Мажор. Я сыграю твоё поражение!

Глава 1

В большом зале академии «Маска» я всё время переступала с ноги на ногу. От мраморного пола холод шёл даже через подошвы, а отойти на ковёр было некуда: там фотографировались. У колонны я вцепилась пальцами в потертый материал своего единственного пиджака — он висел на мне мешком, купленный в секонд-хенде за триста рублей, и пах чужим потом и нафталином. Рядом шелестели платья. Кто-то размахивал бокалом, и я следила за ним: если обольют пиджак, переодеться мне будет не во что.

Глядя на них, я никак не могла поверить, что мы будем учиться вместе. Они здоровались с преподавателями так, как я здоровалась с соседями по дому: давно знакомы, можно не стараться понравиться.

На фуршетном столе оставались крошки, и всё-таки я двинулась к нему. Хотелось хотя бы взять стакан, занять чем-то руки. Меня задели плечом; я отступила и сразу проверила, не разошёлся ли шов на пиджаке. Вот за это я себя ненавидела: человек уже забыл, что задел меня, а я стою и щупаю рукав. Пальцы дрожали. Я спрятала их за спину — пусть думают, что просто жду.

Я считала вдохи, как перед прослушиванием. Тогда получилось: дошла до конца монолога, получила грант. А здесь ещё никто не просил меня играть — нужно было всего лишь провести вечер среди будущих однокурсников. Хотелось, чтобы скорее закончился приём и начались занятия. Там у нас хотя бы будет одинаковое задание, и я смогу показать, зачем приехала. Сегодня лучше помолчать. Я поправила рукав, прикрыв потёртый край, и убедила себя, что до конца вечера осталось недолго.

Я опустила глаза, чтобы не встретиться ни с чьим взглядом. От этого почему-то казалась себе ещё заметнее: все разговаривали, смеялись, а я одна молчала у колонны.

Даше Королёвой уступали дорогу, прежде чем она успевала попросить. Дочь декана — это я уже знала. Остальное было видно без объяснений: она могла говорить вполголоса, и её всё равно слушали. Я чуть сдвинулась, пропуская её мимо. Она не взглянула на меня, даже когда пришлось обойти мою выставленную ногу.

Поэтому я не сразу поняла, что произошло. Она шла мимо стола с коллекцией фарфоровых масок ректора, разговаривая с каким-то парнем в смокинге. Её локоть — острый, как игла — толкнул меня в бок. Не сильно. Достаточно, чтобы я потеряла равновесие.

Мир перевернулся.

Пришлось схватиться за стол, чтобы не упасть. Ладонью я задела край скатерти, и под пальцами скользнул гладкий, холодный фарфор.

Маска качнулась у самого края. Я успела разглядеть нарисованные брови, грустно опущенный рот — и потянулась за ней обеими руками. Подхватить снизу. Только бы подхватить. Она перевернулась, ударилась о мою ладонь краем и полетела дальше. Пальцы сомкнулись уже после того, как её там не стало.

Хруст.

Я отдёрнула руки и замерла с ними у груди. Рядом перестали говорить. Из угла всё ещё играла музыка — бодрая, совершенно не к месту, — и мне хотелось попросить выключить её. Я даже не могла понять, что страшнее: этот хруст или пауза после него.

Я стояла посреди зала, глядя на осколки белого фарфора, рассыпанные у моих ботинок. В блестящей мраморной плитке между осколками отражалось моё лицо: бледное, испуганное, жалкое.

— Боже мой, — произнесла Даша, и в её голосе не было ни капли сочувствия. Только восхищение зрелищем. — Новая девочка уже начала ломать имущество ректора?

Люди отступили, оставив меня одну возле стола. Теперь было видно и мой пиджак, и ботинки, и то, как я беззвучно открываю рот. Надо объяснить про локоть. Я посмотрела на Дашу: она всё ещё ждала, что я скажу. Уши горели. Вместо объяснения я опустила глаза и снова уставилась на фарфор — как будто, если смотреть достаточно долго, его ещё можно собрать целым.

Я услышала шаги там, где люди только что расступились. Подняв глаза, увидела чёрные туфли. Они остановились возле осколков, слишком близко к моим ботинкам.

Артур Вельский. Капитан курса, сын главного спонсора, человек, о котором говорили шепотом даже старшекурсники. В чёрном костюме Артур казался ещё выше. Приходилось смотреть снизу вверх, и я старалась хотя бы не задерживаться на его губах. Всё равно задержалась — и тут же разозлилась на себя. Красивый — ну и что? Он ведь даже не спросил, не задело ли меня осколком. Он остановился прямо передо мной, и мне пришлось поднять голову. Так близко, что я чувствовала запах его одеколона — сандал и дым. Я ждала, что он посмотрит на маску, прикинет ущерб. Но он всё разглядывал меня, и от этого я начала оправдываться ещё до его первого вопроса.

Артур взял меня за подбородок. Я отшатнулась, а он удержал, сдавив челюсть. Пришлось снова поднять лицо: если двигаться, становилось больнее. Я видела его глаза совсем близко и никак не могла понять, куда смотреть, чтобы он наконец отпустил. На воротник? На переносицу? Он перехватил подбородок крепче, стоило мне шевельнуться.

— Ты должна мне эту маску, — прошептал он. Я слышала его лучше, чем музыку. Остальным, наверное, приходилось прислушиваться. Он наклонился так близко, что вырваться означало задеть его лицом; я осталась стоять и ждать, что ещё должна.

Я попыталась вырваться, но его хватка не ослабла. — Я... я заплачу, — пролепетала я. Сколько? Я ещё не спросила цену, а уже обещала заплатить. В сумке лежали деньги на ночлег; я вспомнила, как пересчитывала их перед дорогой, и наконец поняла, что сказала.

Артур усмехнулся, продолжая держать мой подбородок. Мне хотелось выговорить «отпусти» раньше, чем отвечать про деньги, но рот плохо слушался. — Деньги не имеют значения, Лиза. Имеет значение твоя покорность.

Он назвал меня по имени, хотя я ещё не представилась. Значит, успел узнать. Я перебирала в голове, что ему могли сказать, и от этого пугалась больше, чем от его хватки. Кто-нибудь уже рассказал про грант? Про то, что платить мне нечем?

— Ты сломала вещь, принадлежащую системе, — продолжил он, не повышая голоса, но каждое слово било точно в цель. — Система требует компенсации. Ты можешь уйти сейчас. Прямо сегодня. Я скажу отцу, что ты неспособна к обучению. Тебя вычеркнут из списков всех театров страны. Ни одна комиссия не возьмет тебя после такого позора. Твой грант аннулируется мгновенно.

Я попыталась сглотнуть, и он чуть ослабил пальцы. Уже готовилась сказать, что уйду. На автобус ещё хватит, домой меня пустят. А потом вспомнила, как буду стоять с сумкой в прихожей и ждать, пока мама решит, что сказать. Ведь совсем недавно я уверяла её, что всё получится. Я посмотрела на Артура: он сам назвал только один выход. Может, есть другой.

— Альтернатива? — спросила я, чувствуя, как ком в горле мешает дышать.

Артур отпустил мой подбородок. Его пальцы скользнули по щеке, оставляя легкий след холода. — Ты станешь моей личной ассистенткой. Куклой. Музой. Инструментом. Весь семестр. Без выходных. Без права на отказ. Ты будешь выполнять любые мои капризы ради искусства. Ты будешь стоять там, где я скажу, молчать, когда я велю, и плакать, когда мне нужно видеть твои слезы вблизи.

Он перечислял условия так спокойно, будто выдавал расписание. Я слушала, пытаясь найти хоть одно, с которым можно спорить, не потеряв всё сразу. Но он не оставил мне даже выходного.

Я повернула голову. Даша улыбалась, чуть склонив её набок, — ей было удобно наблюдать. Поймав мой взгляд, она не перестала улыбаться. Я представила, как сейчас отказываюсь и иду к выходу мимо неё. Красиво, наверное. Только потом придётся собрать сумку, позвонить матери и сказать, что мне хватило одного дня. Нет. Этого разговора я не выдержу.

Мне нужна была сцена. Не рассказы о том, какая я гордая, когда вернусь домой, а настоящая сцена, на которую я ещё не успела выйти. Я посмотрела на его руки. Семестр. Я должна продержаться семестр.

— Хорошо, — выдохнула я. Он услышал сразу, а мне пришлось ещё раз повторить это про себя: семестр. Я согласилась только на семестр.

Глава 2

Артур отвёл взгляд к осколкам и произнёс, глядя поверх моей головы на зал, но так тихо, чтобы слышала только я: — Убери это. Руками.

Я посмотрела на ближайший осколок. Большой, взять его легко. Почему тогда я всё ещё стояла?

Я поискала глазами ректора, которому принадлежала маска. Его рядом не было. Преподаватели стояли за спиной Артура; никто не предложил хотя бы совок. Артур засунул руки в карманы. Значит, помогать тоже не собирался — будет смотреть, как я выполню первый приказ.

Я присела, подтянув подол к коленям, чтобы не наступить на него. Рядом блестел длинный осколок. Хотелось взять его за середину, но там рисунок был скользким; пришлось подцепить пальцами за край.

Первый осколок порезал подушечку большого пальца. Я чуть не выпустила осколок. Порез жёг, и хотелось немедленно сунуть палец в рот, как в детстве, но все смотрели. Кровь выступила сразу, красная капля на белом фарфоре.

Я перенесла осколок в другую ладонь и наклонилась за следующим. Хотелось зажать порез другой рукой, но тогда собирать было бы нечем. Так и держала палец оттопыренным, стараясь не задевать острый фарфор.

Пальцы горели. Кровь смешивалась с белой пылью фарфора, превращаясь в розовую жижу на полу. Каждый новый осколок добавлял новую рану. Я чувствовала, как дрожат мои руки, но я не останавливалась. Крупные куски я перекладывала в одну ладонь, мелкие подбирала другой. Они царапали кожу, когда я пыталась удержать сразу несколько. Вернуться бы за салфеткой со стола. Но я боялась даже поднять голову: он мог решить, что я спорю.

Когда я повернулась за последним куском, люди рядом всё ещё молчали. Лучше бы кто-нибудь засмеялся: тогда я знала бы, кому отвечать. Сейчас они позволяли мне делать это и просто ждали, пока закончу.

Когда я закончила, ладони были изрезаны в кровь. Я поднялась, чувствуя слабость в ногах. Артур подошел ближе. Он потянулся к моей руке, но я сначала сложила осколки на край стола. Он взял мою освободившуюся руку; его большой палец прошёл рядом с порезом, не касаясь раны.

— Ты держишь боль красиво, — тихо сказал он. Я подняла глаза. Он говорил тише, и от этого было ещё неприятнее: насмешке я бы хотя бы поверила. А теперь он рассматривал меня, словно действительно доволен. — Не так, как эти куклы из богатых домов. Они ломаются на части. Ты гнешься.

Он достал из внутреннего кармана платок. Белый — на такой ладони приложить было даже неловко. Я разжала пальцы, ожидая, что он сам перевяжет, но Артур только протянул ткань. — Вытри.

Взяв платок, я прижала его к ладони. Скорее бы оказаться в туалете и промыть порезы, пока не засохла фарфоровая пыль. Там можно и поплакать. Здесь я боялась даже начать — он ведь говорил, что сможет требовать от меня слёз.

— Завтра в шесть утра, — приказал он, не давая мне шанса. Он склонился к моему уху, и его дыхание коснулось моей шеи, вызывая мурашки. — Ты будешь моей музой, потому что ты сломана правильно.

«Сломана правильно».

Я прижала платок к ладони. «Правильно»? Он правда сейчас сказал «правильно»? Я ещё слышала его голос у уха и всё проверяла: может быть, ослышалась. Нет. Почему он выбрал меня, я не понимала, а спросить не решалась.

Платок пришлось сложить вдвое: кровь проступила с обеих сторон. Вот всё, что я могла сейчас решить сама, — каким местом приложить ткань к порезу. Завтра он решит, куда мне встать, что сказать, когда заплакать. Я зажала платок крепче. Под платком можно было хотя бы перестать растопыривать пальцы, изображая, что мне не больно.

Возле колонны я заметила парня в рабочей куртке осветителя. Он смотрел на нас, и от этого я повернулась к нему, прежде чем успела подумать, стоит ли. Он не улыбался и не отворачивался, когда я поймала его взгляд. Я почти шагнула к нему — вдруг скажет хоть что-нибудь нормальное? — и остановилась. После случившегося я уже боялась ошибиться ещё и в этом.

Артур развернулся и пошел прочь, растворяясь в толпе элитных студентов, которые тут же окружили его, смеясь над чем-то, чего я уже не слышала.

Я осталась стоять посреди зала, с кровоточащими руками и бьющимся сердцем. До выхода было несколько шагов, а я всё стояла. Потом посмотрела на часы: завтра к шести. Надо найти, где переночевать, и промыть ладони. С этими руками я ещё должна буду держать текст.

В подсобке я первым делом проверила диван: дерматин лопнул на сиденье, из щели торчал поролон. Если лечь, волосы будут касаться этой дыры. Я сунула под спину пиджак и села, держа договор на коленях. От главного зала меня отделяла ширма из картона и фанеры; за ней кто-то кашлял. Здесь предлагали дождаться ключа от общежития. Даже столик был такой маленький, что договор пришлось сложить пополам.

— Где ключ от общежития? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Я сжимала в руках договор, где черным по белому значилось: «предоставление жилого места».

Артур Вельский вошел без стука. Он даже не поднял глаз на мои документы. В его руке была фарфоровая чашка — тончайшая, расписная, из той же коллекции ректора, что и разбитая вчера маска. Невредимая, с золотым ободком. Он поставил её прямо на холодный бетонный пол. Чашка стукнула о бетон. Я вздрогнула: после вчерашнего мне хотелось забрать у него весь фарфор и поставить подальше от края.

— В твоём положении, Лиза, — он присел на корточки, так что его лицо оказалось ниже моего, но взгляд всё равно давил сверху вниз, — даже пол холоднее твоего гордого лица. Пей или замерзнешь. Выбор за тобой.

Я смотрела на чай. Пар лениво поднимался вверх. Моё тело помнило утренний холод улицы, когда я ждала его у служебного входа, потому что охранник меня не пустил. Я тянулась к чашке и злилась: мог же поставить на стол, а не заставлять меня наклоняться. Но от тёплого питья отказаться не смогла. Подцепила ручку, стараясь не задеть пол изрезанной ладонью. Фарфор обжигал пальцы теплом. Я сделала глоток. Он положил слишком много сахара. Я сглотнула и ещё несколько секунд чувствовала сладость на языке. Хотелось запить водой, но попросить её у Артура — нет уж. Артур улыбнулся уголком рта и исчез за ширмой. Ключа мне так и не дали. В ответ на вопрос о заселении комендант прислал только «ожидайте». Я поставила чашку на стол и расправила договор: чужое молчание не отменяло строчку о жилье.

Час спустя в примерочной пахло кофе и слышался смех. Я держалась возле края зеркала: туда попадал только боковой свет, и можно было смотреть перед собой, не ловя в отражении чужие лица. Даша Королёва шла мимо меня со стаканом из кофейни рядом с академией. У стола Даша оступилась. Я даже выставила руку, собираясь её поддержать, — и стаканчик уже наклонился ко мне. Кофе хлынул на белую рубашку. Вчера я так старалась разгладить воротник, поворачивала его к телефону, чтобы проверить залом. Теперь пятно расползалось прямо под ним.

Ткань мгновенно промокла, превратившись в грязную тряпку, липнущую к коже. Кофе затёк за пояс юбки. Я оттянула от живота мокрую ткань, и тут рядом захихикали. Я подняла голову, и смех стих только у тех, кого я успела увидеть. Даша округлила глаза, изображая искреннее раскаяние: — Ой! Прости, Лиза. Ноги совсем не держат. Ты же знаешь, я всегда такая неловкая с новенькими из глубинки.

Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Хотелось ударить её. Просто ударить по этому идеальному лицу. Но Артур был здесь. Он стоял у зеркала. Я посмотрела на него, ждала хоть какого-нибудь замечания Даше, но он разглядывал пятно на моей рубашке. Пришлось разжать кулаки: ладони опять начали саднить.

— Не переодевайся, — приказал он, указывая на мокрую рубашку. — Артур, она вся в пятнах, — начала я. — Стрессоустойчивость, Лиза. Искусство требует честности. Если ты стыдишься грязи, ты не сможешь играть правду. Иди на сцену так. Или убирайся из академии сейчас же.

Девушка у зеркала перестала смеяться. На мгновение мне показалось, она сейчас что-нибудь скажет, но девушка только отступила, освобождая мне дорогу. Остальные тоже смотрели — теперь уже с ожиданием. Сниму рубашку? Уйду? Я шагнула вперед. Мокрая ткань холодила грудь, и кожа просвечивала под ней. Каждый шаг отдавался влажным шлепаньем ботинок по полу. Я видела в зеркалах, куда опускаются их глаза. Прикрыть рубашку пиджаком он мне не предложил, а сама я боялась даже потянуться за ним. На выходе из примерочной кто-то из парней свистнул. Я не обернулась. Я только сильнее прижала руки к бокам, пытаясь скрыть то, что уже нельзя было скрыть.

На занятии по пластике я всё пыталась выбрать зеркало, в котором мокрая рубашка видна меньше. Таких не было. Преподавательница проходила между нами, оглядывая плечи и спины; возле меня задержалась. — Спина прямая! Плечи назад! Голову выше! Я вытянула ногу и сразу покачнулась. После бессонной ночи даже такое движение приходилось делать осторожно. В зеркале плечо опустилось ниже другого; я попробовала выровнять их, пока преподавательница не сделала замечание. Даша, стоявшая рядом, наклонилась к моему уху и прошептала так, чтобы слышала только я: — Грязь из глубинки не умеет стоять прямо. Тебе место в канаве, а не на сцене.

Я повернулась к двери, собираясь выйти хотя бы на минуту. Артур перехватил меня раньше — взял за запястья. Я почти позволила себе опереться на него, решив, что помогает удержаться. Он скрутил мои руки за спиной, задрав запястья так высоко, что я могла вдохнуть только коротко, ртом.

— Если ты упадёшь сейчас, — его шепот был слышен только мне, хотя вокруг стояла толпа студентов, — я скажу ректору, что ты неспособна к искусству. Твой грант аннулируется. А три миллиона за маску я взыщу с твоей семьи. Встань. Или исчезни навсегда.

Я выпрямилась, чтобы он наконец ослабил хватку. Три миллиона. Я не могла даже представить, как пишется такая сумма в квитанции на моё имя. Артур отпустил руки, и я удержала их вдоль тела, хотя хотелось потереть запястья. Преподавательница велела повторить движение. Значит, здесь всё это считалось нормальным.

Глава 3

До склада реквизита я дошла медленно: после занятия каждый шаг отдавался в икрах. У декораций сидел Никита Соколов. Я увидела его рабочую куртку и остановилась — вспомнила, как он смотрел на меня вчера, когда остальные окружили Артура. Когда я поравнялась с ним, он протянул руку. В ней лежали пластырь и плитка шоколада. — Держи, — тихо сказал он. — Тебе нужно есть.

Я спрятала пластырь в карман и взяла шоколад. Пальцы коснулись его рук. Он придержал шоколад, пока я не взяла его второй рукой: заметил, как плохо сгибаются пальцы. У меня почему-то защипало глаза. Сказать «спасибо» и не расплакаться — вот всё, что я хотела сейчас. Но из тени вышел охранник. Он грубо выхватил шоколад из моих рук. — Контакт запрещен, — пробасил он. — Контракт ассистентки исключает личные симпатии. Уходи, Соколов.

Никита посмотрел на шоколад в руке охранника, потом на меня. Я ждала, что он заберёт его обратно. Скажет: да какое тебе дело? Но он поднялся и ушёл. Я стояла, сжимая пластырь в кармане. Из всей встречи мне оставили только его; я провела ногтем по бумажному краю и спрятала глубже, прежде чем охранник заметил.

В кармане завибрировал телефон. Банк. Просрочка платежа. Стипендия задержана до окончания испытательного срока. Я боялась, что следующим сообщением пригрозят коллекторами. На дорогу и первый взнос за комнату пришлось взять микрозаём, рассчитывая на стипендию. Если они позвонят маме, она умрет от стыда. Я постучала в дверь кабинета Артура. — Мне нужны деньги, — сказала я, входя. Он поднял глаза от пера, и я поставила телефон на край стола экраном к нему. Пусть посмотрит на сумму просрочки. Артур крутил в руках перо. — Аванс? Нет. Но я могу дать тебе работу. Он положил на стол список имен. Двадцать фамилий наших однокурсников. — Узнай их секреты. Слабости. Страхи. Кто изменяет, кто ворует, кто ненавидит кого. Мне нужен материал для нового спектакля. Реального материала. — Это... подлость, — прошептала я. — Это искусство, Лиза. Деньги против информации. Решай.

Я прочла первые фамилии. Эти люди утром видели мою мокрую рубашку; завтра я должна буду подойти к ним и изобразить интерес. Я перевернула лист, будто с другой стороны могло оказаться более приличное задание. Там было пусто. — Хорошо, — выдохнула я и взяла список. Артур отпустил бумагу только после моего ответа. Я забрала телефон со стола и сунула его в карман вместе с листком.

В гримёрке №1, кроме нас с Артуром, никого не было. Он дал мне монолог героини, теряющей всё, и я начала, стараясь сразу попасть в нужную интонацию. Первая пауза получилась. Я выдержала её, подняла глаза к зеркалу и продолжила громче — в родной театральной школе этот переход обычно хвалили. — Стоп, — перебил он. — Слишком чисто. Ты играешь бедность, а не живешь ею. Ещё раз. Я повторила, стараясь перекричать его замечание. — Скучно. Повторяй, пока не почувствуешь боль. На сороковом разе я ещё считала начала монолога. К шестидесятому перестала: голос уже приходилось выталкивать через сухое горло, а он опять требовал с первой строки. — Плачь, — скомандовал он. — По-настоящему. Я смотрела на него и пыталась вызвать слёзы. Хотелось ругаться, а не плакать. Сказала бы вслух всё, что думаю, — может, хоть тогда он признал бы, что я что-то чувствую. — Не получается? Тогда вспомни, как ты сегодня выглядела мокрой. Как тебя трогали чужие руки. Как ты продала своих друзей ради денег. На слове «продала» я полезла в карман, где лежал список. Так и стояла, сжав его через ткань. Артур мог сейчас повторить весь мой день, начиная с кофе, — он ведь видел, что случилось, и всё равно каждый раз делал хуже. Я попыталась возразить про друзей: мы ведь ещё толком не знакомы. Вместо слова вырвался всхлип. Следом ещё один, и уже нельзя было начать монолог ни с первой строки, ни с середины. Я вытирала нос, облизывала пересохшие губы и всё хуже могла вдохнуть. Артур стоял и ждал — ровно так же, как когда у меня выходила не та интонация. И вдруг свет погас. Я моргнула несколько раз, пытаясь различить дверь. — Вот теперь ты похожа на куклу, — услышала я голос Артура в темноте. — Запомни это чувство. Оно будет твоим единственным талантом. Дверь хлопнула. Я всё ещё пыталась произнести начало монолога, но получался только сип. Перестать плакать тоже не выходило. Я вытерла лицо рукавом и посидела так, прижав ткань к глазам, пока не смогла встать без чужой команды.

Ночь была слишком холодной для подсобки. Сил вернуться туда не было. Я юркнула в гримёрку Даши. Дверь была приоткрыта. Здесь было теплее. Я закрыла за собой дверь не до конца, чтобы услышать, если кто-нибудь подойдёт. На диване лежал её телефон. Экран светился. Я не должна была смотреть. Но мне нужно было знать, что они готовят дальше. Я протянула руку к телефону. На разблокированном экране остался открытым чат с Артуром. Я коснулась экрана, не давая ему погаснуть. «Лиза не заметила, как я толкнула её в сторону маски. Всё прошло гладко», — писала Даша. «Отлично. Она слишком хрупкая для этой игры. Но именно поэтому она станет лучшей жертвой. Продолжай давление», — отвечал Артур.

Я перечитала сообщение Даши. Потом ещё раз, от начала до конца: «как я толкнула». Она написала это сама. Значит, я не оступилась. Не оказалась неловкой деревенской дурой, которая в первый день разбила дорогую вещь. Они стояли там и смотрели, как я подбираю осколки, а теперь обсуждали, достаточно ли мне больно. Я прижала ладонь ко рту. Кричать было нельзя — она могла вернуться и забрать телефон, прежде чем я успею сохранить хоть одну строчку.

Я пересняла сообщения своим телефоном, проверила, читаются ли строки, и положила её телефон обратно на диван. Потом села на пол, прижимая свой к груди. Теперь это было доказательство. Свет в гримёрке мигнул и погас окончательно. В слабом свете своего телефона, в отражении большого зеркала напротив, я увидела не своё лицо. Рядом со мной лежала пустая фарфоровая маска. В зеркале виднелись её прорези для глаз. Я отодвинулась, чтобы больше не видеть её возле своего плеча.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.