Хорошо быть мной: Как перестать оправдываться и начать жить
- -
- 100%
- +
Я удовлетворенно улыбаюсь. Недостаточно просто получить инсайт и порефлексировать. Помогающие практики в целом самые рефлексирующие люди. Важно, чтобы и в реальной жизни наступили изменения. И тогда нужно будет учиться идти против привычных действий. Тех, что когда-то были полезными, спасали и оберегали: не высовывайся, не будь выскочкой, не хвались. Это больше не работает, когда мы хотим роста и реализации. И тогда, когда хочется спрятаться и не проявляться, можно, опираясь на то, что для нас важно и ценно, на свои стремления и миссию, начать делать действия, которые приближают нас к цели.
Даже когда страшно.
А зачастую нам очень выгодна эта «маленькость». Можно поныть у мужа на плече и слопать мороженко. Можно избежать неприятных эмоций, не идя в новое и не проявляясь (а вдруг и правда клиенты придут и узнают, что мы «недо»).
Я все это проходила на себе и знаю каждую бо́льную фразу, которую сейчас скажут клиенты. Но всегда мне помогала всего одна вещь – принятое решение.
Принятое решение стать взрослой. Взрослой для себя, взрослой в бизнесе. И тогда я понимаю, что нет вариантов выйти или не выйти в блог – это моя работа, и я там деньги зарабатываю.
Решение видеть свою «маленькость» на каждом этапе роста и считать это признаком того, что я иду в нужном направлении. А это для меня важно.
Сталкиваться со страхами, с мыслями о себе, от которых хочется все бросить и спрятаться. Но я иду. Потому что уже прокачана мышца эмоциональной выносливости.
Иду в зоны, где сложно, но которые нагружают мозг и дают мне расти как личность.
Иду туда, где дорого, но это способствует моему профессиональному развитию.
Я изучаю новые, более эффективные и доказанные методы, современные исследования в области психотерапии и психологии и применяю их в работе, давая быстрые результаты своим клиентам. И от этого тоже чувствую рост. Рост самоценности и своего «размера». Я уже не маленькая. Я – важная часть этого мира.
Глава 3. Аделя
Я не знаю больше никого, кто настолько же раним и так же болезненно реагирует на неприятие и критику.
Никого, кроме себя.
Только в этом году, диагностировав у себя СДВГ[8], я прочла, что у высокочувствительных людей (а многие среди них – с нейроотличиями) боль из-за отверженности чувствуется буквально на физическом уровне.
Раньше я думала, что она преувеличивает, когда говорит, что «сейчас сердце разорвется от боли». Каждый раз, когда ее предавали, бросали подруги или буллили в классе, она вновь и вновь сталкивалась с этим опытом. И каждый раз страдала так, будто чувствовала, что отмирает частичка ее души.
К счастью, у нее есть я и мои инструменты для работы с болью, травмой, утратой. А эмоциональная выносливость качается, как мышца. Научившись проживать эмоции, давать им место и принимать их, с каждым разом переносишь эту боль все легче, потому что уже есть понимание, что с тобой все окей. Ведь люди разные, и каждый из них – уникален.
Но иногда, когда я гладила ее волосы и утирала слезы на распухшем лице, я думала о том, что люди часто поступают одинаково жестоко.
Я всегда буду рядом, чтобы научить ее быть выносливой и устойчивой в мире, где много несправедливости, жестокости и боли – того, что она очень тяжело переносит. И неважно, происходит ли это с ней, с другими людьми или животными.
Помню, первые 10 лет своей жизни она мечтала быть ветеринаром и волонтером.
– Собаки добрее людей, правда, мам? – заглядывала она мне в глаза, втайне надеясь на другой ответ.
– Добра всегда больше, чем зла, доченька. И такие, как ты, нужны этому миру. В жизни ты встретишь еще многих добрых, искренних и благородных людей, моя девочка. Потому что подобное притягивается к подобному.
Я обнимала ее, но порою чувствовала, что и мое сердце «сейчас разорвется от боли».
Родители всегда учили меня быть доброй и помогать людям. «Можешь помочь – помоги. Есть лишнее – поделись», – слышала и видела я и со стороны отца, и со стороны мамы.
Мне пришлось столкнуться с тем, что люди разные. Люди могут лгать, подставлять, плести интриги, выживать, как могут.
Каждый использует те стратегии поведения, которые когда-то помогли ему адаптироваться к условиям жизни. Кому-то – стать заметным, кому-то – добиваться целей. Одни люди забрали эти паттерны из семьи, другие – увидели в социуме и стали использовать.
Мне пришлось научиться отстаивать свое. Сначала убеждения и ценности, потом близких, детей… Стать неудобной – не хорошей, не покладистой мамочкой, а той матерью, с которой дети всегда чувствуют поддержку и свою правоту.
Это не умаляет их душевных переживаний по поводу обид в школе, но гарантирует, что они будут ощущать принятие и безусловную любовь обоих родителей. То, что создает опору на себя и навыки коммуникаций.
Я никогда не перестану быть для своих детей хорошим коучем. Я всегда возвращаю их к истине. Не к тем историям в их голове, о которые они ранятся, а к фактам. Пусть иногда и болезненным.
Малыши еще могут позволить себе думать, что кто-то плохой, но с детьми постарше мы разбираем их истории о том, что «училка меня ненавидит», на факты и интерпретации.
Люди и правда не обязаны их любить, хотеть с ними дружить или уважать. Я научила детей выражению «бо́льная правда». Оно содержит важное уточнение – «правда». Правду важно научиться выдерживать. И я передала детям эти навыки, обучила их самокоучингу, и потому они не застревают в своих проблемах, а разбираются с эмоциями и учатся коммуницировать с миром из состояния интереса.
Но прежде чем это произошло, мне пришлось пройти через стыд и вину перед дочерью за то, что, не зная о ее нейроотличии, мы буквально заставляли ее «быть как все» – много читать, не вертеться, а быть усидчивой, не говоря уже о том, чтобы быть «хорошей девочкой». Той, кем когда-то была я сама. Той, которая угождает, чтобы быть принятой, печет гостинцы учителям и воспитателям на все праздники и готовит подарки всем знакомым. Той, кто всегда улыбается, старается «как лучше» для других, потому что «так принято», «держит лицо», как воспитанная девочка, и «не опускается до их уровня».
Такие девочки и в браке будут «такой, какой ты хочешь, только не оставляй меня».
Не будут иметь своего мнения. А их выросшие дети будут забывать поздравлять их с праздниками, потому что мать, желая быть хорошей, полностью растворялась в них.
Я не хочу подобной жизни для своих дочерей. Как когда-то решила, что не хочу такой жизни и для себя самой.
Пока мы сами себя не уважаем в этом стремлении быть принятыми, никто не будет нас уважать.
Героиня книги «Семь дней в июне»[9] говорит об этом так:
Я отказываюсь складываться в несколько раз, чтобы не оттолкнуть мужчину.
Обучая детей уважению к людям, я обучила их уважению к себе. Жаль, что это случилось уже после того, как им пришлось столкнуться с его отсутствием со стороны окружающих.
Глава 4. Макс
Мой папа – долгожданный сын после четырех дочерей. Апа безумно его любила и так же сильно полюбила мою маму, а потом и нас, своих кровных внучек.
В два года меня впервые привезли в аул на родину отца.
Аул когда-то принадлежал отцу Апашки, ее здесь очень уважали и любили.
Апашка была статной, яркой, сильной женщиной. Очень волевой, с непростой судьбой единственной дочери бая, бежавшего от раскулачивания.
За многие месяцы, которые она еще подростком провела в тюрьме за грехи отца, Апа научилась скрывать эмоции, стала немногословной и резкой. И с детьми, ясное дело, не нежничала.
Но не со мной.
По рассказам отца и моих теток, еще до моего приезда Апа возвестила народу, что приезжает ее внучка.
Мне заранее отобрали подружек, искупали их в тазах, одели в нарядное и привели к крыльцу.
Байская внучка (пухлощекая, круглоглазая я, в которой на первый взгляд не было ничего казахского) вышла, окинула коротким взором пришедших «подруг», бросила «ойнамайм»[10] и зашла в дом.
А потом из окна увидела Макса.
И он стал моим лучшим другом.
Апа, конечно, расстроилась. Макс явно был не пара ее внучке. «Светофор» – так за глаза называли его в нашей семье за красные щеки, ярко-рыжие волосы и зеленые сопли.
Я даже не помню, о чем мы говорили.
Помню, что с ним всегда было весело. И безопасно. И не страшно убегать от шипящей гусыни, принадлежащей его бабушке. Было интересно красть яйца и «высиживать» их в старой аташкиной «куфайке». И не страшно потеряться на лугу, потому что у Макса была чуйка.
У меня чуйки не было, а чуйка Макса не подсказывала, когда нужно возвращаться домой. Поэтому мы часто затемно крались дворами каждый к себе, а потом вечерами Макса лупили как сидорову козу.
Отец посмеивался, что у моего друга хорошие легкие и завтра мне придется самой плести себе венок из маков, но наутро Макс уже ждал под окнами, пока я доем свой завтрак. И мы вновь бежали на луг искать червей, рыть лунки для клада, искать лучшее дупло в деревьях и бог пойми что еще.
Апа за меня не переживала, если я была с Максом. Он воровал для меня у соседа самые красивые зеленые яблоки, которые мы грызли с солью, сидя верхом на заборе. А потом мы вместе убегали под соседовы же крики «иттың балалар!»[11], падали в траву и смотрели на солнце сквозь маки.
Село, в котором жила бабушка, называлось Красногоровка. Потому что с конца апреля все холмы в округе горели от маков.
До сих пор, переносясь в практиках в «безопасное место», я вижу луг, где пятилетками бегали мы с Максом, траву выше нас ростом, поля маков… Вспоминаю теплые мозолистые руки Апашки, которая давала самый первый баурсак[12] мне, предварительно обмакнув его в еще сладкую свежую сметану.
Пару лет назад папа сказал мне, что Макса давно не стало. Инфаркт.
Я всегда буду помнить тебя бесстрашным восьмилеткой, Макс, который кидался на каждую собаку за меня…
Глава 5. «Я точно больше своего страха»
– Ма-а-а-ам, иди сюда-а-а-а! – надрывно кричит Амирка.
– Все хорошо? – спрашиваю я, пока спешу к младшему сыну. Он стоит у спуска в подвал и боязливо смотрит вниз, вытягивая пухлую шейку и утирая курносый нос. – Балам[13], ты что тут делаешь?
– У меня машинка упала, а я не могу ее достать! Я боюсь туда идти! – лепечет он и прижимается к моему бедру.
Для своих четырех лет Амир очень хорошо опознает свои эмоции. «Раньше не боялся», – машинально думаю я и беру его за руку.
– Хочешь, достанем ее вместе?
Он поспешно кивает, хватает мою руку потной ладошкой, и мы спускаемся в подвал.
– А чего именно ты боишься там, сынок?
– Я не зна-а-аю, – рассуждает он и немного шепелявит на «з». – Что там темно, боюсь!
– А-а-а! – киваю я понимающе. – Ну, когда темно, часто страшно. Когда мы не знаем чего-то, нам может быть страшно.
– Да-а-а, как будто там живут монствы, мам!
– Может, вот здесь или вот здесь? – показываю я на углы мебели в цоколе.
– А давай включим свет?! – будто только придумав, предлагает Амир.
Я щелкаю выключателем.
– О-о-о, – визжит Амир, – смотли-смотли!
Он узнает стиралку, гладильную доску, стеллажи.
– Да-а-а-а, – смеюсь я, – когда мы включили свет, все монстры пропали, правда? И ты сразу узнал все вещи в подвале, и теперь уже не страшно, да?
– Не ствашно, – кивает он и подбирает с пола машинку.
Мы осмотрели предметы в подвале, потрогали рукой ящики с елкой и новогодними игрушками, велосипеды старших и старую коляску Амира. Обсудили, что больше всего пугает неизвестность и отсутствие ясности. А потом поднялись в дом и встретили Ансара.
– Вы где были, мам?
Я не успеваю ответить, как Амирка выпаливает:
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Notes
1
Название взято из работы Михаила Гинзбурга «Эриксоновский гипноз. Систематический курс» и согласовано с наследниками.
2
«Дорога домой» – моя вторая терапевтическая игра для решения запросов, связанных с реализацией и отношениями.
3
Михаил Саидов – создатель Академии экспоненциального коучинга и Института метакогнитивного программирования, где я закончила несколько программ, в том числе легендарную «Экспоненту».
4
Михаил Романович Гинзбург – профессор, доктор психологических наук, автор систематического курса по эриксоновскому гипнозу, которому я также обучилась.
5
. Қызым (тат.) – девочка, доченька. – Прим. ред.
6
Ати, Ани – в переводе с татарского «папа» и «мама». Когда я родилась, была жива бабушка моей мамы – Абика, и я стала называть своих бабушку и дедушку так, как называла мама, – Атика и Аника. Бабушку до сих пор все – от 3 до 90 лет – называют Ануля. Она добрая, мудрая, щедрая душа – мама всех.
7
Кинг – вид голубей. Дед профессионально разводил голубей. К нему приезжали со всего Союза, но он своих птиц не продавал. После смерти деда его «друг» распродал всех голубей, оставив бабушке копейки.
8
СДВГ – синдром дефицита внимания и гиперактивности, характеризуется невнимательностью, гиперактивностью и импульсивностью. – Прим. ред.
9
Уильямс Т. Семь дней в июне. – М.: Inspiria, 2022.
10
Ойнамайм (каз. прост.) – не буду играть.
11
Иттың балалар (каз.) – сукины дети.
12
Национальное казахское блюдо из обжаренных во фритюре кусочков теста. – Прим. ред.
13
Балам (каз.) – сынок, ребенок.