Всё, что навеки - мимолётно...

Он лишь кружится, просто кружится…

Ты уже не влезаешь в прошлое:

возраст – это неокончательно,

возраст – это сугубо пошлое,

то, что вовсе не обязательно.

Время – мышь в колесе на ярмарке,

как червяк в молодильном яблоке.

Колесо никуда не катится,

суть его – карусель, не менее.

Но девчушку в нарядном платьице,

не пугает её вращение.

В детстве все мы неуязвимые

и не верим в непоправимое.

Детям проще: в них нет отчаянья,

нет глаголов, ведущих к пропасти.

Выпадает снег не для таянья.

Дай нам, Господи, без подробностей,

быть как раньше – простыми птицами

и кормить свой страх небылицами.

Дай нам, Бог, воскресить гармонию:

свет, застрявший в кристаллах инея,

звук, накрывшей весь мир симфонии,

возносящейся в бело-синее.

А сегодняшнее – простим ему,

пусть одето в дождь – не по-зимнему.

Пусть окажутся страхи мнимыми,

снегопадом растаяв в лужицы.

Возраст пусть не считают зимами –

он лишь кружится, просто кружится,

каруселью Моэма в праздности,

пряча суетность в несуразности.

Мир – осколок льда…

Есть часть земли с названьем полюса.

Безмолвия отмерянные шапки.

Они, как сотни тысяч лет назад,

всё так же спят в своей постели шаткой.

Их (кто-то, раскрутив земную ось)

качает, как Папанина на льдине.

Под ними твердь промёрзшая насквозь,

над ними бездна в звёздном палантине.

Они не знают, как цветут сады,

в ином наряде воинство земное,

где лишь кристально чистые цветы,

приносят состояние покоя.

Неведомо им, как течёт вода,

весенними ручьями между кочек.

Весь мир для них – большой осколок льда,

как лунный камень в ожерелье ночи.

Но им не надо каяться в грехах,

не надо выяснять, кто будет первой

строкой незавершённого стиха,

распятою на алтаре Минервы.

Так просто в одиночестве найти,

над всей картиной мира превосходство –

два полюса, как будто два пути,

к вполне закономерному сиротству.

Тому, кто жил у бездны на краю,

не надо объяснять, что так бывает.

Что всё же лучше в собственном раю,

коль этот рай тебя не убивает.

Этот поезд дальше не идёт…

Открой глаза, смотри: как время с куполов срывает медь,

ломает алтари. Врут – временем нельзя переболеть.

Ты знаешь, Рай окрещенный найти несложно. Можно не дойти.

Жизнь – что-то вроде трещины, где вот ещё чуть-чуть – и не спасти.

День вылетел в трубу, хрипя вороньей стаей в облака.

Мы верили в судьбу и правду, что на кончике штыка.

Мы зарывались в чёрствый грунт от визга пуль, от скрежета в зубах,

сжимая вечность до секунд, до темноты, нацелившейся в пах.

Мир втиснулся в войну, лёг комьями земли у наших ног.

Крик выпал в тишину, исполнившись во всех – тех, кто не смог.

Всех, кто исчез в той стороне, спеша начаться где-то не в раю –

в той недоделанной стране, где вечный снег и птицы не поют.

И это как стена, высокая, а истина за ней.

Нас выпили до дна, не чокаясь. Кто выжил – стал сильней.

Нас научили умирать банально, по количеству свинца.

Мы научились выживать, не веря больше в искренность творца.

Мы вышли из слепцов, из жертв любви с моралью палача.

С либидо диких псов, на всё, что против, сослепу рыча.

С приватным комплексом вины. Вина, известно, повод для расправ.

Мы все пришли с чужой войны, устав бороться, прятаться устав…

…Зажав билет в руке на поезд, направляющийся в рай.

А где-то вдалеке берёзки шепчут: «Музыка, играй».

Там феи спят в бутонах роз, и хор им песню тихую поёт,

про край земли с названьем Оз. Но этот поезд дальше не идёт.

Судьбу нельзя просить – она сыграет худшую из тем.

Нельзя пророком быть, осилив лишь дорогу в Вифлеем.

Не станешь ближе к небесам, однажды с Богом преломивши хлеб.

Не каждый вымышленный храм способен дверь открыть в Святой Вертеп.

Не всяк живущий – жив. Не каждый, крест принявший – виноват.

Джекпот не стоит лжи, и выглядит святой дорога в ад.

Кто мы в пустом сосуде тел? В безумстве, так похожем на людей?

Как в нас Всевышний проглядел способность убивать своих детей?

Открой глаза – взгляни, как время скорби рушит купола.

По ком горят огни? По ком надсадно бьют в колокола?

О вящем долге не кричи, раз сам не волен в эту землю лечь.

Мы все заблудшие в ночи, а смерть не стоит всех зажжённых свеч.

Стихия пишет новые сюжеты…

Из наготы осеннего распада,

приходит вечер на пустой бульвар.

Неперелётные, ручные чада,

с брусчатки подбирают божий дар.

В скользящей по поребрикам премьере,

нет слов, есть только звуки естества.

Либретто в изложении Сальери –

сначала музыка, потом слова.

Шедевр, запатентованный природой,

согласно жанру всесезонных драм,

в котором осень свой прогноз погоды,

вставляет в пустоту оконных рам.

Закрыв страницу прожитого лета,

неправедностью чистого листка,

стихия впишет новые сюжеты,

в безвременный провал черновика.

В немилость отсыревших подворотен,

в насквозь промокший неуют дворов,

туда, где голос времени бесплотен,

где нет ещё ни музыки, ни слов.

Где надо жить в осиротевшем доме,

раскладывая вещи по местам,

все крошки хлеба, ожиданья кроме,

на тротуар бросая голубям.

Что там, под ризами…

Собирались адепты, спорили,

в крик срываясь до исступления:

«Испытание горем – горе ли,

с дидактической точки зрения?»

Приходили адепты, каялись,

рвали ткань на груди истлевшую:

«Мы, мол, тоже с лихвой намаялись,

если солью по-наболевшему.»

Одевали вериги новые,

забивали гвозди в запястия

и носили венки терновые –

а хотели просто участия.

Превращали воду в игристое,

обвиняли мир в бесноватости

и сжигали племя нечистое –

а хотели просто жить в радости.

Умоляли воздать просящему,

запирая его в паноптикум,

наблюдая происходящее,

через линзы казённой оптики.

Птице неба вполне достаточно,

человеку же надо многого.

Пусть не в главном, а лишь придаточном –

песни Лазаря петь убогому.

Ни сумы, ни одежд, ни посоха –

заплутав в пяти доказательствах,

можно и по воде, как посуху,

если требуют обстоятельства.

И неважно, что там, под ризами,

если верить в то, что предсказано,

если верить в то, что предписано

и во всё, чем, собственно, связаны.

Уходили адепты, таяли,

перешёптываясь с туманами.

А за ними благими стаями,

шли бок о бок грехи с обманами.

Только quasi una fantasia…

Настоящая ночь постигается тишиной,

взаперти, в одиночке тёмного омута.

В захолустье пространства, отмеренного стеной,

с лунным блеском на матовой коже комнаты.

Настоящая ночь начинается с до-диез.

Еле слышно вступая в минорной терции,

посвящением юной, не принявшей дар небес,

забавляясь игрою ума ли, сердца ли.

Обмануться легко, если пишешь не тот роман,

невозможное снова приняв за должное.

Даже ангел-хранитель твой – в сущности, Ариман.

C’est la vie – и Джульетты бывают ложными.

Аллегретто – непросто быть выше последних сил,

словно воду из камня, по капле в вечное.

Падший ангел – его ты, увы, не забыл – простил.

Вот уж истинно: нам ли быть безупречными?

Ажитато – ах, если бы просто немой укор,

из взорвавшихся нот сотворил беззвучие!

Но когда смолкнут трубы, вступает церковный хор.

C’est la vie – диалектика злополучия.

Так рождается звук, тонкий, режущий звук вины,

из натянутых струн на предел сознания.

Приходящий извне, из нетронутой тишины,

превращая обыденность в завещание.

Но прощается всё – всяк суди по делам своим.

В этом, видимо, и состоит спасение.

Впрочем, даже простое становится непростым,

если есть что спасать, по определению.

Настоящая ночь исполняется в пустоте –

безусловной, гуманной, как эвтаназия.

Там, где краски и звуки, и даже мысли не те,

там, где есть только quasi una fantasia.

Ночь идущему смотрит в спину …

Солнце мягким броском в корзину,

завершает свой баскетбол.

Ночь идущему смотрит в спину,

мяч засчитан, и день прошёл.

Отлистала года кукушка –

сколько в сумме ещё страниц?

Ветер с поля снимает стружку,

как с настеленных половиц.

Впереди поворот дороги.

Перекрёсток? Нет – перегиб.

Коротается в монологе

путь, как сущего прототип.

А на самом краю багряно,

выцветает полоска дня.

Небо дышит отваром пряным,

проецируясь на меня.

Позади тополя, церквушки.

Прокажённые просят: «Дай!».

И непуганые старушки,

лобызают ворота в рай.

Степь, залатанная полями,

а над ней – колокольный звон,

а на ней – бугорки с крестами…

Так и хочется выйти вон.

Так и тянет пойти, не глядя,

но и там всё кресты, кресты –

золочёные, да в ограде,

как Демидовские мосты.

Как засеянное покоем,

поле боя не той войны.

После боя – само собою,

очень хочется тишины,

где дыханием безголосым,

гладит рыжую пыль заря.

Коли не было – нет и спроса,

коли было – видать, не зря.

В ковылях утонуло небо,

словно рухнул последний мост,

между тем, где я был и не был,

по пути на земной погост.

Отзвучали дневные птицы,

и с приходом ночной поры,

ничего не должно случиться,

вплоть до следующей игры

Когда нет места в гавани…

Все корабли уходят в расстояния,

за край в прибрежной полосе.

Не обещая ничего заранее,

все корабли уходят в ожидание,

но возвращаются не все.

Над ними небо парусами пенится,

и есть лишь только эта даль,

в которой завтра, на небесной мельнице,

всё перемелется, переоценится,

что было жаль и что не жаль.

Все корабли уходят в обстоятельства,

когда не в силах не уйти.

Не обвиняя никого в предательстве,

туда, где эхо бьёт в борта раскатисто,

и можно многое спасти.

Приходит миг, когда нет места в гавани,

нет сил надеяться и ждать.

Тогда все корабли уходят в плаванье,

в тумане белом, словно в белом саване,

и кто их сможет удержать?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.