлонг грузную пожилую женщину. Та вяло помогала процессу, придерживая шляпу на голове.
Бабушка была не такой. Ей хватало скромного складного стульчика, она была щуплой и не пассивной. И ни разу никого не заставила суетиться вокруг себя, всю жизнь хлопотала сама.
По зиме бабушка надолго – на целый месяц! – приезжала в Москву и встречала Новый Год с семьёй «московского» сына. Так уж у них было заведено. За бабушкой следом в поезд, а затем и в квартиру затаскивали ящики с консервацией – банки с вареньями и бутыли с соленьями.
Мама не любила консервировать, а бабушка, памятуя время, когда в столице за клубникой-черешней надо было очереди недетские выстаивать, варила в сезон разнообразные варенья и передавала поездом, и привозила потом с собой.
С приездом бабушки для Даши с Алей начинался месяц безделья и обжорства. Если летом удавалось гулять, бегать, плавать и не поправляться, то месяц зимой изрядно округлял девчонкам щёчки, а любимые брюки переставали застёгиваться на поплотневших талиях. Может, поэтому им обеим так легко контролировать вес теперь, ведь они ещё сызмальства уяснили: малейшая объедаловка влечёт за собой невозможность пойти на день рождения в любимом платье, которое скорее лопнет, чем застегнётся!
Мама тоже любила печёное, но готовила не каждый день, и рецепты использовала поизысканнее – тортики, пирожные, наполеоны. А для бабушки главными были не изыски, а чтобы стол от яств ломился. И готовила бабушка вкусняшки каждый день: оладики, блинчики, сырники, лепёшки, пирожки и пироги с разнообразными начинками.
Аля с Дашей наедались до отвала, а потом перед сном шли в кухню и доедали то, что осталось – всё равно завтра с утра пораньше будет что-нибудь свеженькое.
Мама в «бабушкин» месяц отдыхала от кухни и готовила дом и себя с девчонками к Новому Году. Она спокойно курсировала с детьми по магазинам, тщательно выбирая наряды и подарки к празднику, зная, что неугомонная свекровь не оставит семью голодной.
И хотя мама несколько отличалась от бабушкиного идеала, старшая женщина была достаточно мудра, чтобы не раздражаться на сноху и не сеять раздор в семье сына. И тому был целый ряд причин.
Первое. Сноха была красива, а это очень важно. Смотришь на её совершенство, и кажется, что придраться не к чему.
Второе. Сын до потери сознания жену любил, и это замечали все.
Третье. У них получились чудесные детки – в сына умные, в невестку красивые, в обоих – с характером. Всегда ухоженные и счастливые, девчонки обожали маму, а значит, как мама она состоялась. И это главное.
А то, что невестка консервировать и хозяйством заниматься не любила, так зато она очереди московские умеет выстаивать – тоже нужное занятие.
В тот последний с бабушкой Новый Год Аля что-то чувствовала. Она не убегала из дому, как раньше, по своим неотложным девичьим делам, а стремилась как можно больше времени проводить с бабушкой. Они тогда много разговаривали на серьёзные темы, и девочка всё предвкушала, что летом, когда окончит школу, поступит и станет совсем взрослой, они с бабушкой наговорятся ещё больше.
В планах Алевтины было забирать бабушку в Москву на весь холодный сезон, где-то с октября по апрель. Что ей одной куковать в бледном зимнем городке? Но для этого надо сначала окончить университет, потом обзавестись собственной семьёй и жилплощадью. В общем, ещё много чего надо сделать. Аля подробнейшим образом распланировала семь лет своей послешкольной жизни, и ни разу при этом, ни на миг, не могла себе представить, что из её планов так неожиданно уйдёт бабушка.
Ну почему так рано уходят те, кого любят? И так надолго задерживаются те, кто никому не нужен? Ответы Аля искала в философии. Становилось чуть легче, но боль не уходила, лишь приглушалась.
Шумная стайка детворы на трёх велосипедах рассыпалась у воды, заняв сразу много места. Аборигенчики. Сразу видно по тому, как уверенно себя ведут. Они тоже так делали в детстве. Вместе с малышнёй со двора, несколькими велосипедами. Денис сажал кого-нибудь мелкого на раму, Аля занимала жёсткий неуютный багажник, хотя предусмотрительно положенная на него подстилка и пыталась сделать его удобнее; и они катили на море.
Там Денис плескался с мелюзгой на мелководье, словно ему поручили отвечать за каждого маленького купальщика, Алевтина же заплывала далеко и наблюдала за пёстрым мячом, в который играли у берега, и думала, что Денис наверняка будет хорошим папой.
Но опекал лучший рыцарь района не только Алю и малышей. Бывают крёстные отцы, а Денис был известным всему двору Кошачьим Папой. Именно он давал котятам имена, причём наряду с Мурчиками, Рыжиками и Мурёнками довольно неожиданные. Так, в разные годы по двору бегали Гамлет, Пистон, Кирпич, Тормоз, КотоВася, Гардемарин и Карлсон. Но любимцем двора был Мурлыка: рыжий, с белыми перчатками на всех четырёх лапках, и белой манишкой − точно как в старой детской песенке поётся на бабушкиной пластинке. Мурлыка был заводилой в кошачьей компании и авторитетом у всей кошачьей братии. Прямо как Денис у пацанячьей.
Этот гордый кот признавал только Дениса, но жить у него не хотел. Так, поесть заходил время от времени, но никогда не оставался на ночь, иногда пропадая где-то на улицах неделями. Более независимого кота Алевтина не встречала. Это был воистину Кот, который гуляет сам по себе.
Жители двора исподволь любовались двумя рослыми жилистыми красавцами с редким достоинством во взгляде и настоящей кошачьей пластикой в движениях: котом Мурлыкой и Денисом, которому кто-то дал кошачье под-имя Мур.
В общем, было во что влюбиться. Все мамаши округи с сентября по май прочили Дениса себе в зятья, но наступало лето, приезжала Аля, и разговорчики в строю мамаш смолкали до осени, а московская принцесса всё лето считывала с лиц потенциальных тёщ лёгкое выражение неприязненной зависти. С отъездом москвичей ропот в нестройных рядах мамаш возобновлялся.
Соседка Юля, чем-то тоже напоминая ласковую кошечку, была влюблена в Дениса по самые свои кошачьи ушки. Однако куда было смазливенькой, но самой обычной бердянской девочке до Алевтины! И всего того, что влекло за собой общение с москвичкой. Каждое появление сестёр на каникулах производило очередной фурор, и весь двор где-то неделю – от детей и мамаш с колясками до мясистых лавочных бабушек – обсуждал приезд обеспеченных москвичей.
В какой-то момент Але показалось, что Денис интересуется Юлей больше, чем ею. Но, приглядевшись, девочка сообразила, что это Юля глаз не сводит с Дениса, а он её совершенно не замечает. Как качели во дворе – есть они, нет их – ему безразлично.
Тогда подрастающая Аля – был грех! – свысока смотрела на несчастную Юлю, мама которой работала продавщицей в магазине за домом, где с заднего хода часто слышался пьяный ржач и повизгивания, сопровождавшие общение с грузчиками.
Как-то Даша отдала Юле пёстрый плотный жакетик до талии, из которого выросла. По идее, этот радужный предмет одежды был хорош на младшую сестру, но Алевтина наотрез отказалась его даже примерить, поскольку он ей казался чересчур аляповатым.
Но глаза Юли, когда она увидела добротную фирменную вещь! В то лето девочка донашивала обвислое чёрное платьице, липшее к ногам, и раздавленные долгожительством чёрные босоножечки. Издалека жакетик очень подходил, но вблизи контраст был велик. Однако Юля носила его с радостью и даже не по погоде – тогда, когда в нём было жарко.
Денис рассказывал, как весь подъезд слушал вопли Юлиной мамы на тему «побирушки и проститутки, которой дают подачки, а она и рада». Потом женщина вроде успокоилась и завелась по поводу того, что «мало дали, могли бы и больше, не обеднели бы!»
На следующий год, собираясь к бабушке, Даша с Алей, не сговариваясь, отложили две стопки одежды – для Юли.
− Я бы и раньше так делала, − оправдывалась Аля, − но я не знала, подойдёт ли по размеру, да и возьмёт ли она. Я бы ни за что не взяла.
Но нищета, идущая от предков, раздавит всякое внутреннее благородство, как старые босоножки. Алевтина тогда ещё этого не понимала. Между встречами с Бердянском девочка забывала, что существует такая бедная одежда и такая скромная жизнь, однако провинция ей об этом регулярно, каждое лето, напоминала.
Ей всё казалось, что она чем-то виновата перед Бердянском и всеми людьми, что живут небогато. Вызывая в приморских душах зависть, она не гордилась своим социальным статусом, а стыдилась его. Позже она прочувствовала на себе формулу: количество и качество труда, осуществлённого вовремя, равняется благосостоянию.
То есть:
(количество труда + качество труда) × нужное время = благосостояние.
И узнала, что если бы каждый человек работал так, как её папа, то бедных показывали бы в музее естественной (или неестественной) истории рядом с реликтовыми динозаврами. Никогда, ни разу Алевтина не встретила исключений из этого простого правила. Напротив, она знала немало людей, которые изменили свою жизнь всего за год настоящего труда. Они просто пахали триста дней из трёхсот шестидесяти пяти. Иными словами, если шесть дней в неделю трудиться от зари до зари в нужном направлении, то через год достигнешь даже больше того, о чём мечтал, превзойдёшь себя. Эта формула работала на всех, кого встречала Аля. Но тогда юной москвичке казалось, что если она составит супружеское счастье мальчика Дениса, который её так любит и так о ней заботится, то она будто извинится перед бедными бердянцами за всех процветающих москвичей.
Обычно стесняются неблагополучной семьи, Алевтина же испытывала неловкость из-за преуспевания своих родных. Много позже девочка поняла, что ни плохой, ни хорошей семьи не стоит стыдиться, если сам человек что-то из себя представляет. Ещё много чего осозналось потом, когда Бердянск остался далеко в прошлом.
Как-то, выходя из магазина, Аля заметила неприятный долгий взгляд, которым её проводила компания Серёги Курткина. Они стояли над сваленными в кучу велосипедами, курили, матерились, смеялись над анекдотами, но вдруг смолкли, когда Алевтина на секунду замерла на границе между прохладой магазина и душным слепящим днём. Таких тяжёлых долгих взглядов было множество. Их замечала и Даша. Всякий раз, когда девочки шли по улице без Дениса, около них притормаживал то один, то другой велосипед, и кто-нибудь из курткинских в упор их разглядывал. Будто на общей сходке они что-то решили и, видя сестёр, вспоминали об этом решении и раздумывали: осуществлять его или не стоит? Мурашки шли от этих взглядов, и только Мур мог от них защитить.
Лишь в последний свой приезд Аля случайно узнала, как важно для неё было числиться девушкой Дениса в глазах местной шантрапы. Им всё равно было, чья она дочь – Москва казалась нереально далёкой, и потому не пугала, а вот Мур мог топнуть лапой и махнуть хвостом так, что мало не показалось бы. А мог кликнуть клич и собрать целую велосипедную армаду. Так что Аля, а с нею вместе и Даша, находились под негласной защитой Дениса и его компании.
Все бердянские месяцы Аля проживала в эйфории, до неё даже не доходили слухи о том, что где-то кто-то обидел какую-то девочку – Денис старался не омрачать Алины лета грустными историями. И авторитета Мура как раз хватало на то, чтобы Аля могла без опаски ходить по городу.
Вот об этом папа ничего не знал. Он был уверен, что его имя защитит дочерей и на нешироких улочках Бердянска. Но есть дорожки, где царят велосипеды, а не внедорожники…
Набережная постепенно пустела.
Алевтина стояла у парапета и дышала глубоко и медленно, вглядываясь в закат. Замкнув руки под грудью, она будто поддерживала собственное сердце, которому нелегко пришлось в последние дни. Для него, для сердца, после бешеных болезненных толчков, настал период апатии и почти покоя. Иногда его совсем не было слышно, и тогда Алевтина определяла, что её мотор ещё живёт, только по факту своего существования: она двигалась, дышала, над ней не плакали, значит, мышца работает. Но временами сердце несильно, но тупо напоминало о себе глубокой неискоренённой болью, будто говоря: не забывай, я здесь, внутри, и мне всё ещё очень плохо. И думалось, что сердце начинает барахлить не от возраста, а от износа: аккуратно с ним обращались или издевались; трепетали над ним или трепали…
− Девушка, я тут остановился на закат посмотреть, но залюбовался вами: вы красивее заката…
Это кто-то сказал. Кажется, за левым плечом. Не дьявол, конечно, а парень – остановился рядом и ждёт реакции. Волна отсчитывала мгновенья, шлёпая мокрой тряпкой по скользкому зелёному камню, и Алевтина знала, что если не отреагирует через пару волн, будет просто невежливо, а парню обидно за зря потраченный комплимент. Но ей не хотелось отвечать. И даже глянуть на парня – а вдруг симпатичный? – не было желания.