Spectrum

Утро

5 AM. Передо мной дорога, вырезанная извилисто в белом поле и дрожащее полотно неба с холодными звёздами. Луна ярче всех. Вместе со звездами ближе к горизонту мерцают хрущевки, но отсюда это лишь малое скопление светлячков в углу. Хруст от моих шагов и шелест ветра по пористой глади снега — это мелодия, в которую сейчас войдет ритм колес поезда.Этот глухой стук, который колеблет нечищенную платформу, сугробы и темные ветки деревьев, здесь. До этого линия из окон поезда пересекала равнину несколько минут, возвещая темноте и холоду о своем прибытии, чтобы потом плавно замедлиться у маленького желтого вокзала с лепниной и инеем на окнах.

Мы прорезали свой путь к городку, который я бы прошел насквозь минут за пятнадцать. Воздух соскальзывал с крыши, и я видел, как снежинки огибали окно, в которое я уткнулся. Они уходили куда-то вниз, под колеса или назад к грубым, темным, блестящим рельсам.Я увидел ровный квадрат хрущевки с сияющими серебряным светом окнами, прямо перед белым неровным полотном поля. Прямо посреди поля черные ветки клена, согнувшиеся под тяжестью снега и сохранившие пожухшие листья, медленно качались под ветром. Кроме дерева, поезда и дома я не видел ничего.

Я отвел глаза на пол и откинулся головой назад.Поезд огибал хрущевку, во дворе ее стоял покосившийся сарай и кривые, но устойчивые бельевые стойки, тонувшие в пушистых сугробах. Далее — частный сектор, пятиэтажки, супермаркет без освещения, станция с мигающим фонарем.

И вот я оказался в середине этого города, а нечищенная платформа и поезд остались на два перекрестка позади.

Чистые и ровные ступени подъезда песочного света и тихий гул электричества над ними, от верхней к нижней. Эта тишина меня оглушала.

Я открыл дверь и завалился в квартиру. И почувствовал, что потолок и стены сомкнулись на мне так, что мне стало душно.

Она зашла домой минут пять до меня и теперь и на ней был лишь зеленый худи с супермаркета, а остальная одежда лежала на диване. Длинное темное каре тянулось к ключице, она смотрела вниз, на телефон, стоя посреди комнаты. Я обнял ее со спины, и она отреагировала, лишь охватив мою руку своей свободной рукой. Мы замерли так, но вскоре она просто упала на незаправленную кровать, обнажившись полностью и бросив худи на пол. Она лежала рядом с телефоном, уткнувшись лицом в подушку, и я просто накрыл ее одеялом. Тогда я услышал свою нежность после ее рабочей смены. Она была за окном, на обледенелых ветках, на красном кирпиче дома, в плавных порывах ветра.

Я набросил на нее второе одеяло, посмотрел на нее внимательней и ушел к кофеварке на кухню.

Добавить белое молоко в темноту кофе. Посмотреть, как оно уйдет в глубину, чтобы потом вернуться к поверхности, как кракен. Налить в граненый стакан рядом чистую воду, такую холодную, чтобы на стекле сконденсировались капли. Все это и включенный ноутбук вырвали меня у утра. Также тяжелые, старые часы, которые здесь были только из-за их звучания.

Тиканье, удары ветра о стекло и неровное звучание улицы.Тусклый свет от экрана ложился мне на конъюнктиву, цифры и буквы мягко проявлялись в dark mode.

Гораздо ярче золотой россыпью потом сиял мегаполис на берегу северного моря, когда через год после этого утра мы огибали его на Boeing-737. Я почувствовал дрожь сидения, когда темная линия моря была прямо подо мной. Он развернулся носом к золоту и начал снижаться.

Теперь орнамент города ложился на поверхность моих глаз, вытесняя из моей груди поезд, поле, станцию, хрущевки и квартиру с кофе. Это был уже другой мир, слтшком громоздкий, чтобы оставить во мне что-то, что было в прошлом.

Я ворвался в это созвездие как ребенок, машущий мечом в два раза тяжелее себя. Сердцебиение города давало мне воздух только для действия, каждая минута была ценной. Кровь разгонялась, она согревала поверхность пальцев и щеки, раскрывала глаза на морозный воздух. Я чувствовал иней на кончиках ресниц.

Гжель на кафешках, матрешки и массивные конструкции из бетона и железа проносились по моему боковому зрению.Выходя с работы я запрокидывал голову на темное небо, из которого в свет фонарей неровно залетали снежинки. Этого хватало, чтобы проснуться. Дальше, каждый день ,метро, нетворкинг или встречи и дом. Я хотел сократить время на кровати до десяти минут, нужных, чтобы войти в сон.

Она же вечерами сидела дома на широком подоконнике, обняв колени в гольфах с темно-зелеными полосками. Она тратила время, которого ни у нее, ни у меня не было, на рассматривание советского дворика с выходом на игравшую разными цветами улицу и телефон. Я приходил с холода и прижимал ее крепче, чем раньше.

И я смотрел в телефон. Он вызывал во мне только нервную тряску и был тяжелым в руке, ибо усталый скроллинг невыносимей всего. Там, за экраном убивали и ненавидели но смазывалось все это постиронией. Я в ней тоже был с головой, подобно тому, как погружаются в озерную воду и застывают в десяти сантиметрах от поверхности воды.

Влюбленный в сталинский ампир с ясенями, боярышником и осинами рядом, я перестал видеть и его. Город налепил себе на фасады неон и мне было не за что ухватиться.В первые выходные я уткнулся носом в белую чистую простыню, во вторые тоже. Впервые я не мог иначе — необходимость чернела надо мной, как гора ночью, которую дольше обходить.

Я сбегал в пространства со строгой барной стойкой и молодыми бериста, белые рубашки которых мелькали, как балерины Дега.

Я выпадал туда из улицы и сидел в углу, пытаясь писать или читать вместо работы. Только тогда мне вспоминалось, кто я. Мир помимо работы. И я, рассеянно возвращающийся к нему.

Заброшенные тренировки снова появились в днях, которые я проживал, и было решено, что они больше не уйдут. Теперь утро начиналось не со сборов, а с ледяного душа. И это не прерывалось, но, если и прерывалось, я не страдал, а просто возвращался обратно, к раннему подъему и миру без минуты безделья.

Пейзажи, которые я так внимательно рассматривал, так и остались в боковом зрении, но были, как холодная любовница: манящие, но не дающие ничего при близости. Они вспыхивали и гасли передо мной, но я давал им уйти — так они и я были свободней друг от друга.

Угол сталинки ровно устремляется к кроне осины, залитый тусклым светом фонаря. Круглая птица выбрасывает в стороны крылья, срывается с веток и слетает на бетонный безликий забор напротив. Мокрый снег в узком проходе темнеет свежими следами на мокром снегу. Город дышит скорой весной, а кровь по телу течет неспешно, но больше лениво. Я делаю шаг к улице, она полна линий света и отчетливых, пылающих огней.

Через день я еду в другой миллионник в плацкарте и выхожу на ненавистном мне когда-то городке чтобы осмотреться с платформы. У края ее вижу черную, мокрую землю, а над ней — маленькую белоснежную арку из снега, усыпанную маленькими каплями и наледью. Скоро она прильнет к земле и растворится. Атмосфера пронизана солнцем, оно же рассеяно по железным крышам, далеким окнам и сугробам. Воздух полыхает над дорожками, рельсами, кривым ларьком. Помню, как на нем ночью собирался иней, словно искривляя дешевый металл. Теперь он согрет. Как поверхность моей куртки, как мое лицо и руки без перчаток, как окна вагона, как чай в поездном подстаканнике около серой занавески.

Я могу лишь сказать спасибо за то, что мой ноут со мной, что рядом с этим блестящим снегом и голубым небом я знаю, что я делаю и для кого.