От нуля до креста

Часть II. День сурка

…Сначала был запах. Не озона, не гнили и не стерильной больничной хлорки, которой обычно пахнет конец. Пахло старым бархатом, пылью, нагретой лампой проектора и немного — жженым сахаром.

Я открыл глаза. Темнота была не абсолютной, а мягкой, фактурной, словно старое сукно шинели. Я снова сидел в кресле. Руки сами нащупали подлокотники — потертая ткань, под которой угадывалось жесткое дерево…

…Я вспомнил вкус крови, металлической и соленой, когда разбил губу в драке за какую-то бабу, чье имя я уже забыл.

— Помнишь, — подтвердил Голос. Тон его стал жестче. — И что?

— Что значит «и что»? — я попытался привстать, но тело казалось налитым свинцом. — Это было настоящим. Боль была настоящей. Радость была настоящей. Это не кино. Дядя Витя там, на экране, лепит суррогат, но я-то был там. В реальности.

Сзади послышался звук, похожий на шелест страниц или сухой смешок.

— Реальность, — повторил Голос, пробуя слово на вкус, словно оно было испорченным орехом. — А что такое реальность, мой дорогой друг? Электрический импульс, бегущий по аксону? Химическая реакция в синапсе? Ты говоришь о ветре. Но ветра нет в твоем мозгу. Там есть только сигнал: «давление на кожу», «понижение температуры», «шум в ушах». Твой мозг сидел в темной костяной коробке, абсолютно изолированный от мира, и получал шифровки. Ты всю жизнь сидел в кинотеатре, внутри своего черепа, и смотрел кино, которое транслировали твои глаза и уши.

— Но источник сигнала был внешним! — возразил я. — Байкал существовал независимо от меня!

— Докажи, — парировал Голос. — Прямо сейчас. Докажи, что Байкал не был декорацией, которую монтировали перед твоим носом ровно за секунду до того, как ты на нее смотрел. Докажи, что мотоцикл не был просто вибрацией между твоих ног, сгенерированной для убедительности.

Я молчал. Логических аргументов у меня не было. Солипсизм — эта проклятая ловушка разума — был неуязвим.

— Ты видишь дядю Витю? — продолжал Голос. — Он сейчас делает ровно то же самое, что ты делал всю жизнь. Он генерирует мир, чтобы ему было где существовать. Разница лишь в том, что его сервер отключен от общей сети, и он играет в сингл-плеер. А ты был подключен к ММО. К массовой многопользовательской галлюцинации.

— Зачем? — выдохнул я. Этот вопрос висел в воздухе с момента моего рождения. — Зачем всё это? Если это просто кино, если это иллюзия, зачем столько боли? Зачем рак? Зачем войны? Зачем разбитые сердца? Нельзя было снять комедию? Зачем этот гребаный артхаус с элементами слэшера?

Голос помолчал. Казалось, он подбирает слова, доступные моему пониманию.

— Чтобы ты поверил, — наконец произнес он. — Боль — это якорь. Удовольствие можно симулировать, и ты будешь сомневаться: «А не сплю ли я?». Но когда тебе ломают пальцы дверью, ты не сомневаешься. Боль делает мир плотным. Боль — это гарантия реальности. Ты не можешь игнорировать страдание. Это единственный способ заставить сознание оставаться внутри мясного скафандра. Если бы мир был сплошным наслаждением, вы бы все развоплотились от скуки через неделю.

Экран изменился. Дядя Витя исчез. Вместо кухни появилась пустота. Не черная, не белая, а никакая. Отсутствие цвета и света.

— Ты спрашивал о мотивах, — сказал Голос, и теперь он звучал ближе, словно наклонился к моему уху. — Ты хочешь знать, почему Бог создал этот мир? Почему Он вселился в каждого из вас, став частицей разума в миллиардах тел?

— Да, — сказал я. — Говорят, от любви. Говорят, Он хотел познать Себя. Говорят, это игра. Лила.

— Нет, — отрезал Голос. — Истина куда страшнее и пошлее. Представь себе Единого. Абсолют. Всемогущего и Всезнающего.

Представь, что ты — это Всё. Нет ничего, кроме тебя. Нет «снаружи». Нет «вчера» и «завтра», есть только вечное «сейчас» и бесконечное «я».

Я попытался представить. Получилось плохо, но от одной попытки стало холодно.

— Это не блаженство, — шептал Голос. — Это абсолютная, невыносимая пытка. Это Одиночество с большой буквы. Если ты Один, тебе не с кем поговорить. Тебе не на кого посмотреть. Ты не можешь себя ощутить, потому что нет ничего, что не ты, обо что можно было бы удариться. Ты — глаз, который видит сам себя. Ты — вакуум в вакууме.

Это безумие. Абсолютное сознание в абсолютной пустоте неизбежно сходит с ума.

На экране вдруг вспыхнула точка. Она взорвалась, распадаясь на мириады искр.

— И что делает Бог, чтобы не сойти с ума от вечности наедине с собой? — спросил Голос. — Он совершает акт суицида. Ментального суицида. Он разбивает свое сознание на триллионы осколков. Он создает Иллюзию Множественности. Он придумывает «Другого».

Я смотрел на искры, которые превращались в галактики, в звезды, в планеты, в бактерий, в динозавров, в менеджеров среднего звена.

— Он прячется, — продолжал Голос безжалостно. — Бог играет в прятки не от скуки. Он прячется от Самого Себя. От ужаса быть Единым. Он вкладывает частицу себя в тебя, в дядю Витю, в кошку на помойке, в Гитлера и в святого Франциска. И самое главное условие этой игры: Амнезия.

Ты должен забыть, что ты — Бог. Ты должен свято верить, что ты — маленький, смертный, уязвимый человек. Ты должен бояться смерти. Ты должен ненавидеть врага. Ты должен хотеть обладать женщиной.

Потому что только так возникает Драма. Только так возникает Диалог.

Если бы ты помнил, что твой враг — это тоже ты, ты бы не смог с ним сражаться. Игра бы сломалась. И ты бы снова остался один в пустоте.

— Значит, мы — это просто таблетки от депрессии для Бога? — спросил я с горечью. — Мы — его шизофренический бред, чтобы ему не было скучно?

— Мы — это его способ быть, — поправил Голос. — Бытие возможно только через взаимодействие. А взаимодействовать Единый может только с самим собой, притворившись, что это не он.

Я снова посмотрел на пустые кресла. Внезапно мне показалось, что я вижу в них силуэты. Тени. Миллиарды теней. Все, кто когда-либо жил. Все они смотрели на экран, загипнотизированные сюжетом, боясь оторваться хоть на секунду.

— И если это кино ничем не отличается от реальности, — медленно проговорил я, повторяя мысль, которая крутилась в голове, — то какая разница?

— Вот! — воскликнул Голос. Впервые в нем прозвучало что-то похожее на одобрение. — Вот ты и подошел к главному вопросу. Какая разница?

На экране снова появился я. Я ехал на мотоцикле. Ветер бил в лицо. Я был счастлив. Я был убежден в своей отдельности.

— Разница, — сказал Голос, — в свободе выхода.

В кинотеатре, когда фильм становится слишком страшным, ты можешь закрыть глаза. Ты можешь встать и выйти в фойе, купить попкорн, подышать воздухом. Ты знаешь, что там, за дверью зала, есть другой мир. Безопасный.

А здесь…

Голос замолчал.

— А здесь? — подтолкнул я.

— А здесь фойе нет, — тихо сказал Голос. — За дверями этого зала нет улицы. Там нет города. Там нет ничего. Только сводящая с ума, ледяная, бесконечная Тьма Единства.

Понимаешь, мы смотрим этот фильм, этот бесконечный сериал под названием «Вселенная», не потому что он хороший. Сценарий часто дерьмовый, актеры переигрывают, режиссера давно пора уволить. Мы смотрим его, вцепившись в подлокотники до белых костяшек, потому что альтернатива — это остаться наедине с Пустотой.

Мы молимся на эту иллюзию. Мы держимся за свою боль, за свои маленькие трагедии, за свои ипотеки и разводы, потому что это — события. Пока что-то происходит, нам не нужно смотреть в зеркало и видеть там Бездну.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок, куда более реальный, чем тот байкальский ветер.

— Так кто ты? — спросил я снова, уже догадываясь об ответе. — Ты не Смерть.

— Обернись, — сказал Голос.

Я собрал всю волю в кулак. Медленно, преодолевая паралич страха, я начал поворачивать голову. Шея хрустела. Темнота сгущалась.

Я обернулся.

Сзади никого не было.

Кресло было пустым.

Но на спинке кресла лежала тетрадь. Обычная школьная тетрадь в клеточку. И ручка. А на сиденье лежал пульт. Пульт проектора.

Я понял

Голоса не было. Я говорил сам с собой.

Я всегда говорил сам с собой.

Потому что здесь больше никого нет.

Я встал. Ноги дрожали. Я подошел к ряду сзади и взял пульт. Он был тяжелым, теплым, с единственной красной кнопкой.

Если я нажму её, экран погаснет. Дядя Витя исчезнет. Мотоцикл исчезнет. Моя жизнь, мои воспоминания, мои грехи — все исчезнет.

И останусь только Я. Один. Навсегда.

Я посмотрел на экран. Там, в фильме, какой-то парень (я?) сейчас сидел на кухне и плакал, обхватив голову руками. Ему было больно. Ему было невыносимо плохо. Его бросила жена, его уволили с работы, у него болел зуб.

Я поднял пульт. Палец завис над кнопкой выключения.

Заманчиво. Прекратить страдание. Раствориться в покое.

Но покой — это смерть Бога. Покой — это та самая тьма.

— Ладно, — прошептал я. — Пусть болит.

Я положил пульт обратно на кресло. Я не нажал кнопку.

Вместо этого я взял тетрадь. Открыл чистую страницу.

«Для чего же всё-таки Бог создал этот мир?» — написал я, просто чтобы занять руки.

Ответ пришел сам собой. Не голосом извне, а мыслью изнутри.

Чтобы забыть, что Он один. Чтобы притвориться, что зубная боль важнее вечности. Чтобы разменять Бесконечность на мелочь в кармане, потому что Бесконечность нельзя потратить, а на мелочь можно купить коробок спичек и согреться.

Разницы между кино и реальностью нет, потому что реальность — это единственное кино, которое нельзя выключить, не уничтожив зрителя. Мы — заложники сюжета. И слава Богу.

Я сел обратно в свое кресло. Уставился на экран.

Там парень вытер слезы, встал, подошел к холодильнику и достал бутылку пива. Он сделал глоток. Скривился.

— Холодное, — прошептал я вместе с ним.

Ощущение холода на языке было восхитительным. Оно было ложью, но это была самая сладкая ложь во Вселенной.

Сеанс продолжается. Просьба не выключать мобильные телефоны. Нам нужно как можно больше связи. Нам нужно как можно больше шума.

Лишь бы не тишина.

Часть III. Финал

В зале зажегся свет. Неяркий, желтоватый свет бра на стенах. Я увидел, что зал не пуст.

В каждом кресле сидел Я.

Тысячи моих копий. Или не моих?

В первом ряду сидел Наполеон. Рядом — бомж с Казанского вокзала. Дальше — моя первая учительница. Моя бывшая жена. Убийца Чикатило. Святой Франциск.

Они все спали. У всех были закрыты глаза, а к вискам тянулись тонкие, едва заметные провода, уходящие в потолок.

— Ты проснулся первым за эту кальпу, — сказал Голос. — И у тебя есть выбор.

Передо мной, прямо из воздуха, возник пульт. Обычный пластиковый пульт с одной красной кнопкой.

— Ты понял суть, — звучал Голос. — Ты понял, что ты — Бог. Что все эти люди в зале — это тоже ты. Что весь этот мир — декорация, построенная твоим воображением, чтобы не висеть в черной пустоте.

Кино ничем не отличается от реальности, потому что реальности вне кино не существует. Есть только Сеанс или Пустота.

— И что делает эта кнопка? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Она выключает проектор. Она будит всех. Иллюзия рассеивается. Игра заканчивается. Мы снова становимся Единым. Всезнающим. Всемогущим. И бесконечно, невыносимо Одиноким. Навсегда. Никакого чая. Никакого дождя. Никаких женщин. Только Ты и Вечность.

Я взял пульт в руку. Он был тяжелым.

— А если я не нажму? — спросил я.

— Тогда ты вернешься в зал. Ты забудешь этот разговор. Ты снова станешь маленьким человеком. Ты родишься заново. Может быть, в семье миллионера. А может, в трущобах Мумбаи. Ты будешь снова болеть, влюбляться, стареть и умирать. Ты будешь верить, что мир серьезен.

Я смотрел на пульт. Красная кнопка манила. Истина. Абсолютная свобода. Конец колеса сансары. Нирвана. Разве не к этому стремятся все буддисты и мистики? Разве не об этом я мечтал, читая эзотерические книги? Слияние с Абсолютом.

Но тут я вспомнил.

Я вспомнил запах мандаринов на Новый год.

Я вспомнил, как холодное пиво обжигает горло в жаркий июльский день.

Я вспомнил, как моя жена смеялась во сне.

Я вспомнил, как болит сбитое колено. Как сладко засыпать после тяжелой работы.

Я вспомнил текстуру жизни.

— Разница между кино и реальностью в том, — медленно проговорил я, — что в кино ты зритель. А здесь ты — участник. И боль… боль делает это настоящим.

Я посмотрел на спящих в зале. На Гитлера и на святого, на мать и на убийцу. Они все видели свои сны. Кошмарные, прекрасные сны.

Если я разбужу их — я убью их миры. Я превращу этот пестрый, шумный, кровавый, великолепный карнавал в ледяную тишину Единого Разума.

— Знаешь, — сказал я пустоте. — Я понял, в чем подвох.

— В чем? — Голос звучал с любопытством.

— Ты ведь не внешний наблюдатель. Ты — это та часть меня, которая устала играть. Ты — моя депрессия, возведенная в абсолют. Но есть и другая часть. Та, которая хочет узнать, чем закончится фильм.

Я размахнулся и швырнул пульт в экран.

Он не разбился. Он прошел сквозь полотно и исчез в белом шуме.

— Я выбираю не знать, — сказал я. — Я выбираю забыть. Я выбираю быть идиотом, который верит, что ипотека — это важно, а смерть — это конец. Потому что только идиот может быть счастлив. И только смертный может любить.

Голос молчал. А потом он начал смеяться. Но это был не злобный смех. Это был смех облегчения. Смех ребенка, которого нашли в прятках, но разрешили спрятаться снова.

— Хороший выбор, — сказал Голос, затихая. — Свет гаснет. Занимай место. Третий звонок.

Я моргнул.

В глаза ударил резкий свет лампочки. Я сидел на кухне. Передо мной стояла чашка с остывшим чаем. За окном шумел ноябрьский дождь. По радио бубнили новости о курсе доллара.

У меня болела голова. Странное чувство дежавю, словно я только что видел очень важный сон, но забыл его в ту же секунду, как проснулся. Что-то про кинотеатр? Бред.

Я сделал глоток холодного чая. Горько. Противно.

И вдруг меня накрыла волна иррационального, дикого счастья.

Чай был настоящим. Горечь была настоящей.

Эта серая стена, этот дождь, эта моя неудачная, поломанная жизнь — всё это было осязаемым, плотным, тяжелым.

— Господи, — прошептал я, сам не зная, к кому обращаюсь. — Спасибо, что я здесь.

Я встал, подошел к окну и прижался лбом к холодному стеклу. Где-то там, в глубине моего мозга, крошечная частица меня хихикала, зная правду. Но я успешно заглушил её шумом проезжающего грузовика.

Игра продолжалась. И, черт возьми, это был лучший блокбастер во Вселенной, потому что другого проката у нас не было.

Я пошел ставить чайник. Нужно, чтобы он закипел. Горячее — значит живое.

В этом и была вся разница. Кино можно поставить на паузу.

А жизнь — только прожить.

***

Человек понял, что он — Бог, и решил, что быть Богом — это самая скучная работа в мире. Он понял, что смысл жизни не в поиске Истины, а в бегстве от неё. Истина — это ноль. Жизнь — это единица. И пока ты чувствуешь боль, ты выигрываешь у Пустоты со счетом 1:0.

Бог создал нас не для того, чтобы мы его нашли. А для того, чтобы мы помогли Ему увидеть Себя…

Половинка