То, что я оставлю себе

Глава 6. Бабушка читала иначе

В воскресенье бабушка пришла с маленьким пакетом и большим недовольством.

Недовольство относилось к лифту. Кто-то удерживал его на первом этаже, пока разговаривал, а бабушке пришлось стоять рядом и решать, насколько громко в её возрасте прилично кашлять.

— Можно было попросить, — сказала я.

— Я попросила.

— И что?

— Он сказал: «Одну секунду». Я за это время успела прожить часть старости.

Она сняла обувь, посмотрела на коробки и спросила, есть ли у них какая-нибудь дальнейшая цель.

— Возврат, — объяснила я.

— Тогда поставь ближе к двери.

— Они у двери.

— Значит, с другой стороны.

Харуэ Саэки не считала квартиру фотографией. Если вещь мешала пройти, у неё исчезало право на существование независимо от цвета и цены.

В пакете была еда. Ещё два яблока, конверт от мамы и носки, которые я когда-то оставила у бабушки. Из этих вещей она первой выложила носки.

— Это не наши, — сообщила она.

— Я поняла.

— Дед их надел.

— Ему подошли?

— Нет. Поэтому и выяснилось.

Я рассмеялась. Бабушка села за стол, заметила цветы и потянулась проверить банку.

— Воду поменяла?

— Утром.

— Хорошо.

Она поставила банку обратно и не спросила, от кого. Мне очень захотелось сказать. Я не сказала, потому что боялась услышать в собственном голосе то, что уже было слышно.

Бабушка нашла книгу под папкой из больницы.

— Вот она где.

— Я читаю.

— Вижу.

— Правда читаю.

— Мио, я не проверяю.

Она открыла обложку и провела пальцем по волнистому краю.

— Чай?

Я кивнула.

— Это хорошо. Значит, рядом был чай.

В бабушкином представлении книга могла запачкаться, загнуться, упасть за кровать или провести несколько месяцев раскрытой на одном месте. Ей не нравилось только, когда на книгу ставили что-то горячее и не замечали. Она говорила, что это уже вопрос отношения к столу.

Я принесла ей холодный чай и себе воды. На этот раз чашки нашлись сразу, хотя одинаковыми они опять не были. Бабушка выбрала широкую, с отколотым краем.

— Эта некрасивая, — предупредила я.

— Зато пить удобно. Только повернуть.

Она повернула.

У бабушки была способность разрешать небольшие проблемы способом, из-за которого мне становилось неловко за масштаб предварительных размышлений.

— Ты почему написала здесь «Твоя мать»? — спросила я.

Я нашла пометку. Бабушка взяла книгу и поднесла ближе к лицу.

— Где очки?

Они были у неё на голове. Я не стала говорить сразу: мне хотелось хотя бы иногда выигрывать.

Она сама их нашла, прочитала абзац и улыбнулась.

— А, это. Аяко всегда спешит закончить за другого человека.

— Ты тоже.

— Да. Она у меня научилась.

Я ожидала возражения. Пришлось отпить воды.

Бабушка полистала ещё.

— Ты не все мои пометки принимай всерьёз. Некоторые я сделала, когда была сердита.

— А эти?

— Эти правильные. Я и сейчас сердитая.

За окном проехала машина с открытыми окнами. Кто-то в ней смеялся. Бабушка на секунду подняла голову и прислушалась, а я смотрела на её пальцы, лежавшие на полях. На одном суставе был наклеен маленький пластырь. Я спросила, что случилось.

— Порезалась.

— Чем?

— Коробкой.

Я посмотрела на свою прихожую.

— Они начинают.

Бабушка не поняла, потом проследила за моим взглядом и засмеялась. Когда она смеялась по-настоящему, у неё сначала закрывались глаза, а потом уже появлялся звук.

Я вдруг вспомнила себя в четырнадцать лет: снимаю её на телефон, прошу повторить, потому что в первый раз нажала поздно. Она повторяет, уже не так, и я раздражаюсь. Мне хотелось сохранить смешную бабушку. Вторая попытка портила именно то, что я собиралась сохранять.

— Ты помнишь, как я всё снимала? — спросила я.

— Ты и сейчас всё снимаешь.

— Раньше.

— Помню. Ты запрещала мне пить до того, как закончишь.

— Правда?

— Конечно. Чай остывал. Я поэтому и начинала без тебя.

Мне стало стыдно, но бабушка уже искала в книге другой отрывок. Не собиралась воспитывать меня до полного исправления.

Мой первый популярный ролик был вовсе не про спокойную жизнь. Я пела на кухне, пока мама резала капусту. В какой-то момент она повернулась и попросила взять другую ноту, потому что эта, по её мнению, мешала ножу. Мы обе рассмеялись. Ролик переслали столько раз, что мама потом спрашивала, нельзя ли его как-нибудь забрать обратно.

Но к тому времени ей уже нравилось, что в салоне её узнают как мою маму.

Мне нравилось ещё больше.

Первые подарки от маленьких магазинов, первые предложения, первые письма, которые начинались с моего имени, напечатанного без ошибки. Я узнала, что можно заработать тем, что умеешь нравиться и замечать детали. В школе это не считалось особенно серьёзным сочетанием умений. В интернете за него благодарили.

Я сама хотела продолжать. Никто не отнимал у меня телефон и не заставлял нажимать кнопку против воли. Мама читала условия, следила, чтобы меня не обманули с оплатой, ругалась, когда я поздно ложилась. А я доказывала, что это уже работа и она не понимает.

Теперь мама понимала слово «охваты». Иногда мне хотелось вернуть время, когда она путала его с охватом талии.

Бабушка нашла страницу.

— Вот это мне нравится.

Она передала книгу.

Там ждали ответа на письмо, старательно написанное и красиво сложенное. Ждали так долго, что я сразу представила телефон, лежащий экраном вверх возле подушки. В конце посыльный приносил обратно то же самое письмо, нераспечатанное, зато уже порядком залапанное: адресата не было дома.

— Ну конечно, — сказала я.

— Что?

— Нам с ней надо было просто чем-то заняться.

Бабушка посмотрела на меня поверх очков.

— А ты попробуй.

Я посмотрела на телефон. Тору сегодня ещё не писал. Вчера вечером мы обменялись несколькими сообщениями: он спросил, нашлась ли наволочка, я отправила фотографию застеленной подушки, он ответил, что прогресс значительный. Это был разговор, который при пересказе звучал бы так глупо, что я не хотела никому его пересказывать.

— Она местами ужасная, — сказала я, перелистывая книгу.

— Кто?

— Сёнагон. Я думала, буду читать про наблюдение и покой. А она всё время замечает, кто как выглядит и кто не так себя повёл.

— Это тоже наблюдение.

— Но какое-то недоброе.

— Иногда.

Бабушка не защищала её. Не говорила, что я слишком молода, чтобы понять. От этого спорить стало интереснее.

— Мне её дали в школе вместе со словами, которые надо было разобрать, — сказала я. — Я запомнила, что весной надо любить рассвет.

— А ты не любишь?

— Я люблю спать.

— Вот и напиши.

— Куда?

Бабушка пожала плечами.

— Ты же постоянно пишешь.

Я постоянно писала подписи, ответы, объяснения, правки. Иногда записывала голосом мысль, а потом несколько раз переслушивала, чтобы решить, не слишком ли она длинная. Всё, что я писала, куда-то отправлялось. Даже список продуктов обычно уходил Рике с просьбой проверить, не забыла ли я что-то очевидное.

Написать, что я люблю спать, было несложно. Я сразу представила короткое видео. Светлое постельное бельё, край книги, сонное лицо, шутка про тысячу лет.

Бабушка отодвинула к себе банку с цветами.

— Можешь не показывать, — добавила она.

Я посмотрела на неё.

— Тогда зачем?

Слова вырвались быстрее, чем я поняла, что спрашиваю.

Бабушка не ответила сразу. Попила чай, поставила чашку. На отколотом крае осталась капля.

— Я эти пометки сначала для себя делала, — сказала она. — Ты потом появилась.

Я посмотрела на карандашные кружки. На «Я тоже». На сердитую маму между страницами. Бабушка была бабушкой все двадцать три года моей жизни, но сама прожила до этого почти пятьдесят, и большая их часть мне не принадлежала.

— Сколько тебе тогда было? — спросила я.

— Когда купила? Не помню точно. Твоя мать ещё дома жила. Мы часто ссорились.

— Из-за чего?

Она посмотрела в окно.

— Из-за того, что обе считали себя взрослыми, а признавать другой такое же право не собирались.

Это звучало знакомо. Я хотела спросить ещё, но бабушка уже открыла контейнер с едой и уточнила, почему в холодильнике пустая коробка.

— Она не пустая. Там соус.

— Где?

— В маленьком пакетике.

Харуэ внимательно посмотрела на огромный контейнер, в котором лежал один крошечный пакетик.

— Просторно ему.

Мы поели. Потом бабушка попросила помочь увеличить буквы в телефоне. Я сделала, а она велела вернуть немного обратно: теперь сообщение занимало весь экран и производило впечатление скандала.

Пока я меняла размер, увидела на заставке нас троих — маму, бабушку и меня. Снимок был старый. Мама щурилась, я смотрела в сторону, бабушка держала пакет перед животом. У меня хранились варианты получше, я точно ей отправляла.

— Почему ты поставила этот?

— Здесь мы успели до дождя.

Я вернула телефон.

После её ухода квартира не стала тихой сразу. Сначала я убрала посуду, потом сложила пакеты, потом нашла место носкам. Позвонила маме и сказала, что дома всё нормально.

Она уже знала. Бабушка успела сообщить.

— Завтра работаешь? — спросила мама.

— Немного.

— Эри сказала, не будет ничего тяжёлого.

Я села.

— Мама, не надо спрашивать у Эри про меня.

Она помолчала.

— Ты мне не отвечала.

— Я знаю. Прости. Но теперь спрашивай меня.

— Хорошо.

Она произнесла это тихо, без удовольствия. Я не чувствовала себя победительницей. Просто продолжала держать телефон.

Мы поговорили ещё немного. Мама рассказала про женщину, которая принесла в салон фотографию собственной причёски десятилетней давности и расстроилась, что вместе с волосами нельзя вернуть всё остальное. Потом спохватилась: «Ты же это не выложишь?»

— Нет.

— Имени я не называла.

— Всё равно не выложу.

После разговорая достала из ящика тонкую тетрадь. Её прислали год назад в подарочном наборе, и я показывала обложку в видео, но внутри не было ничего, кроме даты съёмки.

На первой чистой странице написала:

То, что хочется исправить у женщины, жившей тысячу лет назад.

Подумала и зачеркнула «исправить». Написала «спросить».

Сэй, ты когда-нибудь была слишком занята, чтобы заметить собственный день, но достаточно свободна, чтобы ждать, заметит ли его кто-нибудь ещё?

Почерк получился неровным. Я давно не писала ничего длиннее адреса от руки. Последнее слово съехало вниз. На экране я бы выровняла весь абзац.

Я оставила как есть.

Потом на другой строке написала:

А рассвет весной я, возможно, люблю. Просто пока не проверяла без необходимости куда-нибудь ехать.

Телефон звякнул.

Тору прислал фотографию камня. Того же самого, но целиком. Рядом оказался второй, меньший, и кусок тропы уходил вправо, в густую зелень.

«Нашёл исходник. Здесь тоже криво».

Я засмеялась.

Ответила: «Можно исправить».

Подождала секунду и добавила: «Но мне нравится».

На этот раз второе сообщение отправить было труднее первого.

Глава 7. Бережно, но к среде

В понедельник Эри спросила, готова ли я возвращаться постепенно.

Постепенно означало видеозвонок в одиннадцать, согласование в час и один небольшой материал к вечеру. Вечер обещали не трогать, если материал получится сразу.

Я уже знала цену слову «если», но сказала, что попробую.

Рика забрала камеру накануне. Без неё комната выглядела менее занятой. На столе стояли цветы и ноутбук, а за столом наконец помещался человек с двумя локтями. Я села, поставила рядом воду и включила звонок.

Эри была в офисе. За ней два человека разбирали стойку с образцами ткани. Один держал край у собственного лица, другой оценивал. Иногда на заднем плане появлялся чужой локоть.

— Ты хорошо выглядишь, — сказала она.

— Я выспалась.

— Сразу видно. Отлично. Давай я коротко расскажу, как мы всё перестроили.

Она включила показ экрана.

В презентации были мои фотографии из больницы. Та самая, которую сняли без спроса. Та, на которую я согласилась. Ещё один кадр из старого видео: я сидела на полу и смеялась, закрыв лицо рукой. Эри поставила их рядом, и получилось, что я постепенно возвращалась к жизни.

Старое видео было снято в мае. Тогда Рика перепутала кнопки и полторы минуты записывала собственную коленку.

— Мы не будем давить, — говорила Эри. — Самое важное — ощущение свободы. Всё в твоём темпе. Люди очень откликнулись на то, что ты разрешила себе быть слабой.

— Я ничего себе не разрешала. Я упала.

— Я понимаю. Это формулировка для нас, не для публикации.

Она перешла к следующему слайду.

«Мио. Возвращение к себе».

Под заголовком было четыре пункта. Сон. Простая еда. Прогулки. Близкий человек рядом.

Последний пункт я узнала по зелёной рубашке Кая на картинке.

— Вот этого не надо, — сказала я.

— Что именно?

Я показала на экран, хотя Эри не могла видеть мой палец.

— Кая. Пусть он занимается своим.

Она сняла наушник с одного уха, попросила кого-то за кадром говорить тише и снова повернулась ко мне.

— Его аудитория уже участвует. Будет странно, если он исчезнет.

— Он и так позавчера исчез в середине дня.

— Мио.

Она сказала моё имя устало, почти по-матерински. Мне не понравилось, что я сразу захотела говорить мягче.

— Я сейчас не хочу совместных съёмок.

— Хорошо. Сегодня не будет. В среду вернёмся к вопросу. Нам нужно закрыть то, что перенесли.

— А этот проект?

— Это способ сделать перенесённое органичным.

Эри говорила спокойно, без злорадства. Ей действительно удалось спасти несколько договорённостей. Она передвинула людей, помещения, оплату и съёмочные дни. Это была работа, которую я не видела, пока лежала под одеялом. Оттого мне было труднее сказать, что результат этой работы мне не нравится.

— Я не хочу продавать болезнь, — сказала я.

— Мы не продаём болезнь. Мы говорим о нормальной жизни после сложного момента.

Она увеличила первый слайд с чашкой.

— Вот здесь ты просто готовишь себе завтрак. Без медицинских утверждений. Никаких обещаний. Всё корректно. И мы же не скрываем партнёрство.

Я смотрела на чашку, которую снимала в среду, и вспоминала, что на том завтраке у меня не было времени поесть.

— Можно я сделаю по-своему?

— Конечно. Именно это и нужно.

Мы обе произнесли почти облегчённое «хорошо».

Затем Эри прислала обязательные тезисы.

Я прочитала их после звонка. В них не было ничего страшного. Благодарность. Напоминание о заботе. Два слова о качестве вещи. Ссылка. Отметка. Никаких медицинских обещаний. Всё помещалось в короткий ролик, если говорить чуть быстрее, чем я говорила дома.

Я встала и пошла на кухню.

Достала рис, яйцо, миску. Посмотрела на телефон, который ещё не установила на держатель. Решила сначала приготовить, потом снять, что останется. Я уже была достаточно профессиональна, чтобы понимать: это усложнит задачу.

Пока еда готовилась, написала текст.

«Спасибо всем, кто беспокоился. Я дома. Мне лучше. Сейчас возвращаюсь к обычному режиму и стараюсь не торопиться».

Получилось слишком коротко для вертикального видео и слишком обыкновенно для большой истории.

Я добавила про тихие утра. Удалила. Добавила про право остановиться. Удалила тоже. Слово «право» почему-то требовало, чтобы я смотрела в камеру дольше, чем хотелось.

Когда еда была готова, я поела.

Потом сняла кружку возле раскрытой книги и записала одну фразу в телефон. Без косметики, но после того, как трижды поправила волосы. Разница между честностью и небрежностью всё ещё казалась мне важной. Я не собиралась становиться некрасивой, чтобы убедить окружающих в серьёзности происходящего.

Эри ответила через двадцать минут.

«По настроению хорошо. Не хватает личного открытия».

Я посмотрела на сообщение.

Рика написала почти одновременно:

«Как ты?»

Я переслала ей ответ Эри.

Рика позвонила.

— Я могу помочь смонтировать, — сказала она.

— Ты занята.

— Немного. Что у тебя есть?

Я рассказала.

— А открытие?

— Я поела до того, как сняла.

Она помолчала, потом засмеялась.

— Так и скажи.

— Это про завтрак. Им нужно про жизнь.

— Мио, у тебя пока завтрак. Жизнь пришлём следующим файлом.

Я села на пол возле стола. Там было прохладнее.

— Рика, а если я вообще это не сделаю?

На другом конце стало тихо. Я слышала, как у неё работает клавиатура, потом и она перестала.

— Сегодняшнее?

— Всё это возвращение.

— Тогда надо сказать Эри.

— Я сказала.

— По-настоящему сказать.

Я провела пальцем по шву на штанине.

— Тебе за отменённое заплатят?

Рика не ответила сразу.

— За сделанное — да. За то, что только забронировали, пока обсуждают.

— Сколько там дней?

— Не начинай.

— Сколько?

— Мио, я не для этого приезжала в больницу. И сейчас звоню не за этим.

Я знала. Но наличие денег в соседнем разговоре меняло даже слова, которые говорили совершенно по другой причине.

— Я просто хочу понимать.

— Тогда понимай вот что. Я могу пережить отмену работы. Мне хуже, когда я держу дни пустыми, потому что ты каждый вечер говоришь: завтра точно будем снимать.

Мне стало жарко, хотя я сидела под кондиционером.

— Хорошо. Я скажу сегодня.

— И не обещай за меня клиентам бесплатный монтаж. Один раз уже было.

— Я потом тебе заплатила.

— Да. Но я хотела выбирать сама.

Мы помолчали. Я слышала, как Рика подвинула чашку по столу.

— Ты ела? — спросила она.

— Да.

— Тогда уже есть хорошая новость. Пришли видео, я просто посмотрю. Смотреть пока бесплатно.

После звонка я открыла переписку с Эри.

Написала, что сегодня отправлю один вариант, который готова опубликовать. Совместную съёмку в среду прошу пока не назначать. Решение по ней дам завтра до обеда. И отдельно прошу подтвердить оплату сделанного Рикой монтажа.

Три раза перечитала.

Ни один из пунктов не звучал особенно смело. Я каждый день писала людям гораздо более решительные сообщения: не тот формат, не тот размер, уберите музыку, пришлите исходник. Здесь тоже были обычные рабочие слова. Только отвечать на них предстояло человеку, которого я давно привыкла считать частью устройства своей жизни.

Я отправила.

Эри прочла почти сразу.

Ответа не было.

Я поставила телефон экраном вниз, прошла по комнате, вернулась и перевернула. Новых сообщений по-прежнему не было. Тогда открыла тетрадь.

Вчерашний вопрос к Сёнагон смотрел на меня слегка пьяным почерком.

Ниже я написала:

То, чего не видно на фотографии спокойного человека.

Два письма, которые я не открываю, потому что в них наверняка нужно что-нибудь решить.

Рикин рабочий день, который я до сих пор не подтвердила.

Сколько раз я проверила, написали ли мне, пока писала эти две строки.

Облегчение, когда кто-нибудь говорит, что я хорошо выгляжу. Даже если он не спросил, как я себя чувствую.

Желание закончить этот список чем-нибудь смешным, чтобы предыдущие пункты не приняли слишком всерьёз.

Я вернулась к заголовку. Зачеркнула «спокойного человека», перед словом «фотографии» написала «моей». Буквы пришлось втиснуть над строкой. Теперь страница хуже выглядела на фотографии.

Потом записала новое видео.

— Сегодня я сначала позавтракала, — сказала в камеру. — И только потом вспомнила, что собиралась это снимать. Поэтому у меня для вас чашка и немного риса на столе. Спасибо, что спрашивали, как я. Мне лучше.