Мой хоккеист. Железный капитан

Трапециевидная мышца и ротаторы превратились в каменную броню: организм сковал сустав защитным спазмом, оберегая надорванную связку.

— Матвей, выдохни, — тихо скомандовала я, вставая сбоку. — Опусти голову мне на плечо. Не держи вес корпуса, отдай его мне.

Буров медленно выдохнул через нос и уронил тяжелую голову мне на плечо.

Его темные волосы коснулись шеи, а горячее дыхание обожгло ключицу сквозь ворот халата. Сердце пропустило удар. Я положила ладонь ему на затылок, чувствуя жесткость мышц, а пальцами другой руки начала проникать сквозь отек.

В глубине тканей, под межбугорковой бороздой плечевой кости, подушечки нащупали плотное узловатое утолщение.

— Застарелый микрофиброз капсулы... — прошептала я. — Матвей, ты уже выбивал это плечо. И тебе просто закололи его блокадой.

— Четыре года назад, — глухо отозвался он в мое плечо. — В плей-офф против Казани. На третий день уже играл.

— Безумие... Свежий удар шайбы пришелся точно по старому рубцу. Если бы я в раздевалке послушала Градова и вколола дексаметазон с маркаином — капсула под нагрузкой омертвела бы за полчаса. Отек пережал бы канал лучевого нерва.

Я взяла тонкую иглу для рефлекторных проб и коснулась тыла его левой кисти:

— Чувствуешь?

— Глухо... как через вату.

— Вот цена его уколов. К утру твоя кисть превратилась бы в висящую плеть, и клюшку ты больше никогда в жизни не поднял бы.

Матвей приподнял голову. В его глазах вспыхнуло осознание: женщина перед ним только что спасла его от инвалидности.

— Теперь главное, — сказала я, подходя к бортику гидромассажной ванны. — Головка кости смещена кпереди на два миллиметра. Нужна декомпрессия и центрация. Но ты весишь сто килограммов, Матвей. Силой рук я сустав не вытяну. Садись на край ванны.

Он пересел. Я встала вплотную, зажала его предплечье между своим бедром и талией, обхватив плечо обеими руками снизу. Мое тело стало для него живым рычагом Архимеда.

— Дыши со мной. Вдох... длинный выдох...

Я всем весом тела плавно подала корпус назад и вниз, создавая осевую тракцию.

Глухой, упругий щелчок раздался в суставе.

Матвей замер. Желваки дрогнули, он втянул носом воздух — и вдруг лицо его разгладилось. Спастическая судорога отпустила ткани.

— Ушла... — выдохнул он, шевеля пальцами. — Острая игла ушла, Поля. Тепло пошло!

Он вскочил, порываясь сделать мах рукой.

— Буров, стоять! — я мгновенно встала перед ним, упираясь в здоровую ключицу. — Никаких махов до утра! Связке нужен лед и покой.

Матвей посмотрел сверху вниз — и вдруг на его лице расцвела мальчишеская улыбка:

— Слушаюсь, доктор Лазарева. Ты сегодня здесь единственный командир.

Я покачала головой, чувствуя, как мелко дрожат пальцы после сорока минут силового массажа. Я повернулась к столику убрать склянки.

Матвей бесшумно шагнул следом. Его горячие ладони бережно накрыли мои кисти. Он мягко развернул меня к себе, усадил на стул, а сам опустился на колени перед моим креслом.

— У тебя руки ледяные, Поля, — тихо сказал он.

Капитан сборной взял мои пальцы в огромные ладони и начал медленно, подушечка за подушечкой, растирать каждую фалангу, согревая морозную кожу дыханием.

Между нами больше не существовало дистанции. Был только этот тихий свет, тепло его рук и два сердца, бьющихся в унисон.

* * *

В комнате отдыха горела настольная лампа под зеленым абажуром. На плече Матвея лежал криокомпресс. На столике остывали две кружки с чабрецом и мелиссой.

Я сделала глоток, собираясь заговорить о графике утренних процедур. Но слова застряли в горле.

Матвей сидел неподвижно. Он смотрел сквозь открытую дверь в процедурную — на серый контейнер, куда я бросила ампулу Градова.

— Знаешь, почему я чуть не оторвал Градову голову сегодня днем, Поля? — хрипло спросил он. — Дело не во мне. И даже не в финале Кубка.

Я пододвинула кружку к его пальцам и села рядом.

— Мой отец был заслуженным тренером республики, — начал он глухо. — Старая закалка: либо ты на верхней ступени пьедестала с золотом, либо биомусор. Боль — иллюзия слабости, так он орал нам с братом с пяти лет, выгоняя на лед в тридцатиградусный мороз.

— Он сломал тебя? — тихо спросила я.

— Меня сложно сломать, я уродился дубовым, — Матвей горько усмехнулся. — Он сломал Костю. Моего младшего брата. Ему сейчас двадцать четыре года. Костя был гением, Поля. Правый крайний форвард с редчайшим праворуким хватом и кистевым броском под сто пятьдесят без замаха. В девятнадцать лет его имя уже стояло в первых раундах драфта НХЛ.

Капитан сжал пальцы так, что побелели костяшки:

— Пять лет назад. Финал молодежного чемпионата мира. У Кости на тренировке захрустело колено — надрыв мениска и боковой связки. Врач молодежки встал насмерть: мальчика на лед нельзя, нужна артроскопия! И тогда в раздевалку пришел Вадим Градов. У Градова горел агентский контракт со скаутами — миллион долларов комиссионных. Градов уволил доктора за десять минут. Привел мясника с тройной блокадой гидрокортизона и кеторолака. А отец стоял рядом и орал Косте в лицо: «Коли, щенок! Докажи, что ты мужик!»

Я сжала пальцы, с ужасом понимая системный почерк Градова.

— Косте всадили блокаду в сустав, — продолжал Матвей. — На третьей минуте его встретили в тело у борта. Без боли он не сгруппировался. Сустав вывернуло. Связка в лохмотья, надколенник вырвало с костью. Три операции, титановые болты. Пожизненная хромота и трость. Карьера сгорела за три минуты. Отец ушел из семьи от позора, что вырастил калеку. А Градов повесил на нашу семью липовые долги за швейцарскую клинику: «Либо старший брат подписывает кабальный контракт с "Титаном", либо отсужу у матери квартиру».

Матвей посмотрел на свои ладони:

— Я подписал контракт, Поля. Я играю здесь только ради того, чтобы Градов оплачивал счета Кости в нейрореабилитационном центре. Я гладиатор на зарплате у человека, искалечившего моего брата.

Я пододвинулась ближе, взяла его тяжелую ладонь в обе руки и крепко сжала:

— Ты потрясающий брат, Матвей. Но ты больше не один. Мы снимем эту удавку. Я клянусь честью врача: мы спасем Костю и уничтожим Градова по закону.

Буров долго смотрел на наши соединенные руки. Напряжение в его плечах растаяло. Он поднес мою ладонь к губам и поцеловал пальцы:

— Спасибо, Поля.

Затем он поднялся, подошел к вешалке и снял клубный бомбер темно-синего цвета с номером «71» на спине.

Он бережно набросил куртку мне на плечи. Она была огромной, пахла морозным катком, кедровым одеколоном и теплом его кожи, укутывая уютом до самых колен:

— Пойдем, доктор. Хватит мрака. Я покажу тебе то, что лечит лучше лекарств.