Главный код цивилизации. Почему люди объединяются, воюют и строят системы

Часть первая. Прошлое

Как человечество дошло до сегодняшнего дня

Глава 1. Секретное оружие человека разумного

Человечество правит Землёй не благодаря мудрости и не благодаря орудиям труда, а благодаря чему-то, о чём вы, возможно, никогда не задумывались.

Начнём с событий, произошедших 70 тысяч лет назад.

В то время на Земле обитало несколько видов людей.

Это не метафора, а чистая правда. Неандертальцы обитали в Европе несколько сотен тысяч лет, денисовцы укоренились в Азии, а еще несколько разрозненных человеческих видов жили в своих уголках мира. В те времена на Земле было гораздо оживленнее, чем сейчас — в смысле разнообразия человеческих видов.

Неандертальцы были одной из самых впечатляющих из них. Они выживали в суровых условиях Европы почти триста тысяч лет. Что такое триста тысяч лет? История современного человечества, зафиксированная в письменных источниках, насчитывает всего пять-шесть тысяч лет. Время, которое неандертальцы провели в Европе в период ледникового периода, в пятьдесят раз превышает всю историю человеческой цивилизации.

Они умели пользоваться огнём, изготавливать орудия труда, их мозг был больше, чем у нас, они были более крепко сложены и сильнее; они жили в Европе уже несколько сотен тысяч лет, сражались на своей территории, хорошо знали местность, а их иммунная система давно приспособилась к местному климату.

По логике вещей, победить должны были именно они.

Но затем из Африки пришли современные люди.

В течение нескольких десятков тысяч лет все другие человеческие расы исчезли. Сейчас на Земле осталась только одна раса — мы.

В учебниках объясняют это так: Homo sapiens были умнее, обладали языком и умели пользоваться орудиями труда.

В этом объяснении есть брешь, через которую можно проехать на машине — неандертальцы тоже обладали языком, умели пользоваться орудиями труда, а объем их мозга был даже больше, чем у нас.

Поэтому ум — это не ответ. Или, точнее, ум — лишь одно из условий, но не решающий фактор.

В чём же преимущество Homo sapiens?

В 1990-х годах британский антрополог Робин Дамба, исследуя мозг приматов, случайно обнаружил одну вещь.

Он обнаружил, что размер группы, в которой вид способен поддерживать стабильные социальные отношения, напрямую зависит от размера его неокортекса. Цифры различаются, но закономерность остается неизменной: чем больше неокортекс, тем больше стабильных отношений можно поддерживать.

Исходя из этой закономерности, верхний предел числа людей, с которыми человек может поддерживать стабильные социальные отношения, составляет примерно 150 человек. Эта цифра впоследствии получила название «число Дамба».

Однако Дамба одновременно обнаружил явление, которое его озадачило: в реальности человеческие сообщества значительно превышают 150 человек. Римская империя управляла 50 миллионами человек, а современные государства — несколькими сотнями миллионов. Как человечеству удалось преодолеть этот биологический предел?

Ответ Дамба заключается в следующем: язык, а также то, что язык позволяет людям рассказывать общие истории.

Он описывал один и тот же феномен языком нейробиологии и антропологии: человечество изобрело механизм координации, выходящий за рамки личного доверия.

Он занимался теорией управления, просто никто так это не называл.

Предел координации неандертальцев составлял количество знакомых людей — примерно от тридцати до пятидесяти. Все, кто выходил за пределы этого круга, считались незнакомцами, а незнакомцы — потенциальной угрозой. Какими бы умными они ни были, масштаб их координации был жестко ограничен этим пределом.

Человек разумный преодолел этот предел. Увидев представителя другого племени, человек разумный сначала не задается вопросом «знаком ли я с ним», а спрашивает себя: «верим ли мы в одного и того же бога и следуем ли одним и тем же правилам?». Если да, то сотрудничество может состояться.

Эта способность позволяет человеку мудрому бесконечно расширять масштабы сотрудничества — при условии, что история достаточно убедительна.

Археологические данные подтверждают этот вывод. На палеолитических памятниках в Европе учёные обнаружили украшения из ракушек, использовавшиеся современными людьми, которые были привезены из мест, расположенных на расстоянии более пятисот километров от места находки. Торговая сеть радиусом в пятьсот километров требовала доверия между незнакомыми людьми, правил и механизмов координации.

На стоянках неандертальцев не было обнаружено никаких свидетельств обмена предметами на расстоянии более 100 километров.

500 километров против 100 километров — это не разница в интеллекте, а разница в способности к координации.

Секретное оружие человека разумного — не более крупный мозг, а более сильная способность к координации. Ум — это условие, а координация — решающий фактор.

Это открытие противоречит нашей интуиции.

С детства нас учат становиться умнее — в школах составляют рейтинги по успеваемости, компании отбирают сотрудников по уровню образования, а общество распределяет ресурсы и статус в зависимости от уровня интеллекта. Мы живём в цивилизации, где интеллект считается самым важным активом.

Но история неандертальцев показывает нам, что в конкуренции между группами такой порядок приоритетов ошибочен.

Вид с большим объёмом мозга проиграл.

Это не история из далекого прошлого, это то, что происходит сегодня каждый день.

Инженеры «Нокиа» были умны, и внутри компании даже давно существовал прототип смартфона. «Нокиа» проиграла не из-за недостатка интеллекта, а из-за отсутствия координации — цели отделов не совпадали, внутриорганизационные барьеры были слишком высоки, возникли проблемы на уровне общей координации, что не позволило всей организации осуществить правильные изменения в нужное время.

Инженеры Kodak изобрели цифровую камеру ещё в 1975 году, раньше всех конкурентов. Но из-за сбоев в механизмах координации это изобретение почти тридцать лет подавлялось внутри компании. Умные люди изобрели будущее, но оказались в ловушке собственной системы координации.

Ум — это личное достоинство. Координация — это способность группы. В конкуренции между группами координация всегда важнее ума.

Неандертальцы доказали это своим исчезновением ещё 300 тысяч лет назад.

Это и была самая ранняя форма «большой координации».

Никаких KPI, никаких оценок эффективности, никаких организационных схем, ничего из того, что написано в учебниках по менеджменту. Но это было подлинное управление — объединение группы людей вокруг общей цели, их координация для выполнения того, чего не смог бы достичь один человек.

Человечество начало управлять Землёй ещё 70 тысяч лет назад, просто тогда никто ещё не называл это управлением.

Спустя несколько тысяч лет философы начали задаваться вопросом: «Что такое человек?».

Аристотель говорил, что человек — общественное животное. Он имел в виду, что человеку от природы необходимо жить в сообществе, а тот, кто выходит из него, — либо бог, либо зверь.

Он был прав, но не до конца.

Человек — не просто социальное животное, человек — животное, способное к координации. Ему нужно не просто жить вместе, но и действовать сообща ради общей цели. В этом тонком различии заключается вся разница между цивилизацией и стаей животных.

Позже социология назвала это явление «социальной интеграцией» и стала исследовать, как общество поддерживает единство. Тюркэн, изучая ритуалы первобытных племен, обнаружил, что их истинная функция заключается не в молитве богам, а в периодическом укреплении чувства общей цели — мы принадлежим к одной группе, у нас общие верования, и наши судьбы неразрывно связаны.

Туркье занимался разработкой теории управления. Он исследовал, как механизмы крупномасштабной координации поддерживаются и обновляются с помощью ритуалов.

Антропологи, нейробиологи и социологи, используя совершенно разные языки, исследовали одну и ту же проблему — как человечество выходит за рамки личного доверия и достигает координации в масштабах всего общества.

Все они пришли к одному и тому же ответу: общая история, общая цель, общие ритуалы.

Но никто не называл это управлением.

Одна из целей этой книги — выявить эту нить и впервые показать её в её истинном облике.

Затем появился ИИ, который вывел эту проблему на новый уровень.

ИИ способен на то, что воодушевляет всех — он может сделать каждого человека умнее. Обычный человек с помощью ИИ может составлять документы на уровне профессионального юриста, анализировать данные на уровне профессионального врача и писать код на уровне профессионального программиста.

На первый взгляд это звучит как хорошая новость.

Но с точки зрения управления здесь кроется глубокая проблема —

если ум никогда не был самым важным, то какую проблему решает то, что все становятся умнее?

ИИ повышает интеллект на индивидуальном уровне, но основной вызов, стоящий перед человечеством, заключается в координации на уровне группы.

Еще опаснее то, что, повышая индивидуальный интеллект, ИИ незаметно меняет сам механизм координации. Алгоритмы рекомендаций заставляют каждого жить в своей информационной «коконе», где он видит только контент, согласующийся с его собственными взглядами. Каждый считает себя более правым, более обоснованным, более «правильным». Но на групповом уровне консенсус рушится, а координация перестает работать.

Каждый стал умнее, но всех вместе взятых стало гораздо сложнее скоординировать.

Это самый глубокий управленческий парадокс эпохи ИИ —

он усиливает индивидуальный интеллект, но при этом может усугубить кризис координации в группе.

70 тысяч лет назад крах неандертальцев показал нам: в конкуренции между группами координация важнее умственных способностей.

Спустя 70 тысяч лет та же проблема вернулась в новом обличье —

ИИ делает людей умнее, но кто возьмет на себя ответственность за то, чтобы люди лучше координировали свои действия?

Именно на этот вопрос и будут даны исчерпывающие ответы в двух последних главах этой книги.

Но прежде чем ответить, нам нужно разобраться в той скрытой нити — механизме координации, — который на протяжении 70 тысяч лет истории человечества снова и снова определял победу или поражение цивилизаций.

Начнём со следующей главы.

Глава 2. Когда люди решили остаться

Примерно 12 000 лет назад люди приняли решение, которое на тот момент казалось совершенно глупым.

Не уходить. Остаться здесь и заниматься земледелием.

Почему это решение казалось глупым?

Потому что до этого люди жили вполне неплохо. Работали по четыре–шесть часов в день, а остальное время отдыхали, общались и развлекались. Рацион был разнообразным, не нужно было беспокоиться о неурожае какой-то одной культуры, а если возникали проблемы, можно было просто перебраться в другое место.

Современные антропологи, изучавшие сохранившиеся общества охотников-собирателей, обнаружили, что разнообразие их рациона намного превосходит разнообразие рациона в аграрных обществах. Типичная община охотников-собирателей использует десятки, а то и сотни различных растительных и животных ресурсов. У обычного крестьянина в аграрном обществе основным продуктом питания может быть лишь одна из культур — пшеница, рис или кукуруза, — а состав питания настолько однообразен, что это просто жалко.

Это подтверждают и костные окаменелости. Скелеты людей из ранних аграрных обществ были более низкорослыми, чем у охотников-собирателей, их зубы были в худшем состоянии, а следы недоедания — более заметными.

С того дня люди стали работать более двенадцати часов в день, платить налоги, нести военную службу, подчиняться различным правилам, не имея права выбора; ассортимент пищи резко сократился, начали распространяться инфекционные заболевания — ведь оседлость привела к уплотнению населения, а уплотнение населения стало благоприятной средой для размножения бактерий и вирусов — в результате средняя продолжительность жизни, напротив, сократилась.

С точки зрения качества жизни отдельного человека сельскохозяйственная революция для большинства простых людей стала радикальным ухудшением условий жизни.

Но человечество всё же выбрало сельское хозяйство.

Этот факт сам по себе заслуживает серьезного размышления.

Экономические историки и археологи изучают этот вопрос уже несколько десятилетий и предлагают самые разные ответы — изменение климата, демографическое давление, случайное одомашнивание растений.

Но большинство из них упускает из виду более фундаментальный вопрос —

сельскохозяйственная революция изменила не только способ производства, но и саму цель.

До этого цель человечества была проста — дожить до завтра.

Эта цель не требовала сложного управления. Тридцать человек следовали за добычей: кто бегал быстрее, тот шёл впереди; кто был сильнее, тот нес добычу; кто был старше, тот принимал решения. Разделение труда формировалось естественным образом, цели были абсолютно едины, и дела сегодняшнего дня решались сегодня.

Затем появилось земледелие, и цель незаметно изменилась —

не просто дожить до завтра, но и накопить запасы на послезавтра.

Именно это одно слово подняло сложность управления человечеством на совершенно новый уровень.

Почему?

Потому что накопление означает, что у тебя что-то есть. А если у тебя что-то есть, то появляется понятие «это моё». А если есть «это моё», то появляется и «это твоё». С появлением этого разграничения возникает необходимость в ком-то, кто будет его поддерживать — иначе что делать, если урожай, засеянный сегодня, завтра заберёт сосед? Чтобы кто-то поддерживал это разграничение, нужны правила. А чтобы были правила, нужен кто-то, кто их устанавливает. А тому, кто устанавливает правила, нужно обеспечение. Чтобы содержать этого человека, нужен кто-то, кто будет управлять процессом содержания. Человеку, управляющему этим процессом, тоже нужно содержание.

И тогда вам понадобится целая система управления.

От «я хочу накопить зерно» до «нам нужна система управления» — звенья логической цепочки сцепляются одно с другим, и этот процесс невозможно остановить. Никто не планировал этого, но это произошло само собой.

Сельскохозяйственная революция — это не техническая революция, а революция в управлении сложностью. Человечество не выбрало сложность сознательно — оно было втянуто в неё одним-единственным семенем.

Эта новая система управления должна решить несколько беспрецедентных проблем.

Первая проблема: кому принадлежит эта земля?

В эпоху охоты и собирательства земля была общей, или, точнее, самого понятия «земля» тогда не существовало. Люди шли туда, где была добыча. Но после перехода к оседлому образу жизни земля внезапно приобрела огромное значение — если вы несколько месяцев выращивали на этом участке урожай, то, конечно, считали его своим. Но ваш сосед тоже считал, что участок рядом с его домом принадлежит ему. Где проходят границы? Кто принимает решение?

Второй вопрос: куда девать излишки урожая?

Урожай богатый, съесть не успеваешь — что делать? Нужно хранить. Для хранения нужны сооружения, сооружения нужно строить, а для строительства требуется организовать труд. Кто будет охранять запасы продовольствия? Не присвоит ли их хранитель? Как обеспечить справедливое распределение?

Третий вопрос: что делать в случае засухи или наводнения?

Охотники-собиратели, столкнувшись со стихийным бедствием, могут переселиться. Фермеры — нет: их дома, поля и запасы продовольствия находятся здесь, и они не могут уйти. Поэтому аграрному обществу нужен коллективный механизм реагирования на стихийные бедствия — в обычное время накапливать общественные запасы, а в год бедствия осуществлять единое распределение. Это требует более сложной координации.

Каждый из этих трёх вопросов, взятый отдельно, может погрузить сообщество в хаос. А когда все три возникают одновременно, это становится непосильной нагрузкой для прежней простой системы координации.

Именно в этот момент в истории человечества появились первые профессиональные управленцы.

Жрецы, вожди, старейшины.

Они не возделывали землю, не охотились и не строили дома. Они занимались исключительно одним делом — координацией. Координацией распределения продовольствия, координацией разделения труда, координацией отношений между племенами, координацией отношений между людьми и богами.

Это был первый случай в истории человечества, когда люди занимались управлением на постоянной основе.

Джаред Даймонд в книге «Ружья, микробы и сталь» задал вопрос: почему именно европейцы завоевали Америку, а не наоборот?

Его ответ: география решает всё. Географические условия Евразии были более благоприятны для распространения сельского хозяйства, а сельское хозяйство привело к росту плотности населения, что, в свою очередь, обеспечило иммунитет к болезням и, в конечном итоге, военное превосходство.

Этот ответ верный, но неполный.

География — это условие, а координация — механизм.

Сельское хозяйство смогло распространиться по Евразии потому, что общины, расположенные на его пути, смогли создать достаточно эффективные механизмы координации, которые позволили передать сложную систему, включающую сельскохозяйственные технологии, запасы продовольствия и разделение труда. Коренные жители Америки не были неумными — у них была своя сложная система цивилизации. В значительной степени они проиграли из-за масштабов координации: их механизмы координации не могли поддерживать достаточно крупные сообщества, чтобы противостоять удару, нанесённому европейцами.

География создала условия, а координация определила, кто сможет превратить эти условия в преимущество.

Даймонд, разрабатывая теорию управления, использовал язык географии и биологии.

С этого момента управление перестало быть процессом, в котором естественным образом участвовали все, и превратилось в профессию, которой занимались лишь немногие.

Это изменение, казалось бы, представляет собой прогресс в деле разделения труда, но на самом деле за ним скрывается вопрос, который никогда не обсуждался всерьёз:

чья цель считается целью?

Цель земледельца проста — наесться, жить хорошо и обеспечить безопасность своей семьи.

Цели жреца и вождя — поддерживать порядок, расширять влияние, накапливать власть.

В большинстве случаев эти две цели совпадают по направлению, но не полностью. И главное — земледельцы не подозревают, что это происходит.

Они полагают, что трудятся ради общей цели.

На самом деле их цели уже незаметно вписаны в цели других людей.

Город Урук в Месопотамии — отличный пример. Около пяти тысяч пятисот лет назад Урук стал первым в истории человечества городом в полном смысле этого слова, с населением более пятидесяти тысяч человек. В его центре возвышался огромный храм. Этот храм был не просто религиозным сооружением, он являлся экономическим центром города — здесь хранились запасы продовольствия, здесь взимались налоги, здесь распределялась рабочая сила, здесь управлялась торговля. Жрецы, управлявшие храмом, были первыми профессиональными управленцами этого города.

Они осуществляли власть от имени богов. Простые люди сдавали зерно, потому что верили, что это приношение богам. Но после того как зерно поступало в храм, фактически им распоряжались жрецы.

Право определять цели с самого начала находилось в руках небольшой группы людей, контролировавших механизм координации.

Это не заговор, а структура. Когда часть людей овладевает механизмом координации, они естественным образом обретают право определять цели. Не нужно этого прямо говорить, не нужно принуждать — сама структура делает это за них.

Эта структура существует с 12 000 лет назад, меняла бесчисленное количество обликов, но никогда по-настоящему не исчезала. Священники превратились в императоров, императоры — в капиталистов, а капиталисты — в технологические платформы. Названия меняются, а структура остаётся прежней —

те, кто владеет механизмом координации, обладают правом определять цели.

Вернёмся теперь к исходному вопросу: почему человечество выбрало земледелие, выбрало способ жизни, который ухудшил качество жизни большинства людей?

Потому что очень важно, кто именно сделал этот выбор.

Те, кто первыми начали вести оседлый земледельческий образ жизни, получили огромное преимущество — они могли прокормить больше людей, организовать более крупные сообщества и одержать верх в конкуренции над соседями, которые по-прежнему вели кочевой образ жизни. Как только это преимущество сформировалось, у окружающих осталось только два выбора — присоединиться или оказаться на обочине.

Не все проголосовали за сельскохозяйственную революцию. Логика сельскохозяйственной революции запустилась сама по себе и втянула в себя всех.

Многие важные повороты в истории, изменившие судьбу человечества, были не результатом коллективного выбора людей, а следствием того, что логика некого координирующего механизма запустилась сама по себе и втянула в себя всех.

Те, кого она захватила, думали, что сами делают выбор. На самом деле выбор был сделан задолго до этого, просто никто их об этом не уведомил.

Так было с сельскохозяйственной революцией. Так было с промышленной революцией. Так же обстоит дело и с цифровой волной, захлестнувшей сегодня весь мир.

Вы пользуетесь смартфоном не потому, что тщательно взвесили все «за» и «против» и сделали рациональный выбор. А потому, что без смартфона в современном обществе становится всё труднее вести нормальную жизнь. Эта логика запустилась и втянула в себя всех, включая тех, кто явно заявлял, что не хочет в это втягиваться.

Какое это имеет отношение к вам?

Сейчас вы работаете в какой-то организации, живете в каком-то обществе или существуете в какую-то эпоху. В этой организации, в этом обществе, в этой эпохе всегда есть люди, которые определяют цели, всегда действуют механизмы координации, всегда существует система, определяющая, чьи цели считаются целями, а чьи цели интегрируются в цели других.

В большинстве случаев этот процесс остается незаметным. Ты не чувствуешь, как эта рука толкает тебя вперёд.

Когда ты не задаёшься вопросом, в чём заключается цель и кто её определяет, ты уже живёшь в рамках чужого управления. Просто тебе кажется, что это твой собственный выбор.

Так же чувствовали себя и крестьяне во время сельскохозяйственной революции.

Прошло 10 200 лет, но это ощущение осталось.

Глава 3. Когда люди начали спрашивать «почему»

Представьте себе следующую картину.

Примерно в 500 году до нашей эры на Земле одновременно произошли следующие события:

В Китае один пятидесятилетний аристократ, попавший в бедственное положение, в сопровождении группы учеников, путешествуя на повозке между различными государствами, повсюду наталкивался на препятствия и везде получал отказ, но при этом постоянно говорил об одном и том же: как человек должен относиться к человеку. За четырнадцать лет он объехал большую часть Китая; в каждом государстве он искал феодалов, надеясь получить высокую должность, но каждый раз его вежливо отправляли прочь.

В Индии принц, отказавшийся от престола, просидел под деревом Бодхи сорок девять дней, а затем начал говорить всем: «Ваши страдания имеют причину, и я нашел эту причину». Он отказался от королевства, которое мог унаследовать, отказался от роскошной жизни, только для того, чтобы понять одну вещь — почему люди страдают и как можно избавиться от страданий.

В Греции старик, который целыми днями останавливал на рынке незнакомцев и задавал им вопросы, досаждал всем до такой степени, что в конце концов был приговорен к смертной казни по результатам демократического голосования; перед смертью он всё ещё спрашивал: «Что такое справедливость?» Его приговорили к смертной казни не потому, что он совершил какое-то злодеяние, а потому, что его вопросы вызывали дискомфорт у слишком многих людей.

Эти трое людей не знали друг о друге. Между ними лежали тысячи километров, и они не имели никакой связи.

Но они задают один и тот же вопрос:

Как нам, собственно, следует жить?

Это не совпадение. Это сигнал.

Историк Карл Ясбес в 1949 году опубликовал книгу, в которой назвал этот период «Эпохой оси». Он заметил, что в промежутке между 800 и 200 годами до нашей эры почти одновременно появилась группа важнейших мыслителей в истории человечества, рассеянных по Китаю, Индии, Греции и Ближнему Востоку и не имевших между собой никаких связей.