Подпольный японский

Глава 1

В пяти минутах ходьбы от шоссе, что простиралось на всю южную часть города, к небу стремились две огромные высотки. Мало кто знал, сколько здесь входов, сколько выходов. Они скрывались за двухэтажным универмагом, и, если бы только не ржавая пожарная лестница, обхватывающая их сверху донизу, мало кто принял бы эти здания за жилые дома.

Пропустив ремень сумки через плечо, по дорожке из тротуарной плитки под соснами, высотой с которые из года в год открывался вид на белый балкон, шёл студент четвёртого курса юридической академии Северо-Западного филиала МГЮА Вениамин Николаевич Ситников.

Рядом с ним шла госпожа Дарья. Вплотную приближалась пора студенческой сессии, медлить нельзя было ни на секунду, но как раз на днях ту самую Дашу посетило страшное известие. Дотянувшись до телефона одним утром, она вдруг поняла, что не может отправить ни одного электронного письма.

И казалось, будто бы ничего не изменилось. Перед ней уже два дня открывалась обычная латинская клавиатура, вот только ни одну латинскую букву она ввести не могла. Вместо латыни в строке набора отображались совершенно незнакомые Даше знаки.

Страшно представить, что происходило в эти два дня. Все, кому не лень, бились со злосчастным телефоном. Пока однажды слух не дошёл до Вениамина Ситникова. Изучив поломку и многозначительно вздохнув, тот заключил:

— О… Это к профессору.

Даша жила в двух остановках отсюда, но за неимением прочего отправилась прямиком к указанному дому.

— Он… точно поможет?

— Хах… — перебросил сумку на плече Ситников. — Профессор Чеморгин — специалист в области письменности. Для него разобраться с твоим делом труда не составит.

Когда, подойдя к подъезду, Веня набрал номер квартиры на домофоне, оттуда донеслось спокойное дыхание. Через четверть секунды дверь открылась. Профессор проживал на третьем этаже. Притом в сравнении со ступенями с первого по второй этаж ступени с третьего по четвёртый весьма отличались. И отличие это невозможно было не заметить. Их словно кто-то чистил и отполировывал раз в два дня.

Пару встретила стальная противопожарная дверь на двух замках, которой соседи с обычной деревянной дверью на хлипкой запорке могли только позавидовать. Ситников не стал даже стучать: замок и без его стука начал прокручиваться. На пороге возникла фигура.

Рост встретившего Веню человека составлял порядка ста восьмидесяти сантиметров. Немного смуглый и небритый, но не настолько, чтобы называть эти волосы бородой, некий профессор Чеморгин обвёл пришедших взглядом. К носу его крепко прижимались закруглённые прямоугольные очки с сильными линзами. Чеморгин носил халат с вышитой на рукавах арабеской, укрывающий его почти до ног. От сезона к сезону он менял причёску и сейчас наращивал объём.

— Профессор? — обратился к нему Ситников.

Чеморгин в ответ кивнул и опустил очки ниже переносицы.

— Поможете девушке с телефоном?

Из халата к Вене медленно потянулась рука. Чеморгин без лишних слов взял телефон, оценил модель и принялся за работу. «Он заблокирован», — хотела напомнить стоящая рядом Даша, но в ту секунду Чеморгин уже что-то ввёл и скользнул пальцем по экрану, сняв ключ блокировки. Первым его словом стало:

— Индия…

— Да, да, — подхватил Ситников. — Она вместе с клавиатурой перевела всю систему на что-то азиатское. Китайский, может?

— Нет, это не китайский. Это японский.

Даша, знакомая Ситникова, выскочила вперёд к Чеморгину, пытаясь разглядеть, что делает последний. Чеморгин не проявил никакого интереса при виде её персоны. Он действовал выверенными движениями и каким-то неожиданным образом добрался до окна настроек.

— Так… С вас пятьсот рублей.

Вначале непонятно было, хотел ли он таким образом отпугнуть девушку или же говорил серьёзно, но, встав в прежнюю позу и замолчав, Чеморгин дал понять, что второе здесь наиболее вероятно.

— Я студентка колледжа, это почти вся моя стипендия!

— Хорошо.

Чеморгин зашёл внутрь квартиры и спустя минуту вернулся оттуда с отрывным блокнотом, закончив дописывать что-то на листочке, а затем отдал его двоим.

— Что… это?

— В двух улицах от вокзала находится крупнейший книжный магазин города. Русско-японские словари можно приобрести там. Цена, которую беру я, и цена за один русско-японский словарь на сто тысяч слов и выражений равнозначны. Но я не знаю, какую наценку назначит магазин. Помог чем и мог. До свидания.

— Стой! — бросила попутчица Ситникова вслед уходящему Чеморгину.

Чеморгин развернулся всем правым боком. В руках госпожа Дарья держала типографский отпечаток чудных видов Архангельска. Возможно, на лице Чеморгина и промелькнула улыбка, но её появление было столь мимолётным, что и не разглядишь.

Молодой человек ещё раз обратился к Вене Ситникову. Тот не задумался.

— Придёшь ко мне на растопку мангала? Или я к тебе?

— Прискорбно осознавать, но у меня закончилась голубая маття, — подмигнул Чеморгин.

— Ну, тогда… Bis später!

— Bis bald…

Стоило двери в квартиру Чеморгина закрыться, в сторону бедного Вениамина Ситникова полилась уйма вопросов. Он не знал, как на все и ответить. Факт оставался фактом: Чеморгин вернул устройству прежний вид. Вспоминая, какими усилиями её ближние пытались достичь абсолютно такого же результата, компаньонка Ситникова не находила себе места.

— Да кто он такой?

— Он… — посмотрел на подошвы ботинок Ситников. — Он профессор Илья Чеморгин. Специалист по переводу с иностранных языков, практикующий преподаватель. И параллельно ученик десятого класса.

— Д-десятого?

— Да. Один-единственный. Наш профессор Чеморгин. Могу рассказать, как мы впервые встретились. Правда, история долгая…

Это случилось несколько лет назад.

Глава 2

В жизни профессора Чеморгина следует выделить две основные части: когда профессор Чеморгин был историком и когда перестал им быть. Это случилось после двух футбольных матчей, в которых он оказался выбран капитаном сборной школы, и дважды мяч ударял ему в голову. С тех пор у профессора Чеморгина и открылись необычайные лингвистические способности.

Это не более чем шутка, превратившаяся в городскую легенду, если хотите. На самом деле профессору Чеморгину суждено было стать филологом. Бабушка его — филолог, а мама теперь уж переводчица со свободным знанием двух иностранных языков — английского и немецкого, — с возможностью писать и читать даже на французском.

Профессор Чеморгин действительно хотел стать историком, пока однажды не посетил границу России и Эстонии в ранней юности. Тогда он впервые увидел, что все дорожные знаки в пути сменились с кириллицы на латиницу. И что-то в нём надломилось. Это был спор, но не с кем бы то ни было, а спор с самим собой.

Начав активное изучение иностранных языков в четвёртом классе школы, через несколько лет на экзаменах по монологической речи профессор Чеморгин боялся, что экзаменаторы могут просто не понять некоторые слова, которые он произносил, поэтому сознательно снижал уровень используемой лексики, стараясь обойтись набором приблизительно в восемьсот пятьдесят слов.

Когда профессор Чеморгин делился знаниями со сверстниками, он неожиданно для себя обнаруживал, что рассказывал в духе своих преподавателей. Он твёрдо знал, что грамматику немецкого языка нужно преподавать по-русски очно, это лучше, чем давать на руки таблицы. А ещё профессор Чеморгин не боялся слова «зубрить». Он мог цитировать наизусть не одну страницу учебника, что немудрено после очередной бессонной ночи.

Но, кроме прочего, профессор Чеморгин не был живым собранием всех наук. Он абсолютно не знал алгебру, геометрию, физику и биологию. Эти науки не поддавались ему только потому, что профессор Чеморгин не ставил своей задачей их изучение. Примером тому служила химия — естественная наука, которую тот знал на отлично.

Но таким профессор Чеморгин явился нам недавно, а до некоторых пор натура его представлялась другой, что не выносило на второй план свойственный ему темперамент. Ближние ощущали на себе, что профессор Чеморгин — это страшная смесь меланхолика и холерика. Человек, который после попытки разумно доказать свою точку зрения мог легко первым пойти в рукопашную, а после подолгу жалел оппонента. Он знал границы разумного, но это не значит, будто профессор Чеморгин стремился за них не выходить.

За все годы человек этот оставался уникальнейшим проявлением психологической закрытости, завязывая дружбу лишь с немногими. Первым из тех «немногих» безусловно стал Ситников Вениамин Николаевич, он же Веник, он же просто Ситников. Их знакомство произошло несколько лет назад.

Обосновавшись в кабинете географии, Веня за пять минут до урока истории усиленно повторял материал по периоду советско-финской войны. Учитель его, Александра Николаевна, прослыла в слухах, плавно переходящих с третьего на второй этаж, требовательной и эксцентричной. На входе в класс у опоздавших она могла спросить всё что угодно, вплоть до даты основания города Грозного (1818). Так получилось, под гнётом обстоятельств Ситников совсем потерялся в датах, потому как с трудом вспоминал и год основания Москвы. Итогом стало получение целого параграфа на пересказ.

Он пытался хоть как-то поднять свой средний балл, равный двум целым двадцати пяти сотым, всеми силами пытался, но одно лишь название линии Маннергейма, которую Веня сначала назвал «линией Маннерейма», затем «линией Маннермаера», вызывало в нём ужас и уныние.

Рядом с Ситниковым сидело ещё двое опоздавших. Вместе они заняли первую и вторую парты. Здесь, как выяснилось позже, и сидел профессор Чеморгин, а Веня, сам того не понимая, подписал своё согласие на получение пятёрки по истории. Профессор Чеморгин выбил место на второй парте в страшной борьбе среди тридцати человек, четырнадцать из которых носили очки.

Обладая средней степенью астигматизма приблизительно 4 D, он смог доказать, что видит хуже девятерых; среди непобеждённых конкурентов оставались отличники и те люди, которые помимо плохого зрения вдобавок плохо слышали.

Сам профессор Чеморгин, как уже оговаривалось, не входил в число отличников. В теории он мог получить золотую медаль, правда, не знал, зачем она ему нужна. Его целью была региональная олимпиада и заметность в глазах работников университета, а всё остальное уходило на второй план. На региональную олимпиаду по истории он в будущем попал, после чего, сочтя выполненным долг, к которому стремился, загубил в себе историка и окончательно ушёл в лингвистику.

Пока что, в те годы, на благо Ситникова профессор Чеморгин оставался историком. В толпе его различали просто. Пиджак профессора Чеморгина вместе с шерстяной курткой составлял единый и до боли знакомый домашний халат. Не хватало только домашних тапочек. «Их же нельзя носить в таких местах», — подумаете вы. И крупно ошибётесь. Профессор Чеморгин носил тапочки по субботам в знак протеста за здоровый сон и поддержки психического состояния учащихся.

Войдя в своём пиджаке-халате, профессор Чеморгин сразу направился к завоёванному в долгой борьбе месту и был неожиданно удивлён оравой сидящих. Притом двое из трёх ему были совсем не интересны, взгляд оставался прикован лишь к Ситникову, занявшему место профессора Чеморгина.

— Что читаем? — проявил интерес историк.

— Советско-финская война… Вам до неё ещё учиться и учиться, молодой человек, — говорил Ситников, прекрасно понимая, что, если не исправит нависающую над ним академическую задолженность, учиться и учиться будет он.

— Советско-финская… Горилов, Данилов?

— А?

Профессор Чеморгин отошёл на два шага назад к доске.

— Авторы учебника. Эх… А… — последний звук профессор Чеморгин растянул до бесконечности, уводя в небеса. Он прочищал очки. — «30 ноября 1939 года началась советско-финляндская война. Части Красной Армии начали военные действия против Финляндии в расчёте на быструю победу. Однако война приняла затяжной характер». Я должен полагать: страница четыре, параграф двадцать?

Информация пронеслась над головой Ситникова фоном, потому как прозвучала по-научному сухо. Но, оглядевшись и поняв, что, кроме троих человек и профессора Чеморгина, класс пустел, Веня заметил оторопелые взгляды товарищей по несчастью.

Ситников высунул голову из учебника и тут же засунул обратно. Информация, произнесённая профессором Чеморгиным, совпадала со страницами учебника слово в слово.

— Ты что… знаешь?

— Тебе дать развёрнутый комментарий с анализом? Всё-таки одним рассказом на уроке истории ты не отделаешься.

Часы над ухом Ситникова продолжали свою симфонию.

— Так у нас десять минут!

— Уже девять. Поехали. — В том-то и проявлялась сущность профессора Чеморгина. — Во-первых, брысь с моего места.

Дважды повторять не пришлось. В качестве преподавателя профессор Чеморгин не жалел никого. И если ему в голову приходило выдать какой-либо материал, он выдавал его до першения в горле, пусть днём будет сидеть, а к вечеру сляжет, согнувшись и выдохнув, словно биатлонист. А затем… Понеслась.

Надо понимать, что любой предмет в прочтении профессора Чеморгина отличался крайней степенью энтузиазма лектора. Материал девятого класса он со спокойной душой выдавал шестиклассникам, мотивируя это необходимостью в будущем всё равно изучить требуемое, а уж когда — роли не играет.

Тем не менее в случае с Ситниковым профессор Чеморгин сразу понял всю плачевность положения. Его задачей стало выдать хоть что-нибудь, дабы «Сороковые, роковые, военные и фронтовые…» окончательно не прибили человека к земле. Ситников боялся. Профессор Чеморгин боялся не меньше, но в несколько другом смысле. Задача состояла в нахождении контакта с учителем. Тот же Данилов только теперь вместе с Арсентьевым сильно подвели профессора Чеморгина, когда в пункте два о деятельности Негласного комитета на пятнадцатой странице написали, что главным результатом его работы изначально должно было стать ограничение самодержавия.

Против этой строки профессор Чеморгин ничего не имел, но учительница его спохватилась на весь класс во время устного ответа, после чего профессору Чеморгину пришлось опустить строчку, словно той и не существовало. Правда, дело своё профессор Чеморгин не оставил и, совершив налёт с учебником на лестнице, доказал учителю правоту, заодно исправив оценку четыре на чистую пять.

Поначалу он очень сильно беспокоился по поводу методики преподавания. Но и к тому моменту люди начали замечать изменения в профессоре Чеморгине. Внезапно открывшись миру на два года, профессор Чеморгин вновь ушёл в глубину себя. Те два года навсегда отразились в истории школы как золотая пора. Известная фигура тогда участвовала в трёх олимпиадах параллельно. А потом внезапно пропала. Позже Ситников узнал, что в годы самого начала учёбы профессору Чеморгину и так приходилось непросто, а новый профессор Чеморгин по уровню замкнутости превосходил все прежние ипостаси себя. Он занимался перепрофилированием. Что из этого вышло…? Вышло удивительное дело.

Пока же профессор Чеморгин разъяснял причины, события и итоги советско-финляндской войны. Ему была свойственна живость речи, которой он научился у радиоведущих. В голове профессора Чеморгина не создавалось вакуума. Ситникову, с которым тот и разговаривал, оставалось хлопать глазами. И всё же профессор Чеморгин дал Вене немного роздыха за две минуты до звонка, начав рассказ про Московский мирный договор.

— Куда хочешь поступить, Веня?

— А…? На адвокатуру. — Этот вопрос несколько выбил Ситникова.

— А что из главного должен уметь адвокат?

— Из главного… Ну, хорошо слушать и быстро бегать.

— Сейчас на пределе возможностей выполнишь первое, и второе не придётся делать, поверь. Так что вперёд и с песней!

По окончании перемены группа из трёх человек удалилась в кабинет истории напротив. «Вот так счастье нам подвезло», — говорили двое идущих позади, и Ситников был с ними солидарен. Перед ним точно сидел по меньшей мере участник и победитель городских олимпиад, один из тех людей, благодаря которым школа являлась лучшим образовательным учреждением города на протяжении многих лет.

Профессор Чеморгин попросил Ситникова не только пересказать полученный материал, но и дать оценку. Двух-трёх предложений хватит. Оглянувшись, Веня увидел профессора Чеморгина, беседующего с одноклассниками через парту. Речь его особо пылкую заглушил шум звонка. Для Ситникова начался страх божий воочию. История.

Теперь в голове Ситникова значилось не только страшное название «линии Маннергейма», но и то, что ударение в названии линии ставилось на первый слог. И когда даже учитель Александра Николаевна ставила ударение неправильно, Веня знал истину. А научила истине персона, за девять минут возымевшая авторитет в его глазах.

Веню, ожидаемо, вызвали к доске. Здесь даже не важно, о чём говорил профессор Чеморгин. Важен здесь ответ Вени. И тут понеслась…

— Советско-финляндская война 1939—1940 годов началась из-за отказа Финляндии уступить СССР часть своей территории. Основной причиной войны являлась близость финляндской границы к Ленинграду. Поводом к войне стал артиллерийский обстрел территории СССР со стороны Финляндии, которого, по всей вероятности, в реальности не было…

Ситников тараторил без умолку. Его знания разносились на смежные кабинеты географии и русского языка. Благо, говорил он недолго и быстро выдыхался. Слышал ли этот триумф профессор Чеморгин? Конечно, слышал. Слышал весь класс, слышала соседка по парте, которая на фоне остальных выделялась прибалтийскими корнями и светлой кожей. «Вот даёт парень, чего хоть нашло?» — тихо шепнула она профессору Чеморгину. «Держу пари, это мой знакомый… В последнее время он сильно интересуется твоими родственниками».

Закончив рассказ, Ситников ощутил, будто бы исповедался. Ушёл он, безусловно, с пятёркой, развёрнуто ответив на все вопросы. Правда, сильно перенервничал и забыл имя профессора Чеморгина.

Очутившись на первом этаже, Веня разглядел географию в расписании и помчался на следующий урок того класса. Он встретил фигуру в пиджаке-халате ровно там, где и ожидал увидеть, — на входе в коридор возле кабинета информатики. Ситников буквально выхватил из толпы профессора Чеморгина. Проходящие наверняка приняли их за родных братьев.

У обоих округлились глаза. Одновременно с выдохом профессор Чеморгин улыбнулся.

— Парень, ты кто вообще такой?

— Хах… Я слышал твоё выступление. Надо же так сильно кричать… Илья Чеморгин, будущий доктор исторических наук, — с годами он говорил не иначе, но сменив «исторических» на «филологических».

— Значит, профессор? Я Веня Ситников. Встретимся после школы?

Так и началась их дружба.

Глава 3

— Сейчас мне хотелось бы заострить ваше внимание на наречиях «vorhin» и «vorbei». Первое не имеет аналогов в русском языке, оно ссылается на действие, которое произошло в промежутке более нескольких минут, но в тот же день. Между «только что» и «недавно». Например: «Ich habe die Musik vorhin im Geschäft gehört». — «Недавно я слышал музыку в магазине». «Vorbei», друзья мои, само по себе означает проходящее… Господи… Кому я это всё рассказываю? В контрольной встретите пропуск в конце или пропуск перед запятой — пишем «vorbei», не встретите — пишем «vorhin». Это ясно?

— Ясно…

— С таким успехом «vorbeibenehmen» нам только снится…

Лестничный пролёт с третьего по четвёртый этаж оказался полностью занят. Разложив на ступенях бабушкины платки, здесь сидели многочисленные представители Республики Коми. Там, откуда они прибыли, в некоторых школах первым изучался финский язык, вторым — английский. Но, переехав в этот город, все они неожиданно столкнулись с немецким языком в качестве второго иностранного.

Некоторые учились в девятом классе, и перед профессором Чеморгиным стояла задача выдать им материал за девятый класс, обходя стороной пятый, шестой, седьмой и восьмой. Он стоял в своём бархатистом халате, перебирая страницы личных записей. К нему пришли ученики консервативных учителей.

— Как говорится: «Ordnung muss sein». Кстати, проспрягайте-ка мне глагол «sein». Это важно.

— То есть каждый знаток немецкого должен знать спряжение глагола «sein»? — с некоторой иронией донёсся голос свыше.

Чеморгин поднял голову, улыбаясь самую малость.

— Ich bin, du bist, er/sie/es ist, wir sind, ihr seid, sie sind. Ich war, du warst, er/sie/es war, wir waren, ihr wart, sie waren. Радуйтесь, что в вашу программу не включён первый футур. Хотя лично меня это очень огорчает.

— А почему вы не поставили артикль перед «Geschäft»? — донеслось с лестничной площадки. — Там же нужен артикль «das».

— Во-первых, не «das», а «dem», дательный падеж. Можно задать вопрос к существительному: «Wo hast du die Musik gehört?». Пошло «Wo», это Dativ. Вспоминаем падежную таблицу для среднего рода: «das», «das», «dem», «des». Во-вторых, я слил его с предлогом. Было «in dem», получилось «im». Хотя согласен, сделал глупость. Без знания падежей вам так лучше такого не совершать. А потом, поверьте мне, вы даже не будете задумываться, как говорить, какой падеж ставить.

— Потом… — подхватили несколько. — Только когда это «потом» наступит…

— Нужно очень сильное чувство привязанности к людям, которые говорят на каком-либо языке, чтобы захотеть самому на нём говорить. Например, я серьёзно занялся немецким языком, когда влюбился в немку.

Подобное откровение от такого серьёзного человека, как профессор Чеморгин, шокировало немало сидящих. Улыбка его растянулась ещё шире. Профессор Чеморгин всем телом облокотился на стену у двери и затянул наизусть какую-то из вечных поэм Генриха Гейне.

Saphire sind die Augen dein,

Die lieblichen, die süßen.

O, dreimal glücklich ist der Mann,

Den sie mit Liebe grüßen.

— Слышал историю, рассказанную исследователями одного из африканских племён, там, где даже ближние соседи разговаривали меж собой на разных языках, более чем на десяти. У одного из жителей тех земель спросили: «Как вы выучили столько языков?» Он ответил им: «Как это выучил? В каком смысле?» Они: «Ну, с чего начали? Вы же не сразу научились говорить на языке соседей?» Он: «Нет, вы не понимаете. Для того чтобы заговорить с жителями соседнего племени на их языке, я должен выйти за пределы своего, пересечь реку, увидеть природу того племени, увидеть людей того племени. И тогда я смогу говорить с ними на их языке».

Но рассуждения профессора Чеморгина прервала открывающаяся дверь. Через сорок две секунды и не меньше перед ним появился Ситников. Как обычно, стоял он с сумкой, перекинутой через плечо, и слегка уставший.

— Профессор! Я обзвонил пять квартир, на пятый раз впустили. У тебя тут что, домофон отключён?

Но тут Ситников поднял глаза выше. Там сидело больше пятидесяти человек, профессор Чеморгин не сказал ни слова. Веня от такого столпотворения аж закашлялся.

— Вы ещё не закончили?

— Kon’nani mo bon’yari shite ite, nani mo kangaerarenai n da. Dakara, hotte oite kure.

Всё равно ничего не пойму, не пытайся. Я сладости принёс. Те самые, тобой заказанные, — протянул почтовую посылку, выпущенную эстонской таможней, Ситников.

— Drop?

Веня довольно кивнул.

— Так, на выход, товарищи! Встречаемся через два дня.

Когда эта орава сбегала с лестницы, бедные были соседи. Ситников прижался к стене в ожидании прохода толпы с кучей тетрадок и учебников. В будущем профессор Чеморгин думал оформить на Ситникова доверенность. Это было бы лучше, чем каждый раз давать ему сим-карту, к номеру которой привязана электронная подпись.