Мой фигурист. Чистый прокат

— Она не верила, что я встану. Малинин на следующий день после падения в Граце привел ей нового партнера с готовой спонсорской квотой. В спорте высоких достижений не ждут калек, Алёна. Списан — значит, освободи лед.

Я посмотрела на его огромные сжатые кулаки, лежащие на коленях:

— Мой партнер по танцам улетел в Штаты за две недели до отбора на Олимпийские игры — уже после того, как я восстановилась от падения с трехметровой высоты в парном. Он заявил, что моя хореография слишком сложна для коммерческих шоу, а ему нужны легкие контракты. Я знаю, каково это — когда тебя вычеркивают из списков живых за ненадобностью.

Ярослав медленно повернул голову. В полумраке его серые глаза вспыхнули незнакомым, пристальным теплом: он увидел во мне не строгого балетмейстера у борта, а женщину, пережившую точно такое же предательство.

Мои пальцы, державшие кружку, мелко задрожали от нахлынувшего холода старых воспоминаний. Я попыталась спрятать руку в широкий рукав кардигана. Но Ярослав не позволил мне замкнуться.

Его широкая, шершавая ладонь накрыла мои замерзшие пальцы. Он сжал их с бережной, несокрушимой силой:

— Я не твой бывший, Алёна. И ты не Захарова. Я никогда не разожму руку, пока ты в воздухе. Запомни это раз и навсегда.

В комнате повисла звенящая тишина, в которой слышалось только дыхание засыпающего комплекса. Мое сердце пропустило удар. Вспыхнул рефлекс профессионала — отдернуть пальцы, напомнить о дистанции. Но тяжелый, спокойный ритм его пульса под кожей действовал как якорь. Я оставила руку в его ладони:

— Ловлю на слове, Северный. Значит, теперь мы пара?

Он слегка сжал мои пальцы:

— Если ты согласна.

— Согласна.

— Послушай, что я нашла для короткой программы, — я достала из сумки проводные наушники. — Каверин навязал тебе на сезон слащавый венский вальс. Это музыка для умирающих лебедей, а не для сибирского богатыря.

Я вставила один наушник Ярославу, второй надела сама и нажала кнопку воспроизведения.

Из динамика ударил мощнейший симфонический рок: раскатистый бой тяжелых барабанов, рычащий перегруз ритм-гитар, в который виртуозно вплеталась надрывная скрипичная партия «Лунной сонаты». Музыка дышала яростью, напором и сдержанной трагедией.

Ярослав замер. Его зрачки расширились, а нога в тяжелом ботинке непроизвольно начала отбивать четкий синкопированный ритм по линолеуму:

— Здесь есть нерв, — глухо выдохнул он. — В этом есть настоящая мужская ярость. Мы сможем заставить судей принять такое?

— Мы заставим их слушать стоя, — пообещала я. — Пошли в балетный зал. Надо выстроить корпус на полу.

Мы вышли в темный коридор. Тяжелая дверь перехода к хореографическому классу была намертво заперта на ночной замок. Ярослав достал латунную связку дяди Миши, выбрал длинный бороздчатый ключ и повернул в скважине. Замок мягко щелкнул.

Зал хореографии встретил нас прохладой, запахом натертого воском дубового паркета и бесконечной стеной темных зеркал, в которых отражались уличные фонари.

Ярослав встал к полированному деревянному станку, пытаясь выполнить классическое плие, но по привычке сгорбил широкую спину и выставил локти острыми углами, словно снова готовился к тяжелой поддержке:

— Я чувствую себя цирковым медведем на канате, Алёна. Мое дело — выбросить партнершу на четыре метра вверх и поймать, а не крутить носком по паркету.

— Твое дело — не бросать, а вести, — я встала рядом, натянув стопу в струну. — Если ты не научишься чувствовать центр тяжести на полу, на соревновательном льду тебя занесет на первом же чоктау.

Слова не доходили до его закостеневших рефлексов. Тогда я подошла к нему сзади вплотную. Мое тело прижалось к его мощной спине. Я положила ладони ему на подвздошные кости таза, а пальцы левой руки погрузила под реберную дугу:

— Почувствуй мою ось. Опусти крестец вниз. Не зажимай ягодичные мышцы, отдай весь вес в пятку.

Я физически направила вектор его корпуса своим телом. Ярослав вздрогнул. Его огромные, горячие ладони уверенно легли мне на талию, перехватывая движение. Он поймал импульс, скорректировал наклон — и выпрямился, больше не зажимая плечи.

Его дыхание сбилось от внезапной близости моих бедер и жара дыхания возле его шеи:

— Алёна... ты слишком близко.

— На льду между нами не будет и миллиметра воздуха, — шепнула я ему в самое ухо. — Привыкай. Закрой глаза и дыши со мной. Вдох на четыре счета... выдох... держи диафрагму.

Мы замерли перед зеркалом. В полумраке было видно, как наши грудные клетки поднимаются и опускаются в едином, неразрывном ритме.

— А теперь — круговой переход, — скомандовала я, отступая на шаг.

Я ожидала скованного, угловатого движения. Но Ярослав внезапно перехватил мою кисть, мягко повернул меня к себе и, описав рукой безупречную плавную дугу, прикрыл мое плечо своим предплечьем с царственной, благородной мужской грацией. Я замерла, глядя в его потемневшие глаза. Под панцирем северного силовика спал танцор редчайшей природной пластики.

Мы продолжили отрабатывать шаги в носках, но натертый лак паркета предательски скользил.

— Снимай носки, Северный, — велела я, сбрасывая шерсть и вставая на доски босыми ногами. — Стопа должна намертво чувствовать дерево, как лезвие чувствует лед.

Ярослав последовал моему примеру, встав на паркет широкими босыми ступнями. На сложном вращательном соскоке моя уставшая после утренних прокатов щиколотка резко подвернулась. Равновесие лопнуло. Я полетела спиной на жесткий дубовый пол.

В ту же долю секунды Ярослав сорвался с места. Его длинные сильные руки перехватили меня под лопатки и талию в десяти сантиметрах от пола. Ни малейшей судороги, ни тени боли на его лице — он сработал как живой стальной капкан безопасности.

— Поймал, — выдохнул он мне в лицо.