Если мой самолет не взлетит

В то время моя жена уже довольно редко виделась с Сережей и Олей. Дело в том, что моя жена—человек довольно резкий, поэтому стало хорошо заметно, что Сережа совершенно упал в ее глазах. До того, что ей было неприятно с ним видеться. С присущей ей резкостью она пыталась наставлять Олю на путь истинный и раскрывать ей глаза на Сережу. Оле это не нравилось. Поэтому отношения между Олей и моей женой охладели, хотя они и оставались самого лучшего мнения друг о друге.

Я же виделся с Олей и Сережей довольно часто. Я все же надеялся, что они переживут этот кризис (в какой семье этого не бывает), и все у них наладится.

Надо отдать Сереже должное, свою жену он ни в чем не обвинял, и во всем видел только свою вину. Он жаловался мне, что все понимает, но вот поделать ничего не может. Ему было тяжело с женой, но и без нее было плохо. Он винил себя, и в то же время раздражался на нее. А понимая, что раздражаться не на что, он злился на себя и на жизнь вообще. Он очень хотел, чтобы как-то кончились эти сложности, но выхода не видел.

Оля очень мучилась, что все идет так нелепо. Она старалась понять причину его метаний, но не могла. Она искала свою вину, но в то же время чувствовала, что никакой ее вины нет.

В их чувствах царил хаос, и от этого возникали такие ссоры, когда оба не понимали, что же все-таки они хотят сказать, и говорили только для того, чтобы выговориться. Потом вдруг возникал всплеск нежности, потом опять ссора и т. д.

Я очень жалел Олю. Честно говоря, в это время я уже переживал за нее гораздо больше, чем за Сережу. Мне стало казаться, что было большим несчастьем для нее встретить Сережу. Однажды, когда я пришел к ним, а Сережа оказался "у себя”, я случайно проговорился об этой своей мысли.

–Ну что ты, – и Оля вдруг посмотрела на меня счастливыми глазами, – Если бы я его не встретила…, да я даже и представить этого не могу, – она передернула плечами, – Так бы я и прожила жизнь среди бумажек в своем архиве. Так бы я ничего и не знала. Что бы было у меня в жизни, если бы я его не встретила?

–Но ведь все так плохо.

–Нет, совсем нет. Это просто ты видишь все это. А ведь у нас столько хорошего.

Тут я с ней согласился. Действительно, плохое в жизни мужа и жены видно всем, хорошее происходит, в—основном, между ними и известно только им двоим.

–Мне иногда бывает тяжело, – сказала Оля, – но когда он рядом, я всегда счастлива. С ним я не могу быть несчастна. Я чувствую себя счастливой даже когда плачу, и когда он несправедлив, и когда мы ссоримся. Мне плохо только когда его нет. И я всегда боюсь, когда его нет.

Она подумала немного.

–Да у меня просто нет ничего в жизни, да и не было ничего, что можно с этим сравнить. Ничего, ничего.

Я слушал ее довольно долго в тот вечер, потому что о своей любви и о своем Сереженьке она могла говорить часами, и это ей не надоедало. И она становилась даже счастливой, когда все это рассказывала. Может быть даже все, что она говорила, было очень наивным, но мне так не казалось, потому что она ничего не выдумывала, и все это действительно чувствовала, а я слушал ее очень внимательно, потому что очень дорожил ее откровенностью и доверием.

С Сережей я тоже очень часто встречался. Он тоже был со мной вполне искренним. Он действительно очень переживал, очень хотел, чтобы Оля была счастлива.

Но по своему складу он, конечно, был совершенно другим человеком. То есть от всех этих сложных переживаний у него родилось множество интересных теорий и красивых идей. Он размышлял о свободе и несвободе, о трагической несовместимости долга перед другими людьми и долга перед самим собой. Он говорил многое, что само по себе было интересно и умно.

Но мое отношение к его теориям сильно изменилось по сравнению с теми временами, когда он жил один. Тогда я приезжал к счастливому Сереже, и он мне излагал свои любопытные идеи. Я отдыхал с ним, слушая его идеи о том, что нужно стремиться жить по любви, что свобода— это главное в жизни, что нужно жить так, как будто живешь последний день, и т. д.

Его идеи были мне интересны, тем более что просто висели в воздухе, никому от них не было ни холодно, ни жарко, даже была от них польза, потому что Сережа благодаря им был счастливым и приятным человеком. Но теперь из этих теорий сама по себе вытекала невозможность счастья Оли. Причем получалось это как бы не по умыслу, а как бы в соответствии с теорией, то есть что же поделаешь, если так устроена жизнь.

–Я понимаю, что я должен был бы любить ее и быть с ней счастливым, – говорил мне Сережа, – но я не могу. Не виноват же я в том, что не могу любить ее так, как любит она.

–А как ты можешь не думать о ее счастье?

–Я думаю. Но я не могу дать ей этого счастья. Нельзя построить счастье одного человека на несчастье другого. А я с ней несчастлив. И хотя я стараюсь выполнить свой долг перед ней, но не могу. Потому что я несчастлив с ней, и от этого не могу сделать так, чтобы ей было хорошо со мной. Зачем мы только встретились? Но, понимаешь, я был влюблен.

Сережа все чаще жил «у себя», а Оля дожидалась его «дома», так теперь называлась большая квартира.

В их отношениях теперь ничто не могло происходить спокойно, все было как-то страстно, нервно, трагично.

Оля не только не успокаивалась, но я даже стал замечать, разговаривая с ней, что вообще все в ее жизни перевернулось, разбилось, что она уже ничего не знает, не понимает, что утратила вообще какие-либо трезвые взгляды на жизнь. Более того, мне стало казаться, что люди теперь стали ей не очень нужны. Все окружающие были для нее вроде ничего не значащих теней, а единственным, что существовало в ее жизни, был Сереженька.

Оля очень похудела, ее близорукость стала быстро прогрессировать. Она очень переживала, что стала совсем уродиной и совсем непривлекательна для Сережи.

Я старался ее убеждать, что в ней есть что-то более красивое, но она мне не верила.

Сережа тоже страшно переживал. Все же он наконец разобрался в себе. Он понял, что совершенно не любит жену. А он такой человек, который может делать что-то только по любви.

Он несколько раз говорил это своей жене, но она пропускала это мимо ушей, потому что не могла в это поверить. Она умоляла его встретиться с ней, а он, по своей слабости, не мог ей отказать. Таким образом, он ложился в постель с женщиной, которую не любил, что было очень тяжело для человека такой исключительной честности.

Я иногда пытаюсь понять, о чем тогда думала и на что надеялась эта женщина. Мне кажется, что она ни о чем не думала, а просто поступала так, как заставляли чувства.

Однажды, когда Сережа жил целую неделю подряд «у себя», Оля не выдержала и поехала умолять его прийти к ней.

Некоторое время они вели переговоры. Но Сережа в этот день был в особенно твердом расположении духа, и под конец не выдержал и крикнул:

–Пойми, я не люблю тебя!

Он много раз говорил ей это, и Оля не верила, и не замечала этих слов. Но тут вдруг в одну секунду для нее стало ясно, что это правда, и это и есть объяснение всему. Все же она упросила его поехать к ней, попрощаться.

Так как все было в последний раз, они провели очень бурный вечер и ночь, а утром Сережа уехал, чувствуя сильную опустошенность и облегчение, что все как-то прояснилось.

Хотя, конечно, это еще не было концом, а так как оба партнера не были заняты новыми отношениями, то это прощание затянулось на месяцы, когда они часто встречались, чтобы проститься в самый последний раз.

Оля пускалась на разные хитрости и уловки, которые подсказывало ей сердце. Эти хитрости были наивны и даже смешны. Так, например, она иногда говорила Сереже, что твердо решила больше с ним не видеться. Ей казалось, что он должен испугаться и постараться ее отговорить и быть с ней нежным.

–Ну что ж. Раз ты решила. Ты свободна. Я не могу тебе мешать, – грустно говорил Сережа, в душе которого загорался огонек надежды, что все же кончится это странное положение.

Оля была несчастна так, что ее жесты и слова часто казались театральными, от чего Сережа немного морщился. «Ну почему нельзя без театра?» – думал он, когда Оля говорила, что она все равно благодарна судьбе за эту любовь, что один день с ним для нее дороже, чем все годы, которые были до него.

Сережу очень успокаивало то обстоятельство, что детей у них не было. То есть с житейской точки зрения Оля ничего не теряла с его уходом. Она просто возвратилась к той жизни, которая была до него.

Тем более, что Сережа собирался ей все вернуть.

Сережа собирался переписать мансарду на Олю, потому что теперь он потерял право жить в Олиной квартире, и начал искать жилье (и он бы так и сделал). Но Оля была категорически против. Она сказала, что хочет, чтобы у него все осталось, и что хоть это он может для нее сделать.

И ведь самое смешное состоит в том, что он не лицемерил, и Оле действительно стоило немалого труда оставить ему квартиру и обстановку. И сдался он действительно только потому, что считал себя очень виноватым перед ней и не хотел возражать.

С Сережей я почти не виделся в это время. С Олей я встречался иногда и пытался успокаивать ее и осторожно убеждать, что все пройдет, что нужно время и т. д. То есть говорил, конечно, банальности, но бывают такие моменты в жизни, когда все эти пошлости более уместны, чем мысли новые и глубокие.

Такая любовь, которой любила Оля, должна приходить к человеку очень юному. Потому что в юности человека в такой ситуации очень поддерживает сама молодость. А ей было тридцать лет, и до этой истории она уже хорошо узнала и жизненную скуку, и пустоту одиночества. Поэтому для нее все это было очень болезненно.

Я ждал, что за таким взрывом чувств у Оли неизбежно последует период пустоты, и надеялся, что начнется ее разочарование в Сереже. Я даже пытался осторожно намекать ей на то, что Сережа совсем не такая значительная личность, как ей кажется. Я осторожно говорил ей, что она чудо, что так получилось только из-за его ни с чем не сравнимой лени.

–А ты думал, что такое на самом деле его лень? А тебе не приходило в голову, что он на самом деле чувствует то, что говорит? – спросила она.

Так в том и дело, что я был убежден в его искренности! Я почувствовал, что могу сейчас лишиться ее доверия и уважения, поэтому заговорил о чем-то другом.

Сережа успокоился. Только стал больше пить. Но он был убежден, что ничего поделать нельзя, вернуться к жене он не может, потому что станет только хуже.

Вдруг Оля завела разговор о разводе. Когда я пришел к ней, она сказала, что хочет уехать, что здесь она жить не может, что нужно стараться снова устроить свою жизнь.

Сережа с радостью согласился. Он тоже поддерживал ее мысль о том, что, может быть, она снова сможет быть счастлива. Он очень надеялся, что она выйдет замуж второй раз. Потому что если бы она нашла счастье, то все получилось бы к лучшему, и его совесть могла бы быть спокойна.

Развелись они быстро.

Однажды, когда я пришел навестить Ольгу, она сказала, что все здесь продала и купила квартиру в Москве.

–Скоро уеду, – сказала она.

–Отлично. Будет, с кем выпить чашку кофе в Москве. Я там часто бываю в командировках.

–Понимаешь, я хочу забыть и оставить все, что было здесь. Поэтому я хочу навсегда расстаться со всем и всеми, кого я здесь знала. Не обижайся, было здорово. Новая жизнь – так новая жизнь.

–Но, может быть, тебе когда-нибудь потребуется человек, который сделает для тебя все?

–Тогда ведь я сама смогу тебя найти. Не ищи меня. Я не знаю, смогу ли я тебя видеть.

–Понимаю.

–Ты самый лучший человек, которого я встречала.

Признаюсь, ничего более приятного в своей жизни я не слышал.

Во время разговора что-то в ней показалось мне странным. Она как будто все время думала о чем-то другом, не о том, что говорила. Я чувствовал, что ее слова и ее мысли не имеют ничего общего.

Однажды Ольга позвонила мне на работу и сказала, чтобы я пришел, потому что она уезжает и хочет попрощаться. Квартира была уже почти пустой, она заварила чай.

–Ну что, прощай, – сказала она, – ночью я уезжаю.

–Может быть, все-таки мне можно знать, где ты будешь?

–Нет, тебе в-особенности этого знать нельзя. Ты ведь понимаешь. Это невозможно. Невозможно. Поклянись, что не будешь меня искать.

–Не хочу.

–Ты это сделаешь, потому что я так хочу. Обещай. Ну.

–Хорошо.

Мы помолчали.

–Ну все, иди, – сказала Ольга.

–Я хочу проводить тебя на поезд.

–Нет, иди.

Мы вышли в прихожую. Я горячо обнял ее. Никогда я не хотел женщину так, как в тот момент. Она не пыталась освободиться, но была совершенно холодна. В ней была какая-то отстраненность, я почувствовал смутный страх, слезы выступили у меня на глазах. Поэтому я сдержался. Все знают, что на меня можно положиться.

–Может быть, ты все-таки дашь о себе знать? И когда-нибудь позволишь себя увидеть? – спросил я.

–Ты и так накидал целую гору в свой жизненный воз, как говорит Сережа, – засмеялась она, —Прощай.

Я помню, как утром следующего дня я сидел у себя в кабинете, и пытался собраться с мыслями. В этих занятиях всегда была успокаивающая надежность. Успокаивающая объективность. Но я не мог сосредоточиться. Я смотрел через стеклянную стену десятого этажа на автомобили, снующие по набережной, и перед глазами стояло лицо женщины.

Единственной женщины.

С Сережей я долго не виделся, потом зашел к нему, надеясь узнать что-нибудь о ней. С него Ольга тоже взяла честное слово, что он не будет ее беспокоить и пытаться найти.

Когда я спросил о ней, Сережа рассказал:

–Было от нее письмо. Она пишет, что пытается устроить свою жизнь. Что у нее появился человек, за которого она собирается замуж и которого надеется полюбить.

Я почувствовал, что он хочет в это верить. Сережа выглядел очень плохо. От пьянства кожа у него приобрела красноватый оттенок, и, хотя после этого письма его совесть могла успокоиться, но, видно, что-то у него не складывалось.

Потом мы опять долго не виделись.

Когда я вновь навестил его, то увидел, что он совсем спился и стал почти невменяем. Помню, я подумал, что недолго еще он удержит эту мансарду, и в следующий раз, если мне придет желание его увидеть, придется искать его где-нибудь на Нарвской, где тусят бомжи.

Единственное, зачем он был мне нужен – это чтобы что-то узнать об Ольге. Я сразу спросил о ней. Сережа молчал довольно долго, собираясь с пьяными мыслями, потом сказал:

–Она покончила с жизнью. Все продумала, чтобы я не узнал. Но раскрылось, началось расследование, пришли ко мне.

И последней заботой в ее жизни было, как бы своей смертью не побеспокоить Сереженьку.

Его телефон до сих пор в моих контактах, удалить этот контакт из адресной книги выше моих сил, но мы никогда больше с ним не виделись, не разговаривали, и что с ним было дальше, и даже жив ли он сейчас, я не знаю.