Один на один

Как постирать носки в Баренцевом море

Папа сказал, что надо бы организовать стирку.

– Вот тебе и задание на день, – улыбнулся он и уехал по делам.

Как-то я раньше особо не задумывался, откуда берётся стираное бельё. Ну, или с полки, или из стиральной машины. Но в нашем случае полка уже опустела, а после моей трудовой вахты в кочегарке чистой одежды и вовсе не осталось. Стиральной машины не было и в помине. В ванной я нашёл твёрдый кусок хозяйственного мыла. Оно мне, естественно, не понравилось, но именно про него говорил папа.

И тут я почему-то решил, что стирать в ванной неинтересно. А все настоящие мужественные люди должны стирать в холодной реке. До ближайшей реки идти километр или два. До океана ближе. Значит, придётся стирать в большой воде. Где ж ещё? Странно, но все эти умозаключения показались мне совершенно естественными, и я тут же уложил грязные вещи в пакет, пакет – в рюкзак и отправился на берег Баренцева моря.

Океан встретил меня не сказать чтобы радушно. Шипел и пенился, набегал на песок и камни, постоянно заставляя меня то подходить, то убегать, чтобы не промочить ноги. «Так много не настираешь», – сказал я себе и направился к пологим уступам скал, похожим на слоёный пирог. Но там меня ждали новые испытания.

Скалы, конечно, немного возвышались над волнами, но те всё равно доставали до них, да ещё и шумным фонтаном брызг орошали растущие в расщелинах крохотные островки мха. Да, не самой толковой оказалась идея со стиркой в океане, но сдаваться мне не хотелось. И я разложил-таки на скалах пакет, грязные вещи, мыло и взялся за дело.

В тот же момент океан окатил меня с головы до ног. Так сказать, для приветствия. А погода, между прочим, была серенькая, без солнца. И вообще тут арктическая зона. Потом, нагнувшись, я выпустил из рук в Баренцево море кусок мыла. Хотя на этот раз волна подоспела кстати. Окатив меня ещё раз, она вернула мыло прямо мне в руки, и я вцепился в него, как в драгоценный камень. Ещё успел подумать, что здесь мыло действительно ценнее брильянтов и алмазов, совершенно бесполезных на краю земли, в Арктике.

И только с третьей волны, решительно вырвавшей у меня из рук носки, я понял, что стирка – это не тот принципиальный вопрос, ради которого стоит препираться со стихией. Носки исчезли в океанской пене, и больше я их не видел. Не исключено, что они до сих пор плавают по волнам. А может, их проглотила акула? Тогда она, вероятно, поперхнулась.

В общем, стоять там дальше не имело смысла. Так можно вообще без одежды остаться.

Осознав тщетность своих усилий, я снова собрал пакет, мыло и, мокрый с головы до ног, пошёл домой. Знакомый дизелист, которого в посёлке, как было принято, называли только по отчеству – Макарыч, встретился по пути и с интересом посмотрел на меня. Я не нашёл ничего лучше, чем сказать:

– Вот вещи решил прополоскать. Хотел проверить, как оно будет в океанской воде…

Макарыч с уважением покачал головой:

– Интересно… Надо будет тоже попробовать. Наверное, бельё так свежéе…

И мы пошли каждый по своим делам.

В общем, папино поручение я всё-таки выполнил: постирал вещи в ванне и ничего не потерял. Конечно, не считая носков. Но у меня были запасные.

Мальчишеский бог

– Мне кажется, тебе надо найти своего мальчишеского бога, пока ты ещё не стал совсем взрослым, – сказал радист, когда утром я зашёл к нему в фургон. Он стоял на пороге радиорубки, прислонившись плечом к дверному проёму, глубоко вдыхал свежий воздух и смотрел в сторону моря.

– Кого найти? – переспросил я.

– Мальчишеского бога, – повторил Борис. – У каждого настоящего мальчишки он должен быть, сколько бы ему ни было лет. Пока у тебя есть запал совершать открытия, искать, открывать неизведанное, значит, он с тобой. Значит, ты ещё мальчишка, готовый идти вперёд, как бы трудно ни было. Но его обязательно надо найти. Чем раньше, тем лучше. Без этого ты не сможешь жить по-настоящему. Его невозможно ни украсть, ни спрятать, ни взять взаймы. От чужого всё равно не будет толку. Только ты сам можешь его найти. И тогда он всегда будет с тобой – если это, конечно, твой мальчишеский бог, а не чей-то, у кого ты взял его по ошибке.

Я не был уверен, что верно понял его слова, но спросил, чтобы поддержать беседу:

– А как он может выглядеть?

– Да как угодно…

– Это камень, бумага или что?

– Запросто может быть и камень, и бумага, и всё что хочешь. Лишь бы он пробуждал в тебе силу, любопытство и надежду… У каждого мальчишки он есть! Даже если тот не знает. А потом, с возрастом, этот дар уходит. Вот тогда-то и надо бы понимать, что это и где его искать.

– У вас он тоже есть?

– Конечно!

У меня загорелись глаза:

– А что это? И как вы его нашли? Хотя, – одёрнул я сам себя, – это, наверное, секрет?

– В принципе, да, – радист понизил голос. – Но тебе расскажу. Однажды в восемнадцать лет я уехал из дома. До сих пор помню, какой сильный дождь был тогда. Вроде того, что недавно прошёл над нами… Я очень хотел приключений, опасностей, трудностей, с которыми надо бороться… И всё это сбылось, только выглядело не так героически, как представлялось в юности. У меня были друзья, на которых можно положиться. Лучших из них сейчас уже нет. Они всегда уходят очень быстро. А других и не стоит называть друзьями… Мне часто приходилось очень трудно. Но даже в самые тяжёлые моменты, когда я был совсем один и хотелось выть от тоски, я брал карандаш и писал стихи, потом брал гитару, и они становились музыкой… Это всегда помогало, давало силы. И пока ко мне приходят стихи и мелодии, я продолжаю жить. Мой мальчишеский бог там – в стихах, музыке и гитаре.

– А вы мне когда-нибудь его покажете?

– Обязательно. И гитару, и бумагу, а может, даже то, как они становятся мальчишеским богом. Но давай не сейчас. Надо на связь с Большой землёй выходить.

Мне это очень понравилось, я с готовностью кивнул.

– А ты пока ищи своего мальчишеского бога! – сказал Борис.

– Хорошо, а вы передавайте привет Большой земле!

Борис зашёл в радиорубку, а мне вдруг захотелось бежать навстречу ветру по сопкам, по мягкому ковру ягеля, перепрыгивая через камни и цветы. Бежать и бежать навстречу солнцу и морскому ветру.

Ну, я и побежал. И это было по-настоящему здорово! Во мне кипело столько сил, что я мог бы обогнуть весь земной шар! И даже после этого они бы не кончились.

Я бежал долго. Не помню сколько. И совершенно не чувствовал усталости. Ветер наполнял лёгкие, словно паруса. Мне даже казалось, что я временами летел, отталкиваясь от земли и почти касаясь руками прозрачного неба.

Потом я остановился и, оглянувшись по сторонам, произнёс:

– Скажут тоже: мальчишеский бог! А где искать-то его, а?

Оптимистичный заяц

Постепенно я свыкся с окружающим миром, в котором не было интернета, планшетов, вай-фая и прочих привычных радостей. Оказалось, без них тоже можно жить. И жизнь стала, как бы это сказать, ближе. До неё всегда можно было дотронуться рукой, минуя стекло компьютера, попробовать на ощупь, внимательно разглядеть и оценить. Я открывал мир заново, с каждым шагом раздвигая его границы. И тот мир, в котором я находился, был таким маленьким, что каждая его часть оказывалась сродни огромной планете, мимо которой невозможно пробежать, предполагая, что встреча с ней не так уж важна и что у тебя ещё будут другие встречи, более значительные. Масштабы мира незаметно изменились. Всё, что меня окружало, становилось заметным, а после – ещё и значимым. Даже если поначалу казалось страшным, как покорёженная ржавая техника, напоминавшая погибших на планете Земля пришельцев. И вот я бродил по этой планете, изучая и вглядываясь в неё.

Оставленные посёлки на Рыбачьем не редкость. Поднимаешься чуть повыше и с удивлением обнаруживаешь, что перед тобой лежит чья-то брошенная жизнь. Один-два жилых дома, котельная, клуб с библиотекой и концертным залом, медпункт. Такая универсальная модель… Только самой жизни тут не было. Люди бросили пустые коробки зданий, как обветшалые декорации минувших дней. Интересно, с лёгкостью они покидали эти места или всё-таки со слезами?

Я спустился вниз к домам. Стало страшно, но загадочный мир притягивал и завораживал. Любопытство влекло вперёд. Безжизненные здания смотрели выбитыми окнами, и каждую секунду я был готов броситься прочь. Чтобы придать себе смелости, я поднял с земли длинную палку и сжал во влажной ладони.

От ветра заскрипела дверь в подъезде некогда жилого дома. Я расценил это как сигнал и заглянул внутрь. Спустя несколько секунд глаза привыкли к тусклому свету. Под ногами хрустели осколки стекла. Оставленная жизнь манила к себе загадкой и трепетным ужасом.

Я поднялся по облезлой полуразрушенной лестнице. Под ногами валялось то, из чего была соткана канувшая повседневность: ненужные бумаги, раскисшие коробки, книги, изданные полвека назад, когда до моего рождения оставалось ещё несколько десятков лет…

Двери в квартиры были открыты. Не от кого, некому и нечего больше охранять. Хотя, скорее всего, здесь и раньше не очень-то запирались. Ни к чему это в пятиэтажном доме, что стоит посреди тундры.

Половицы под ногами скрипели на весь дом. Я повернул направо, на свет, который шёл от окна. За ним, точно в рамке, – укрытый низким вечерним солнцем ковёр мха, голубое небо и зеркало озера. Удивительный пейзаж: красивый, яркий и чистый, только рамка ужасная – вырванный оконный проём, без стёкол и любви. Неужели человек всегда оставляет после себя такой ужас?

Рядом с окном – старый рассохшийся шкаф. Я потянул дверцу, и она жалобно скрипнула в ответ. Шкаф закачался, рассохшаяся нижняя полка накренилась, и к моим ногам выпал пакет. В нём что-то было. Я поднял свёрток. Внутри лежала плюшевая игрушка – белый ушастый заяц.

Небольшой, может, сантиметров двадцать. Удивительно, но время не оставило на нём никаких следов. Он не почернел, не был обгрызен мышами. Кто его бросил? Или, может, забыл в последний момент, уезжая? Завернул аккуратно в пакет, а наутро забыл. Так бывает. Сам сколько раз забывал. А потом плачешь всю ночь из-за оставленной игрушки и думаешь, как ей без тебя плохо… Поколебавшись, я взял зайца с собой. Вряд ли он здесь кому-нибудь понадобится.

Находка так завладела моим вниманием, что обо всём остальном я и думать забыл. А когда вышел, то чуть ли не носом уткнулся в человека, который стоял прямо перед подъездом и смотрел на меня.

В первые мгновения, повинуясь безграничному ужасу, что взорвался где-то в животе и накрыл с головы до ног, я хотел бежать. Но потом сообразил, что, во‑первых, это бессмысленно: меня легко догонят, – а во‑вторых, не очень-то благородно. Единственное, в чём меня могли упрекнуть, – это пакет в моих руках.

Я протянул его незнакомцу:

– Это заяц. Вывалился к моим ногам, и я решил взять. Жалко как-то, что он там один…

Незнакомец смешно пожал плечами и губами:

– Никогда не интересовался плюшевыми зайцами. Это точно.

Своими рыжими волосами, короткой бородой и крепкой фигурой мужчина напоминал викинга, которые, кстати, тоже бывали в этих краях много сотен лет назад. Не хватало только шлема с рогами, круглого щита да тяжёлого меча. Вместо них – старый камуфляж поверх свитера и резиновые сапоги.

– Гуляешь? – спросил он, неопределённо почёсывая макушку.

Не зная толком, что ответить, я кивнул.

– Понятно… – протянул человек. – Ты с Цыпа?

Я замялся. Он уточнил:

– В смысле, с Цыпнаволока?

– Да, с отцом приехали на лето…

– А-а, – протянул человек. – Значит, из города?

Я опять кивнул.

– О, кстати! По-английски соображаешь?

– Немного.

– Прочитать сможешь?

– Наверное.

– Отлично! Значит, вовремя встретились!

Мужчина быстро скинул с плеч рюкзак и, покопавшись, достал оттуда старую металлическую плашку – гнутую, побелевшую от времени, соли, ветров и дождей, но всё-таки сохранившую текст.

– Вот, – он протянул пластину, похожую на те, что прикручивают к станкам, самолётам или корабельным механизмам.

Я пробежал текст глазами. Кое-где приходилось скрести пальцем, чтобы разобрать почти стёршиеся буквы, выбитые в металле. Тем временем человек присел рядом и принялся снимать сапоги, чтобы надеть кеды.

– Тут что-то про самолёт… Похоже, английский, наверное, времён войны… Вот даты… «Харрикейны»… Технические данные…

– Ну, точно! – воскликнул человек. – Я так и думал. Не зря сюда приезжали из их посольства – к могилам двух лётчиков. Вон там, за сопками, у побережья. Их в пятидесятые нашли. Наши похоронили. Тогда холодная война была и всякое такое. Сейчас, конечно, тоже не всё просто, но из консульства приезжали. Говорят, родственников найдут и уже с ними приедут…

Он сделал паузу, встал и посмотрел по сторонам:

– Все люди тянутся к родным могилам. Даже англичане. Это тоже жизнь…

Он помолчал, а потом засмеялся:

– А я, когда они приехали, подумал, что англичане тут обоснуются и надо будет уходить! Мало ли чего запретят… Скажут, что браконьерам здесь не место…

– А вы браконьер?! – удивился я.

– Ну, не то чтобы совсем… Знаешь, с нашими законами пока разберёшься, волей-неволей браконьером окажешься!

После паузы он перешёл в наступление:

– Вот как ты думаешь, чья это земля, эти дома?

– Не знаю. Народная.

– Согласен. А выглядит как ничейная. Лет десять здесь никого не было. Столько всего пропало. Мы хоть что-то сохранили… И вообще, жить всем надо.

– Так я же ничего и не говорю…

Парень махнул рукой:

– Да я понимаю… Надо будет англичанам написать, что табличку ихнюю нашёл. Может, пригодится. Поможешь, если что?

Я улыбнулся и кивнул.

Мы отошли в сторону от домов. Человек развёл костёр, установил над ним котелок и как-то очень быстро и ловко вскипятил чай с листьями брусники и морошки, и мы пили его, глядя на сопки и озеро. Разрушенные дома были у нас за спиной и картину не портили.

– Ну, чего у тебя интересного? – спросил он.

Не очень-то понятно, как отвечать на такой вопрос, и я пожал плечами:

– Вот день рождения скоро, а как отмечать, непонятно. Как-то всё чересчур непривычно, никого здесь не знаю.

– Ну, во‑первых, ещё узнаешь, а во‑вторых, может, это и хорошо? Если необычно, значит, запомнишь. Ты ведь тут, считай, сам себе хозяин. Что ещё нужно: ты и такие просторы – друзья от зависти лопнут!

– А ваши друзья вам завидуют? – спросил я.

– Они и не знают, что я здесь. Да и не до меня им вовсе. И вообще, меня как бы нигде нет, – ответил он.

– То есть как?

– Ну, нет меня. Совсем нет.

Я помотал головой:

– Так не бывает.

– Бывает, – усмехнулся браконьер. – Чего только не бывает! Я из той жизни ушёл, выпал, меня там нет. А здесь можно и не заметить таких как я.

– А вас таких много?

Он неопределённо пожал плечами:

– Хватает…

– А вы не хотите вернуться назад, на Большую землю?

– Уже нет. Меня там ничего не держит… – Он замолчал, словно проверяя свои слова, а потом повторил. – Ничего.

Он протянул мне тарелку, на которой лежали крабовые клешни.

– Вот их и ловим. Не могу сказать, что это стопроцентно законно, но здесь все свои.

– А если увидят?

– Не волнуйся, не увидят.

– Но это, наверное, не очень правильно?

– Согласен, неправильно. Но так сложилось. Когда мы не можем изменить какие-то правила, надо к ним подстраиваться, искать варианты… Это закон жизни. Ты ведь, наверное, тоже так?

– Я как-то не задумывался… Просто живу… По привычке…

– Но потом тебе всё равно придётся обустраивать свой мир: где-то зарабатывать, содержать семью, растить детей…

– А у вас дети есть?

Он поморщился:

– Есть, но далеко… Остались с женой, когда я на заработки уехал. А потом оказалось, что возвращаться уже некуда… Так тоже бывает… С любимыми надо быть рядом. Всегда.

Мы помолчали, прихлёбывая брусничный чай. Наконец он произнёс:

– Ладно, давай закругляться, пойдём по домам. Тебя уже, наверное, отец ждёт…

Я кивнул.

– Не забудь своего зайца…

Когда я уходил, он окликнул меня:

– И знаешь, обращайся ко мне на «ты».

– Спасибо! – крикнул я. – А как вас зовут?

– Степан!

– А я Ваня!

– Приятно было… – крикнул он, уже повернувшись ко мне спиной.

– И мне! Я, когда напишу по-английски, приду!

– Договорились!

А зайца я принёс домой. Немного постирал, высушил у печки и посадил на стол, рядом со своей кроватью. Я смотрел на него и в который раз удивлялся, как он выжил здесь в одиночестве, забытый кем-то, казалось бы, навсегда.

Я назвал его оптимистичным зайцем.

Оживший корабль

Заброшенные корабли с кучей тайн и сокровищ – наверное, такое тоже бывает. Про это пишут в книжках, показывают в кино. Но в реальной жизни выброшенный на берег корабль – это грустная груда ржавого металла, вылившаяся солярка, холодная вода и крысы. И, сказать по правде, совсем не хочется подниматься на борт и уж тем более спускаться в трюм. Так и ждёшь, что тебе на голову упадёт какая-нибудь ерунда или сам ударишься о рычаг или висящую на одном крюке полку. Ничего интересного.

Такое выброшенное на берег рыбацкое судно лежало в километре от нас. Старое и обшарпанное, оно было никуда не годным ещё когда жило в море. А после нескольких лет, проведённых на суше, и вовсе выглядело жалкой, никому не нужной развалиной.

Ржавое железо плохо хранит человеческое тепло. Оно растворяется в солёной воде, исчезает под ударами ураганов. Его уносят ветер и случайные люди, а по тому, что осталось, бегают крысы. И ничего с этим не сделать.

Судно напоминало беспомощного кита, умирающего на берегу. Местные рассказали, что оно село на мель, повредив винты. Ремонт и буксировка были так дороги, что дешевле оказалось оставить его здесь навсегда. Так «Радостный» оказался на этой земле. Даже спустя годы его имя ещё читалось на облезлом борту.

Не сразу я рискнул подняться на него. Подходил, осматривал со всех сторон, но проникнуть внутрь не решался. Я боялся, что провалюсь в какую-нибудь дыру и никто меня оттуда не вытащит. Но корабль пугал и притягивал одновременно. Сочетание, от которого трудно отделаться.

Цепляясь за дыры в обшивке, я заставил себя подняться на криво лежащую палубу. Она в буквальном смысле уходила из-под ног. Выручали нескользкие подошвы кроссовок и навыки балансировки, полученные на скейтборде. А говорили, что это совсем пустое занятие! Так ведь нет! Приходилось постоянно хвататься за ржавые рукоятки и поручни. К счастью, в морской жизни недостатка в них нет. Вон, старый кнехт[4] даже сейчас надёжнее любых сухопутных столбиков. Стоит себе на палубе в штормах и морозах и никуда не девается. Привязывай любой канат – выдержит. Главное, чтобы канат оказался прочным.

Большой палубный люк был распахнут. Облокотившись на высокие бортики, к которым он прижимался, когда все механизмы работали исправно, я заглянул в трюм. Где-то в глубине плескалась грязная маслянистая вода, а по стенкам внутренней обшивки тянулись обвисшие на отливе водоросли. Заворожённый ужасной картиной, несколько минут я рассматривал внутренности умершего морского исполина.

Когда металлические борта трюма стали давить на ладони, я отодвинулся от люка и сел на покатой палубе, положив руки на согнутые колени. Отсюда удобно было смотреть на море. Вон оно гудит совсем рядом. В нём – жизнь, сила, мощь. Но кораблю уже нет до них дела. Он думает о чём-то своём, и ты, находясь на палубе, тоже. Несколько раз я набрал полной грудью морской воздух с миллиардами распылённых частичек влаги. Ими были пропитаны серое небо и серый океан, которые перетекали друг в друга в этот промозглый день. Я вдохнул ещё раз. Надо идти дальше.

Добравшись до рубки, я ухватился за ручку двери. От этого дверная переборка с ужасным скрежетом закачалась, её повело на меня, и я чуть не съехал за борт. Спасли цепкость пальцев и сила рук – еле-еле ухватился за поручни и удержался, когда ноги потеряли опору.

Понадобилось несколько минут, чтобы прийти в себя после такого акробатического номера. Я перевёл дыхание и посмотрел на почерневшие от промасленного железа ладони. Ссадины на пальцах были небольшой платой за возможность избежать купания в Баренцевом море.

За переборкой открывался чёрный коридор внутри палубной надстройки. Упираясь в скользкую палубу и перебирая руками по трубе, приваренной вдоль рубки, я вновь подобрался к нему. Находясь снаружи, в дневном свете, рассмотреть, куда он ведёт и что скрывает, было невозможно. Заглянув внутрь, я с удивлением понял, что желание сделать шаг вглубь не только не пропало, но даже усилилось.

И всё-таки несколько мгновений я медлил. Не знаю, чего я ждал. Чего тут вообще можно ждать?

Я потёр лоб тыльной стороной ладони. Опустил руку. Неожиданно она стукнулась о какой-то предмет в куртке. Пошарив в кармане, я достал его, и от неожиданности у меня даже перехватило дыхание.

Бывает же такое! Я совершенно забыл про карманный фонарик!