Мой хоккеист. Чужая фамилия

Грачев судорожно сглотнул, бросил испуганный взгляд на нависшего над столом Марка и застучал по клавишам:

— Сейчас... Произошел программный сбой... Провожу в ручном режиме.

Через десять минут мы спустились в служебный депозитарий. Старший кассир за бронированным стеклом с сухим металлическим стуком припечатала гербовую печать к расходному ордеру: сумма была зачислена на персональный спецсчет Северова без ограничений.

Марк взял в руки банковскую выписку с остатком, взглянул на меня, и в глубине его темных глаз вспыхнуло неподдельное мужское восхищение:

— Ты настоящая хищница, Тая. Мой отец годами платит этим банкирам миллионы за поклоны, а ты сломала их за пять минут одной статьей закона.

— Закон острее любого топора, Марк, если знать, по какому суставу бить, — ответила я, пряча улыбку.

Через полчаса на Ленинградском проспекте, в кабинете генерального директора «Северных Волков» Стрельцова, пахло крепким табаком и свежей прессой. Руководитель клуба поднялся нам навстречу с широкой улыбкой:

— Таисия Сергеевна, дисциплинарный комитет лиги только что снял все претензии по заявке Марка. Регламентная чистота безупречна.

Марк подошел к столу и подписал платежное поручение со своего счета: пять миллионов рублей. Мой авансовый адвокатский гонорар, предусмотренный договором. Затем протянул мне банковское подтверждение:

— Это твое, Тая. До последней копейки. И это только начало нашего пути.

Я взяла подтверждение платежа пальцами. В груди разлилось теплое чувство глубокого облегчения: этот платеж закрывал полугодовую аренду особняка на Фрунзенской и гарантировал зарплаты всей аналитической группе Полины на год вперед. Наш тыл был обеспечен.

Когда мы вышли на высокое крыльцо клубного офиса, по Ленинградке пронесся колючий порыв осеннего ветра со снегом. Я невольно поежилась. Марк тут же расстегнул фирменный пакет, достал тяжелый клубный шерстяной шарф глубокого полуночно-синего оттенка с вышитым оскалом полярного волка и бережно, не спуская с меня глаз, обернул вокруг моей шеи. Его теплые пальцы на мгновение коснулись моей ключицы.

— Теперь ты официально часть нашей стаи, Тая, — тихо сказал он. — Никто больше не посмеет тронуть твое бюро.

* * *

Сумерки над столицей сгущались быстро, затягивая небо серой пеленой. На проспекте Маршала Жукова вечерний поток машин полз с черепашьей скоростью.

Мы сидели в темном неприметном внедорожнике дяди Юры. В зеркале заднего вида я уже десять минут наблюдала за серым седаном с глухой тонировкой, шедшим за нами след в след на дистанции пятидесяти метров. Новые безопасники Боголюбова отчаянно пытались вычислить постоянное место ночлега Марка.

— Дядя Юра, — спокойно скомандовала я ветерану за рулем, сверяясь с навигатором. — Перед Живописным мостом на развилке уходим под эстакаду на нижний ярус. Там через тридцать секунд загорится стрелка на разворот под стрелу.

— Понял тебя, Таюшка, — ветеран усмехнулся в седые усы, резко нажал на газ и протиснул тяжелый джип в узкий карман съезда прямо перед радиатором тяжело груженого самосвала.

Серый седан замер в левом ряду, отрезанный потоком большегрузов, и остался позади. Хвост срезали чисто.

Тяжелые чугунные ворота с табличкой «Оздоровительная база ветеранов спорта СССР» в глубине Серебряного Бора открылись перед нами бесшумно. Машина нырнула в вековой сосновый бор. Здесь царила первозданная тишина: пахло сырой прелой хвоей, речным туманом и сладковатым печным дымом. Глухой сосновый заслон и бдительные дежурные у ворот надежно укрывали периметр от чужих глаз — береговую линию держали старые хоккеисты, знавшие каждый метр речного берега.

Марк вышел из машины, оперся на капот и глубоко вдохнул влажный сосновый воздух. Линии его жесткого лица смягчились:

— Мама привозила меня сюда мальчишкой, когда отец уезжал на свои приватизационные сделки... Она писала здесь этюды маслом на берегу. Я не был в этих соснах больше десяти лет.

Двухэтажный сруб общества «Сухой лист» пах сухим смолистым бревном, мятой и заваренным в медном самоваре чабрецом. На стенах каминного зала висели подлинные черно-белые снимки советских суперсерий: легендарные защитники, переломанные клюшки, ледовые баталии полувековой давности.

Навстречу нам вышли Степаныч с горячим чугунком томленой рыбы и Палыч, дежуривший у коротковолновой рации.

— Маркуша, живой! — Степаныч стиснул парня в медвежьих объятиях, осторожно обходя травмированное плечо. — А вам, Таисия Сергеевна, низкий поклон от всей старой гвардии. В этом доме вы отныне своя.

На втором этаже, в уютной комнате с видом на темнеющие верхушки сосен, я развернула защищенный ноутбук и материалы дела. Марк поставил рядом кружку с душистым чаем:

— Хватит строчить иски, Тая. Ты не спала полтора суток. Ложись на диван, я протоплю камин.

— Закон не ждет, форвард, — возразила я, отпивая глоток горячего настоя. — Через три дня арбитраж рассматривает спор о правах. Если мы не найдем уязвимость в твоем юношеском контракте с «Леопардами», нас засыплют апелляциями.

Марк молча накинул на мои плечи плед и спустился вниз.

Через час я спустилась к камину. Березовые поленья мерно потрескивали, рассыпая по кирпичной кладке золотые искры. В комнате стоял теплый янтарный полумрак. Марк сидел прямо на полу у огня, вытянув длинные ноги.

Я опустилась в кресло напротив, чувствуя, как накопленное напряжение наконец отпускает тело.

— Почему ты взялась за мое дело, Тая? — негромко спросил он, глядя в пляшущее пламя. — Отец предлагал тебе любые деньги за отказ от защиты.

— Мой отец однажды уступил давлению сверху и не стал защищать невиновного тренера. Потом он корил себя за это до последнего дня, — тихо призналась я. — Я дала себе слово, что ни один человек с деньгами не заставит меня предать профессию. И ты — не мажор, Марк. Ты дерешься честно.

Марк поднял глаза. В отблесках огня его суровый профиль казался высеченным из камня, но в глубине темных зрачков отразились живые языки пламени, смягчая резкие черты лица. Он протянул широкую ладонь и бережно накрыл мои пальцы своими. От этого прикосновения внутри разлилась теплая, уверенная сила.