- -
- 100%
- +
— Всех приветствую, — сказал он. Голос был низким, с лёгкой, приятной хрипотцой, будто от долгого молчания или от крика в пустоту. — Адам Смит. Вашему вниманию.
Он коротко, почти небрежно помахал рукой, проводя взглядом по аудитории. Взгляд этот был быстрым, сканирующим. И на какое-то мгновение – дольше, чем нужно для простого любопытства – он остановился на Квинн. Не на Джун, не на Вильяме, а именно на ней. Она почувствовала это не как взгляд, а как физическое касание – точку тепла на коже щеки. По её спине, от копчика до шеи, прокатилась волна мурашек – странный коктейль из неловкости, досады и непрошеного, острого интереса.
— Странный типчик, — снова прошептала она, уже самой себе, отводя глаза и делая вид, что изучает свои записи. — Не находите?
— Да не, ровный пацан, — парировал Вильям, изучая новичка с видом знатока, оценивающего скаковую лошадь. — Чую. В нём что-то есть.
— Ну да, по виду так и есть, — усмехнулся Джонсон, его глаза сверкнули азартом. — Сдружимся. Будет нам рассказывать, как это – путешествовать с такими сувенирами, — он сделал едва заметный, но выразительный кивок в сторону синяка под глазом Адама.
Парни тихо, сдержанно хихикнули – звук, полный братского понимания и лёгкой издёвки.
— Вы уже собираетесь об него кулаки точить? — с упрёком, но без злобы сказала Джун. — Парни, успокойтесь. Он же новенький.
— Они шутят, — автоматически, почти машинально сказала Квинн, всё ещё чувствуя на себе отголосок того взгляда, как тепло от только что погасшего уголька. — Всё нормально.
Пока Адам что-то подписывал у преподавателя, в группе кипела невидимая работа. Шёпот, похожий на шелест листьев перед бурей. Быстрые, оценивающие переглядывания. Молчаливые вердикты, выносимые в уме.
— Давайте его сюда позовем, — предложила Джун, всегда игравшая роль миротворца и души компании. — Рядом с нами сядет. Интересно же.
— Почему бы и нет, — пожал плечами Вильям, уже представляя, как этот «дикарь» вольётся в их стаю.
— Ну, мы не против, — Джонсон обернулся к Квинн, ожидая её вердикта. — Квинн?
Девушка сидела, подперев голову рукой, и задумчиво смотрела в одну точку на паркете, где солнечный луч выхватывал из полумрака сложный узор деревянных плиток. Она будто пыталась там что-то разглядеть – ответ, предчувствие, тень.
— Ау! Земля вызывает Квинн Эванс! — Джонсон щёлкнул пальцами прямо перед её лицом, нарушая чары.
Она вздрогнула, моргнула.
— А? Да. Ну, пускай садится. Послушаем его интересные истории. Где он так… путешествует, — сказала она, и в её голосе прозвучала лёгкая, нарочитая небрежность, призванная скрыть внезапное смятение.
Когда формальности были окончены и преподаватель, пожилой мужчина с вечно усталыми глазами, начал бубнить что-то о коэффициентах эластичности и предельной полезности, Адам с неслышными, кошачьими шагами подошёл к их ряду. Ребята встретили его оценивающими, но теперь уже более дружелюбными, открытыми взглядами. Игра началась.
— Что ж, добро пожаловать в нашу группу, — сказал Джонсон с деловой, но искренней улыбкой. — Джонсон.
— Вильям.
— Ну, хватит формальностей, мы тут не на приёме у декана, — Джонсон протянул руку через стол. Адам пожал её – крепко, уверенно, но без попытки подавить, затем руку Вильяма. Его ладонь была шершавой, тёплой.
— Адам. Приятно.
Затем он повернулся к девушкам. И снова его взгляд, тёмный и неспешный, нашёл Квинн. В его глазах не было наглости, было спокойное, изучающее внимание.
— Дамы, с вами можно познакомиться?
— Конечно, — поспешила ответить Джун, радушная и открытая. — Я Джун, а это Квинн.
Квинн кивнула, стараясь сохранить лёгкую, непринуждённую улыбку. И её язык, будто действуя сам по себе, вопреки воле и приличиям, выдал вопрос, который висел в воздухе с первой минуты, как запах дыма после пожара:
— Где тебя так… поколотили?
Адам усмехнулся. Улыбка коснулась только уголков его губ, отчего ссадина на нижней слегка побелела, напрягшись. Он открыл рот, чтобы ответить, но их зарождающийся диалог был грубо прерван. Перед их столом, как тень, возник преподаватель.
— Адам, я, конечно, понимаю, — произнёс он сухим, неодобрительным голосом, — что у тебя есть несомненное преимущество в очаровании определённой части аудитории, — он бросил строгий, говорящий взгляд на девушек, — и что всё самое лучшее принято разбирать первым. Но у нас, к сожалению, идёт занятие.
Адам мгновенно кивнул, на его лицо набежала маска почтительного смущения. Он наклонился к своей чистой, нетронутой тетради, и его губы, почти не шевелясь, выдохнули шепот, такой тихий, что он достиг только уха Квинн:
— Упал. Неудачно.
Затем он поднял голову и сказал уже громко, чётко и с абсолютной, почти показной серьёзностью:
— Прошу прощения. Не буду больше никого отвлекать от работы.
Квинн и Джун смущённо переглянулись, чувствуя на себе вину за это маленькое нарушение порядка. Но лёд, пусть и с треском, был сломан.
В течение оставшегося дня, на перерывах между парами, общение у ребят складывалось легко и непринуждённо. Адам оказался не болтлив, но на шутки и вопросы отзывался сухой, остроумной репликой, всегда попадающей в цель. Он слушал внимательно, не перебивая, и в его внимании было что-то по-взрослому уважительное, без тени подхалимства или желания понравиться. Он был другим. Но это «другое» начало постепенно притягивать, как тёмная материя, невидимо искривляющая пространство их светлого, предсказуемого мира. И Квинн ловила себя на том, что её взгляд, будто против её воли, снова и снова возвращается к свежей ссадине на его губе и тёмному, живописному пятну синяка под глазом. Она пыталась разгадать историю, которая не укладывалась в простое, скользкое «упал». Эта история пахла не гранитом университетских коридоров, а ночным асфальтом, потом и чем-то острым, металическим — возможно, страхом, а возможно, яростью
***
Для большинства студентов долгожданным финалом учебного дня был звонок. Тот самый, чистый и пронзительный, что разрезал ленту лекции, отпуская на свободу. После него можно было раствориться в городском муравейнике, затеряться среди полок библиотек, пахнущих старым переплетом и тишиной, или просто исчезнуть в личном цифровом пространстве. Но для небольшой, избранной группы этот звонок был не финалом, а прологом. Настоящий день, день страсти и смысла, начинался после.
В кругах посвящённых это называлось коротко и ёмко — «Актив». Пять независимых студенческих советов — пять маленьких республик, по одной от каждого факультета, кипевших не учебными планами, а живыми идеями, амбициями и неукротимой энергией. Для Квинн Актив экономического факультета был не строчкой в резюме, не обязанностью. Это была её отдушина, её личный, тайный кислород. Тот самый, что придавал её размеренной, выверенной жизни взрывные, кислотные краски, неконтролируемые эмоции и ту самую, головокружительную свободу, которую не купить ни за какие родительские деньги. Здесь она была не просто Квинн Эванс, наследницей состояния. Здесь она была творцом, лидером, частью организма.
Многие считали безумием оставаться после пар в этих стенах, тратить вечера на репетиции в пустых залах, мозговые штурмы до хрипоты и подготовку мероприятий, от которых звенело в ушах и немели ноги. Но наши герои были из другого теста. Для них это было не наказанием, а закалкой. Той самой, что ковала не только дух, но и учила чувствовать тело в движении, слышать не голос, а ритм команды, падать с улыбкой и подниматься, отряхивая пыль с колен, чтобы сделать следующий шаг — уже увереннее, уже сильнее.
Сегодня был плановый сбор, и в воздухе висело предвкушение важного. Предстояло огласить главную информацию семестра, ту самую, что задаст тон следующим полутора месяцам. Квинн, как заместитель руководителя Актива — статус почётный и хрупкий, ведь должности менялись раз в год по итогам жёсткого, почти парламентского голосования, — чувствовала под кожей лёгкое, приятное волнение, похожее на дрожь струны перед началом концерта.
Большая аудитория-амфитеатр, обычно пустынная в это время, постепенно наполнялась жизнью. Студенты с первого по пятый курс, объединённые не только факультетом, но и особым огнём в глазах, рассаживались по рядам. Звучал сдержанный гул десятков перешёптываний, всплески смеха, шуршание курток. Впереди, за длинным столом из светлого дерева, царила «легендарная тройка»: Сэм, харизматичный и невозмутимый руководитель с волевым подбородком и спокойными глазами капитана, и его замы — Квинн и Джонсон. Они сидели, наблюдая за прибывающими, уже будучи частью иного пространства — пространства ответственности.
Дверь с грохотом распахнулась, нарушив нарастающую торжественность. Вильям и Джун, запыхавшиеся, вторглись в зал, почти втащив за собой Адама. Тот выглядел как человек, нечаянно попавший на закрытый клубный вечер в пижаме. Его глаза, широко раскрытые, метались по рядам, считывая десятки обращённых на него любопытных взглядов.
— Ему можно ведь? — с ходу, не сбавляя обороты, начала Джун, указывая на Адама большим пальцем, как на необычный экспонат.
Вильям, мастер импровизации, тут же подхватил, разыгрывая целое представление:
— Он, конечно, не проходил посвящение, — Вильям сделал таинственную паузу, — но клянётся, что горит желанием влиться в актив! Клянётся кровью! Ну, или потом. Не подведёт. Да, Адам?
Адам, стоя посреди прохода под прицелом всеобщего внимания, лишь ошарашено кивал, будто соглашаясь с чем угодно — с предложением вступить в клуб, продать почку или полететь на Марс, — лишь бы это прекратилось.
Квинн прикрыла глаза ладонью, медленно опустив голову. «Боже…» — пронеслось у неё в голове, смесь раздражения и невольной забавы.
Сэм, сидевший во главе стола, как судья на трибуне, медленно поднял одну, идеально выгнутую бровь.
— Вообще-то, по правилам, так нельзя. Сначала рекомендации. Потом голосование. Потом, если пройдёт, — посвящение. У нас не секта, конечно, но порядок есть порядок.
— Но он новенький! — не сдавался Вильям, изображая неподдельную жалость. — Одинокий волк в нашем густом лесу! Может, один раз сделаем поблажку? Посмотрим, на что способен. А там, глядишь, и посвящение само собой.
Сэм задумался ровно на ту драматическую секунду, которая была необходима, чтобы подчеркнуть свою власть и милосердие. Потом махнул рукой в сторону свободных мест у их компании.
— Ладно. Проходи. Но на птичьих правах. Пока. Испортишь — вылетишь быстрее, чем успеешь чирикнуть.
Адам кивнул, и, стараясь быть как можно менее заметным, проскользнул к друзьям, будто тень. Квинн смотрела на эту сцену с лёгким недоумением, но уголки её губ предательски дрогнули, выдав ту самую, сокрытую улыбку, которая появлялась только в моменты искренней, неформальной жизни.
— Когда вы успели его уговорить? — прошептала она Джун, когда те уселись рядом, создавая свой маленький островок в бурлящем зале. — И про всё рассказать?
— На обеде. Тебя с нами не было, ты с Сэмом и Джонсоном совещалась, — так же тихо ответила подруга, её глаза блестели от восторга проделанной авантюры.
— У нас были важные переговоры с «высшим руководством», — с важным, слегка напыщенным видом добавил Джонсон, кивая в сторону пустого теперь президиума. — Сейчас всё узнаешь. Приготовься.
Наконец, когда аудитория насытилась людьми до краёв, Сэм встал. Он не потребовал тишины — она воцарилась сама собой, как затихает лес перед грозой. Разговоры угасли, все взоры обратились к нему.
— Всем привет. Кого не видел сегодня — особенно рад, — начал он, его голос, ровный и уверенный, нёсся без микрофона. — У нас для вас есть новости. Важные. — Он сделал
драматическую паузу, дав каждому слово прочувствовать. — Наступает финишная прямая этого курса. И последнее, самое громкое мероприятие сезона — наше.
По рядам пробежал возбуждённый, сдерживаемый шёпот, будто ветерок по ковылю.
— Последнее мероприятие — VELVET, — чётко, ясно, как удар камертона, произнесла Квинн, вставая рядом с Сэмом. Её голос, чистый и звонкий, заполнил собой каждый уголок зала.
Реакция была мгновенной и оглушительной. Аудиторию захлестнула волна — не просто аплодисментов, а восторженного гула, свиста, радостных, нечленораздельных выкриков. Velvet был не просто мероприятием. Это была легенда. Годовой пир, карнавал, на который факультет экономики приглашал весь университет. Это была их гордость и крестовый поход. Активы других факультетов выступали там в роли почётных гостей и достойных конкурентов, но вся тяжесть — от гениальной концепции до последнего стежка на костюме, от первой до последней ноты — лежала на их, экономических, плечах. Это была их битва за славу.
Джонсон поднял руку, постепенно наводя порядок, как дирижер, берущий под контроль разноголосый оркестр.
— В этом году мы решили зажечь по-новому. Играем по-крупному. От каждого института- участника необходимо будет представить три номера: соло, дуэт и командный танец.
Он снова сделал паузу, наслаждаясь моментом, вкусом власти и всеобщего внимания.
— А выигрышем в каждой номинации станут банковские сертификаты. На очень круглые суммы. Заработать своим талантом, а не чеком от папы — это, согласитесь, особый кайф.
В воздухе повис вкус азарта, сладкий, пьянящий, почти осязаемый. Это был не запах денег родителей, а запах собственной победы, возможности, выкованной своими руками (и ногами). Квинн краем глаза заметила, как лицо Адама стало сосредоточенным. Он старался сохранять расслабленную позу, но в его глазах, тёмных и внимательных, на мгновение мелькнула тень — быстрый, тревожный расчёт, вспышка каких-то внутренних выкладок. Затем тень исчезла, сменившись той самой, твёрдой решимостью, которую она уже успела в нём отметить.
— Лично я в танцах, как слон в посудной лавке, — с ухмылкой, снимающей излишний пафос, сказал Джонсон. — Поэтому детали, концепцию и всю эту… хореографическую муть вам озвучит наш главный эстет и хореограф-любитель, Квинн.
Она кивнула, выходя на первый план, чувствуя, как десятки глаз впиваются в неё. Это был её момент.
— Отбор танцоров мы проведём в течение недели. Часть людей уже в списках — сроки горят, некоторые номера нужно ставить уже сейчас. Нам нужно придумать концепцию всего мероприятия и запустить все процессы — от музыки и света до костюмов и рекламы — в ближайшие дни. В общем, — она обвела зал взглядом, — у нас в запасе полтора месяца на то, чтобы сотворить магию. Не подведите.
Сэм снова взял слово, завершая мысль.
— Завтра, после пар, ждём всех здесь на мозговой штурм. Обсудим идеи, распределим функционалы, начнём работать. Всё усвоили? Вопросы есть?
Вопросов не было. Вернее, они были, но тонули в гудящем, как растревоженный гигантский улей, обсуждении. Velvet был тем самым событием, ради которого многие и шли в Актив. Самый сладкий, самый яркий, самый долгожданный пряник оставили на самый конец, чтобы финиш был оглушительным.
После официальной части зал погрузился в хаос — благородный, радостный, творческий. Сэм и Джонсон утонули в толпе, отвечая на вопросы, выслушивая идеи, раздавая поручения. Квинн, чувствуя лёгкую усталость и приятное удовлетворение, присела за свой ноутбук на краю стола президиума. Открыла чистый документ с рабочим названием «velvet_идеи» и стала записывать промелькнувшие мысли, идеи, имена. Она дожидалась, пока первая волна энтузиазма схлынет.
Рядом неслышно опустился на стул кто-то. Не так, как садятся друзья — с шумом и болтовнёй. А тихо, почти крадучись. Она подняла глаза от экрана. Адам. Он сидел, отклонившись на спинку стула, но в его позе не было расслабленности — лишь собранная, кошачья готовность.
— Слушай, а у вас тут в танцы берут только профессионалов? — спросил он. Его низкий голос, чуть хрипловатый, прозвучал совсем рядом, нарушая её уединение.
Квинн медленно, будто в замедленной съёмке, повернулась к нему. Отложила карандаш, которым водила по бумажному блокноту (она всегда доверяла тактильному ощущению при рождении идей). Её взгляд стал загадочным, оценивающим, взглядом режиссёра на кастинге.
— Да нет, правила для всех одни. Решим по результатам. Тебе есть что предложить?
— Я был бы не против станцевать, — сказал он просто. Без пафоса, без просительных нот. Констатация факта. — Умею.
Квинн прищурилась. На её губах, всегда таких точных и сдержанных, появилась та самая, чуть насмешливая, искрящаяся улыбка.
— Ого. Недооценённый танцор? — Она едва заметно, но выразительно кивнула в сторону его синяка, того самого, фиолетово-жёлтого пятна под глазом, которое было ярче любой визитки.
Уголок его рта дрогнул. Не в обиде, а скорее в ответ на вызов.
— Хорошая шутка. Но я серьёзно. Может, я и не похож на танцора с глянцевой обложки, но кое-что могу.
— Что ж, — сказала Квинн, снова взяв карандаш и начиная вертеть его между пальцами, — удивишь меня на кастинге.
Она намеренно медленно, чуть картинно, подмигнула ему. Бросок перчатки. Приглашение к игре.
Адам не смутился. Не отвёл взгляда.
— А ты сама хороший танцор?
— Не супер-профессионал, но танцую уже лет восемь. В основном для себя, для души. Но и на сцену выхожу. В этом году очень хочу поставить дуэт. Красивый. Со смыслом.
Парень уважительно кивнул, и в его тёмных глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Не просто вежливость, а узнавание собрата по какому-то, пусть и иному, цеху.
— Претензий нет. Приду на кастинг. Персонально к тебе. Постараюсь удивить.
— Правда? — в её голосе, помимо вызова, зазвучал неподдельный, живой интерес. — Буду ждать. Станцуешь нам соло. Покажешь, на что способен «непохожий» танцор.
В этот момент Сэм, закончив круг общения, хлопнул в ладоши — резко, громко, по- хозяйски.
— Так, товарищи! Сбор затянулся. Всем огромное спасибо за сегодня. Свободны! Завтра ждём всех тут, с горящими глазами, открытыми умами и тоннами идей! Не опаздывать!
Активисты начали медленно расходиться, группами и поодиночке, прощаясь, договариваясь о завтрашних встречах, споря о концепциях. Адам встал, кивнул Квинн на прощание — короткий, почтительный кивок — и пошёл к выходу вместе с Вильямом и Джун, уже вовлечённый в их общий поток.
Квинн ещё на мгновение задержала на его уходящей фигуре взгляд. «Интересно… — подумала она, закрывая крышку ноутбука с тихим щелчком. — Что ты скрываешь за этим синяком и этим спокойным обещанием удивить?» И, против воли, всем своим существом, она почувствовала, как в привычный, продуманный до мелочей воздух её мира повеяло чем-то новым. Не просто свежим ветром, а сквозняком с улицы, несущим запах ночного асфальта, опасности и нераскрытых возможностей. Обещанием чего-то неожиданного. И, возможно, опасного.
Вечернее солнце, уже не жаркое, а золотисто-медовое, заливало парадный вход университета. Оно не просто светило — оно купало монументальные камни в тёплом, жидком сиянии, превращая серый гранит в янтарь и позолоту. Длинные тени от колонн растягивались, как стрелки гигантских часов, отмечающих конец учебного дня.
У массивных чугунных ворот, под аркой, увитой уже потускневшим клематисом, собралась компания Эванс. Это было их традиционное, негласное место сбора после всех дел — точка пересечения перед расхождением по своим вселенным. К ним, не вливаясь в общий круг, а прислонившись к каменному столбу, присоединился и Адам. Он казался менее скованным, чем в аудитории, но в его позе, в том, как он опирался на столб не для небрежности, а для лучшего обзора, чувствовалась привычная настороженность. Он не умел просто стоять. Он всегда оценивал обстановку.
— Итак, сегодня как? Пешком по домам разбредаемся? — поинтересовался Вильям, с изящной небрежностью засовывая руки в карманы узких, идеально сидящих джинсов. Его тон подразумевал, что есть и другие, куда более интересные варианты.
— Сегодня, к сожалению, да, — вздохнула Квинн, поправляя тонкий кожаный ремешок сумки на плече. Её движение было лёгким, но в нём читалось разочарование. — Отец
укатил с маминой машиной, а свою новую «игрушку» ещё не пригнал из-за какого-то custom-салона. Говорит, ждёт вшивания нитей в швы сидений, наверное.
— Эхх… — протянула Джун с театральным, преувеличенным разочарованием, закатывая глаза. — Ну ладно. Прогулка ещё никому не вредила. Хотя бы воздухом подышим.
Адам, до этого молча наблюдавший, как посторонний, изучающий ритуалы чужого племени, вмешался. Его голос прозвучал спокойно, но вопрос был точным, как укол:
— Кто-то из вас профессиональный водитель? Или с личным шофёром? Просто интересно, как здесь принято перемещаться.
Джонсон фыркнул, обменявшись с Вильямом понимающим взглядом.
— Квинн у нас главный водила, — сказал он, кивая в её сторону. — Когда она садится за руль, то превращается в воплощение концентрации и… лёгкой, контролируемой безбашенности. Страшно представить, что будет, когда она получит свой настоящий гоночный болид.
— Она на дорогах очень ловко держится, — добавила Джун с искренним восхищением. — А когда тебя домой под отличную музыку везут, и город ночной за окном мелькает, как клип… Это вообще сказка. Особенно если успеваешь до родительского комендантского.
— Но пока, увы, без сказки, — улыбнулась Квинн, и в её улыбке промелькнула та самая, хитрая искорка, которую они все знали. — Отец всё ещё в процессе поиска «идеального аппарата», как он выражается. Видимо, идеал — понятие растяжимое.
— Ладно, философы, — решил Вильям, бросая взгляд на дорогие часы, браслет которых сверкнул на солнце. — Расходимся, пока светит солнце и не пошёл противный весенний дождь. Завтра мозговой штурм, силы и светлые головы понадобятся.
Ребята начали прощаться — неформально, тепло, с шутками, напоминаниями о времени завтрашней встречи и обещаниями придумать «самую безумную идею». Джун, махнув рукой, ушла в сторону автобусной остановки, её фигура быстро смешалась с потоками людей. Вильям и Джонсон, обменявшись парой колкостей, направились к подземному блеску входа в метро.
Квинн собралась было двинуться в свою сторону, по широкому, почти пустынному бульвару, но ощутила взгляд. Тяжёлый, неотрывный. Она обернулась. Адам не ушёл. Он стоял там же, у столба, но теперь не прислонившись, а выпрямившись. Он смотрел прямо на неё, и в его позе не было вопроса — было ожидание.
— Кого-то ждёшь? — не удержалась она, поворачиваясь к нему всем корпусом. Её голос прозвучал чуть резче, чем она планировала.
— Тебя жду, — ответил он просто, без тени смущения или игры. — В какую сторону путь держишь?
Квинн на секунду замешкалась. «В какую сторону…» Такой простой, почти старомодный, вышедший из обихода вопрос. В её мире спрашивали «куда тебя подбросить?» или «вызываешь такси?».
— А-а… Мне на Рэдвуд-стрит, — сказала она, чуть запнувшись.
Брови Адама, густые и тёмные, чуть приподнялись. В его глазах, таких внимательных и глубоких, мелькнуло что-то — не осуждение, не зависть, а скорее осознание. Словно он только что прочёл целую главу её жизни в одном названии улицы.
— Ничего себе райончик, — произнёс он, и в его голосе не было лести, лишь констатация факта. — Статная дама, что и говорить. Не против, если провожу? Мне туда же, только дальше, в самый конец улицы, к новостройкам. Как раз по пути.
Внутри у Квинн что-то ёкнуло — маленький, тревожный сигнал. Было в этом что-то… слишком прямое, слишком настойчивое для первого дня знакомства. Но отказывать без видимой причины казалось глупо, невежливо и как-то по-деревенски трусливо.
— Да тут не особо далеко идти, минут двадцать неспешным шагом, — сказала она, стараясь, чтобы в голосе звучала лишь лёгкая необязательность. — Но ладно. Как хочешь.
Они пошли. Сначала молча, подстраиваясь под ритм шагов друг друга — её лёгких, быстрых, его более размеренных, но чётких. Звук их шагов по идеальному плиточному тротуару был разным: её кеды отбивали чёткий, звонкий стук, его кроссовки — глухой, мягкий шорох. Они шли вдоль широких, ухоженных тротуаров, мимо аккуратных, словно под линеечку подстриженных газонов и таких же аккуратных, дорогих, безликих домов, скрывавших свою жизнь за высокими заборами и тонированными стёклами.
Разговор завязался сам собой — непринуждённый, как течение ручья. О странностях сегодняшнего преподавателя, который путал термины. О сложностях предстоящего мероприятия. О смешном случае на прошлой перемене. Беседа текла легко, поверхностно, но Квинн ловила себя на мысли, что за этой лёгкостью, за его немногословными, но меткими репликами, скрывается какая-то глубина. Глубина опыта, боли или знаний, которую он не спешит показывать, как не показывают шрам под одеждой.