Мой хоккеист. Золотой дубль

Сердце оборвалось. Вся казенная броня арбитражного юриста осыпалась в пыль.

— Не бойся, Инна, — хрипло выдохнул Глеб сквозь зубы. Он попытался потянуться к свитеру, но резкое движение вызвало спазм мышц. Лицо капитана побелело как мел, пальцы разжались, свитер упал на пол, а из горла вырвался придушенный стон.

— Сидеть смирно, — приказала я, мягко опуская ладони ему на плечи. — Руки за голову. Это распоряжение руководства.

Глеб криво усмехнулся побелевшими губами, но послушно завел локти за затылок.

Пока доктор разговаривал с диспетчером, я подхватила тот же пакет гелевого льда. Пальцы мелко дрожали; край салфетки соскользнул с его влажной горячей кожи.

Глеб медленно опустил руку. Его огромная, шершавая ладонь накрыла мои дрожащие пальцы и прижала их к своему пылающему боку.

Сухой жар его разгоряченной кожи обжег мои озябшие пальцы, дыхание Глеба сбилось, а под натянутыми мышцами бешено заколотился тяжелый мужской пульс. Его взгляд — серый, тяжелый, немигающий — приковал меня к месту.

— Держи, Инна, — тихо, на самом выдохе произнес он, и горячее дыхание обожгло мою ключицу. — Просто побудь рядом. Вот так.

Я придержала компресс через салфетку, стараясь не давить на больное место.

Доктор Михалыч убрал телефон:

— Бригада в пути. Сидишь и ждешь, капитан.

— Без капитана пацаны в Ярославле сгорят в первом периоде, — прорычал Глеб.

Я сжала руку Глеба:

— Сначала обследование. Если врач запретит — на выезд ты не едешь. Слово капитана?

Глеб посмотрел мне в глаза:

— Слово капитана.

Бригада увезла нас на обследование. Несколько часов ожидания растянулись в вечность. Наконец врач вернулся со снимками: опасения не подтвердились, перелома не обнаружили — сильный ушиб. Он расписал лечение и велел клубному доктору повторно оценить состояние перед игрой.

Когда мы вернулись в медицинский кабинет арены, Глеб уже дышал ровнее, а у меня от облегчения дрожали колени.

Я попыталась отступить к двери, собираясь подняться к отчетам, но перенапряжение дало о себе знать: ноги подкосились, каблук поехал по кафелю, и меня заколотило от холода.

Глеб поднялся с кушетки, снял с вешалки свою тяжелую черную пуховую куртку с литерой «С» и гербом «Сокола» и широким жестом опустил ее мне на плечи.

Куртка укутала меня почти до колен, обдав сухим жаром его сильного тела и неповторимым запахом морозного льда, кедровой смолы и свежей изоленты. Я утопила замерзшие пальцы в глубоких карманах, чувствуя, как разливается спасительное тепло.

Дверь приоткрылась. Начальник смены ЧОПа Зубова с наглой ухмылкой поднял смартфон, чтобы сфотографировать полуобнаженного капитана для желтых таблоидов.

Глеб среагировал бесшумно. Заслонив меня спиной, он шагнул вперед, железной хваткой перехватил запястье охранника и впечатал его руку в дверной косяк:

— Удалил видео и пошел вон из цоколя. Пока я не вспомнил, как играют в тело без правил.

Чоповец захрипел от боли, торопливо очистил память телефона и кубарем понесся по коридору.

Глеб закрыл дверь и повернулся ко мне. В тишине отчетливо заурчал мой голодный желудок — с утра я не съела ни крошки.

Казаков улыбнулся:

— Никаких такси, Воронова. Ты бледная как смерть. На стадионе работает старая кухня. Идем варить чай и ужинать. Возражения не принимаются.

* * *

Старая клубная столовая в подтрибунье дышала полумраком. Здесь мерно урчал пузатый холодильник «ЗиЛ», а вдоль стен белела старинная плитка.

Я сидела у стола из нержавеющей стали, плотнее запахивая на груди пуховик Глеба.

— Кладовую опечатали свинцом за долги, — Глеб осмотрел висячий замок склада. — Но сибиряки в чужие амбары не лазают.

Он подошел к своему железному шкафчику в углу столовой и достал армейский паек: банку тушеной говядины высшего сорта с надписью «ГОСТ Военторг» и килограммовый пакет алтайской гречки.

Пьезоэлемент на плите щелкнул вхолостую — механизм сработался, а спички отсырели.

Я достала из сумочки плоскую бензиновую зажигалку. Вспыхнул ровный язычок пламени. Глеб наклонился с ковшиком и замер. В свете огня блеснула надпись на латуни: «Честь дороже выгоды. С.В. Воронов, 1994».

Казаков поднял глаза:

— Семейная реликвия?

— Отцовская, — ответила я, зажигая конфорку.

Чайных пакетиков на полке не нашлось. Глеб извлек из спортивной сумки полотняный мешочек, перевязанный бечевкой.

По холодной столовой поплыл пряный, густой аромат: сушеный алтайский чабрец, лист брусники и ягоды шиповника.

— Мать под Усть-Каменогорском собирала, — сказал Глеб, бросая щепоть в закипающий чайник. — Анна Павловна у меня учительница музыки в таежном поселке, но в целебных травах с детства толк знает. Этот чай любую хворь и тоску выжигает дотла.

Он налил янтарный настой в две граненые кружки и пододвинул одну мне. Первый же глоток обжег терпкой горечью трав и мягким теплом, разливаясь по жилам живительной силой.

Гречка в ковшике набухла, впитав сок тушеного мяса. Глеб наложил полную тарелку с горкой и протянул мне ложку:

— Ешь, комиссар.

Горячая простая еда показалась вкуснее любого ресторанного блюда. Но один вопрос не давал мне покоя:

— Глеб, я видела твою игру сегодня. Ты держал на себе всю площадку. Игроки такого уровня играют в первых звеньях клубов-олигархов. Почему ты пять лет прозябал в дубле на нищенской ставке? Кто тебя задвинул?

Плечи Казакова закаменели. Он опустил взгляд, и в столовой повисла тяжелая тишина.

— Пять лет назад мы вышли в финал Кубка, — глухо начал он. — За три часа до игры Лаптев вызвал меня в номер люкс. На столе лежали три миллиона рублей наличными. Условие было простым: в третьем периоде дважды «ошибиться» на возврате и слить кубок питерцам.